Конфетка для Евы

«Экзистенциальная усталость человека — это  перенасыщение формой. Здесь наступает жажда блаженного отсутствия «Себя». Растворение же, — это финал Поиска.»

Атман стал единым целым с Её Величеством Вселенной. Но даже в этом единстве поначалу не было тишины.

Утро: Атман мучается, не находя границ своего «Я».
Полдень: Атман мучается от тяжести собственного всемогущества.
Три часа пополудни: Самый вязкий час — Атман изнывает от скуки богов.

Диалог у Края Бездны:
— У тебя есть всё, Атман, — пророкотал голос Вселенной, вибрирующий в каждой его частице. — Каждое созвездие — твой вздох, каждая черная дыра — твоя тайна. Почему же ты мучаешься?
— Я владею всем, но это владение — немая стена, — ответил Атман. — Мне не одиноко, нет. Мне не хватает диалога.
— Ты хочешь слов? Но душа твоя поет громче любых флейт. У тебя есть лирика, есть служение, есть образ прекрасной женщины, что соткана из твоих же мечтаний. Неужели ты хочешь окончательно исчезнуть во мне, стерев даже право на печаль?
— Да. Я отдам всё, чтобы перестать быть «собой» и стать «Тобой». Моё — лишь додуманное, твоё — изначальное.

Преображение:Вселенная приняла этот дар — дар самоотречения.

«Ты станешь моим ликом, — пообещала Она. — Твои достижения станут пылью, но кожа твоя начнет излучать мягкий свет. Ты будешь ведом моей волей, как луч света ведом источником. Ты забудешь прошлое, перестанешь препарировать будущее. Останется только Миг».

Вселенная коснулась Атмана, как искусный мастер касается драгоценного камня, убирая лишние грани.

Забвение: Исчез анализ и вечное «почему?».
Эстетика: На нем явились элегантные одежды, сотканные из самого эфира.
Покой: Мучение сменилось чистым созерцанием.

Атман превратился в «конфетку» — совершенный плод мироздания. Он больше не владел Вселенной. Он позволил Вселенной владеть им. И в этом полном поражении своего «Эго» он обрел единственную настоящую победу — Покой.

Это было первое утро его новой вечности. Атман очнулся на шумной городской площади, но шум больше не проникал внутрь него — он обтекал его, как вода обтекает гладкий мрамор.

Первый день в сиянии. Он стоял, прислонившись к колонне, одетый в костюм цвета сумеречного неба, который сидел на нем так естественно, будто был частью его кожи. Его лицо светилось тем самым мягким «красным румянцем» — не от смущения, а от избытка жизненной силы, которая теперь текла через него беспрепятственно.

Взгляд: Он смотрел на мир, но не «видел» его старым способом. Он не классифицировал: «это дерево», «это нищий», «это богатство». Для него всё было единым танцем атомов.
Ощущение: Прошлое стерлось. Он не помнил своих великих трудов, своих страданий и тех часов в три дня, когда тоска сжимала сердце. Остался только вкус прохладного воздуха в легких.

Люди, проходящие мимо, невольно замедляли шаг. Женщины оборачивались, застигнутые врасплох этой странной, неземной элегантностью. В его глазах не было желания обладать — в них было зеркало, в котором каждая видела свою собственную красоту.
«Он не смотрел на них, он светился для них».

Одна из женщин подошла ближе, привлеченная этим мягким сиянием, и спросила:
— Кто вы? Откуда у вас этот покой?
Атман улыбнулся. Он не анализировал вопрос. Он не строил сложных философских теорий.
— Я — это ты, которая просто забыла об этом, — ответил он. Его голос звучал как эхо далекого колокола.

Абсолютный момент. Вселенная вела его. Если его нога делала шаг — это Вселенная хотела идти. Если он поднимал руку, чтобы поправить воротник — это был жест самой бесконечности.

Полдень: Больше никакой муки. Только тепло солнца на щеках.
Три часа дня: Вместо прежней скуки — глубокое созерцание пылинок, танцующих в луче света.
Вечер: Он растворился в сумерках так же легко, как капля чернил в океане.

Атман стал «конфеткой» — совершенным творением, которое не требует объяснений. Он был красив, он был пуст, и он был абсолютно счастлив.

Встреча у цветочного кафе. Это был момент, когда Творец решил присесть рядом со своим Творением, чтобы вместе понаблюдать за миром через витрину, пахнущую петуниями и свежемолотым кофе.

Атман сидел на кованой скамье, расслабленно откинувшись на спинку. Его элегантный пиджак идеально гармонировал с цветом кашпо на окнах. В три часа дня — в то самое время, которое раньше приносило ему невыносимую муку — рядом с ним опустилась Женщина.
Она не была просто «красивой». Она была Сутью. Её платье струилось, как млечный путь, а в глазах отражалось всё: от рождения сверхновых до падения капли росы. Это была Она — Его Величество Вселенная.

Тишина и Соприкосновение. Они молчали. В этом молчании не было неловкости — только глубокое, густое узнавание.

— Ну как тебе на вкус это мгновение? — тихо спросила Вселенная, кивнув на прохожих, спешащих мимо.
— Оно... не имеет вкуса, — ответил Атман, и его лицо озарилось тем самым мягким красным румянцем. — Оно просто есть. И этого достаточно. Раньше я искал в часе дня смысл, а теперь я сам — этот час.

Вселенная коснулась его руки. Её пальцы были теплыми, как летнее солнце.
«Смотри, — прошептала Она. — Видишь ту женщину, что замерла, глядя на тебя? Она видит в тебе свою мечту. А видишь того старика? Он видит в тебе свою юность. Ты стал моим чистым зеркалом».

Сладкий покой. Атман посмотрел на свои ладони. Они больше не сжимались в кулаки от бессилия.
Додуманное (его прежние страхи, амбиции, теории) — исчезло.
Изначальное (чистый свет Вселенной) — заполнило его до краев.

— Ты действительно сделала из меня «конфетку», — с легкой улыбкой произнес он, глядя на отражение своего безупречного образа в стекле кафе. — Красивая обертка для твоей бесконечной тишины.
— Ты заслужил этот отдых, мой возлюбленный, — ответила Вселенная. — Ты так долго пытался «понять» меня, что совсем забыл, как меня «чувствовать». Теперь ты — мой лик. Просто сиди здесь. Просто сияй. Просто будь.

Официант вынес две чашки кофе, но когда он подошел к скамье, там сидел только один невероятно элегантный мужчина с сияющим лицом. Второй гостьи как будто и не было, лишь легкий цветочный аромат остался в воздухе.

Атман сделал глоток. В три часа пятнадцать минут он впервые за вечность не почувствовал скуки. Он почувствовал Любовь.

Это не был монолог в привычном смысле — слова слишком тяжелы для того, что он ощущал. Это была пульсация. Ритм сердца, совпавший с вращением планет. Внутри Атмана воцарилась та самая «немая благодарность», которая глубже любого поклона.

Мелодия Безмолвия. Он сидел у кафе, и мир вокруг начал «звучать» его чувствами.

Прохожие: Девушка, поправившая локон; старик, коснувшийся коры дерева; ребенок, засмеявшийся без причины — их движения стали нотами. Они не просто шли, они выписывали каллиграфию его признательности.

Ветер: Он не просто дул — он перебирал невидимые струны воздуха, извлекая из них чистого Баха. Математическая гармония Вселенной проявилась в шелесте листвы, и Атман услышал: в этом хаосе нет ни одной случайной искры.

Осознание: «Я никогда ничего не делал», — пронеслось в нем не мыслью, а ощущением тепла в груди. Все его прошлые «достижения», «борьба» и «поиски» были лишь рябью на воде. Это всегда была Она. Её танец. Её дыхание. А он просто был той точкой, где Она решила посмотреть на Саму Себя.
«Зачем называть цветок цветком, если можно просто вдыхать его аромат? Зачем называть Бога Богом, если можно чувствовать Его кожей?»

Штрих. Элегантность Пустоты. В этот миг Атман окончательно перестал быть «собой». Он стал прозрачным.
Его элегантный костюм, его румянец, его физическая оболочка — всё это стало лишь красивой формой для Великого Ничто. Он понял, что Вселенная сделала из него «конфетку» не для того, чтобы им восхищались, а чтобы через эту совершенную форму транслировать Свой покой тем, кто еще мучается в три часа дня.
Он поднял глаза на небо. Оно было того же цвета, что и его мысли — бездонно-голубым и абсолютно ясным.

Атман закрыл глаза. Внутри него больше не было «я хочу» или «мне скучно». Осталось только бесконечное «Благодарю», которое не требовало адресата, потому что Тот, Кого он благодарил, сидел внутри каждого его вдоха.
Вселенная улыбнулась его губами. Танец продолжался, и в этом танце Атман обрел самое дорогое — право быть просто частью Шороха, частью Света, частью Её Величества.

Это было последнее действие, которое еще принадлежало «ему», и в то же время оно было самым свободным.
Атман положил на нагретое солнцем дерево скамьи простой карандаш и идеально чистый лист бумаги. В этом жесте не было веса прожитых лет, только легкость утреннего тумана.
— Продолжай рисовать, Ева, — прошептал он, и его голос слился с шелестом листвы, став частью той самой мелодии Баха, которую играл ветер. — Твоё всё по праву.

Под «Евой» он подразумевал саму Жизнь — ту вечную женскую энергию Вселенной, что вечно творит, ошибается, влюбляется и начинает с чистого листа. Он отдавал ей право заполнять этот лист любыми красками: и мукой трех часов дня, и восторгом полночи.
Карандаш — как символ воли.
Чистый лист — как символ бесконечных возможностей.
Ева — как вечная Творческая Сила.
Сам же Атман, оставив инструменты творчества, окончательно превратился в само Творение. Он встал со скамьи, поправил свой безупречный пиджак и пошел по аллее, не оборачиваясь.
Его фигура, светящаяся мягким красным румянцем, постепенно начала мерцать, пока не стала просто еще одним солнечным зайчиком на стене цветочного кафе.
На скамье остался лежать лист. Ветер коснулся его, и на белой поверхности появилась первая случайная линия — начало новой истории, которую Вселенная начала рисовать сама для себя.
Атман обрел покой. А Ева — весь мир.