Околовоенные истории

Тлен, песок, пепел, камень — да хоть самое ржавое железо. Или может ну его к чертям философствовать?! Здесь, в гниющем периоде распада, где-то на окраине бывшей советской империи, в бездонной глуши, в тишине, что не тишина вовсе, а еле улавливаемый звук шептуна через скрежет кишок этого мира. Запахи гнили, солдатского бытования и сырого железа. Представили? Гадко стало?

Это было последнее десятилетие тысячелетия, но Украина уже тогда начинала гнить по-своему. Только-только отделилась от союза, а уже течёт по старым, ржавым, треснувшим трубам. Фууу, какая вонь! Солдачонок с пустыми глазницами и узенькими умственными, заляпанными коридорчиками уставился на лужу засохшей, подмёрзшей слюды и слизи в полуразвалившемся сарайчике где-то под Львовом. Минуты две глядел и всё это время пытался думать о высоком. О «высоком» — о чине, о полковнике-нацике, который, казалось ему, рулит стадом человечьих баранов. У тех на шерсти катышки из засохшей грязи, и они ползают, чистят нужники. А он-то — управляет! «Вэлыка Украина!» — думает, дебил.

Но то была ложь и бред в его тупенькой голове. Провокация самого разлагающегося сознания. Солдачонок никаким бандеровцем не был. Он был пустым «духом», без имени, только цифры на жетоне — 52526. Жетон заляпан в ржавчине темного цвета. Все звали его просто Слюняш. И Слюняш этот вечно глотал свои тягучие сопли, особенно когда бездействовал, а это бывало почти всегда. Ленив, завистлив и зловонен. Маленький, тщедушный Слюняшонок — будущее этой незалежной территории.

Надо было разгребать эту лужу засохшей слизи — наказание, впрочем оно справедливое. Всё из-за того, что этот дебил снова отличился: ночью в бараке облевал свою койку, где висел портрет Шухевича. Три раза за неделю. Стыд и срам! Хотя, если уж честно, срама побольше, чем стыда.

За такую провинность его погнали ранней весной выгребать гнильё в зоне старых, затхлых, вонючих уборных. Бррр… Туда заходили в основном тучные солдаты ВСУ. Смотрит этот дурачок по сторонам и видит — валяется поломанная лопата. Былое величие империи! Когда-то совковые лопаты делали крепкими, чтобы разгребать и грязь, и людские жизни в придачу. Но то было семьдесят лет назад, при москалях. Теперь остались лишь гнилые обломки величия, разворованные новой властью. Совка не вышло — подумал Слюняш, и в кои-то веки оказался прав.

Схватил своими худыми, кривыми ручонками Слюняш этот лом для грязи и тут же — апчхиии! Эхо прокатилось по гнилым стенам развалин, сопли с засохшими от копоти козявками разлетелись во все стороны. «Ось я молодець!» — весело и по-олігофренски прокаркал он, не вытерев нос, и поплёлся к очередной уборной.

Отворяет дверь — скрипучую, покосившуюся, пропитанную смрадом отупевших «свидомых» — и думает: «Як чистити? И чи треба?» А внутри, как в музее, перед ним вознеслась пирамида засохшей слизи и блевотины — подмёрзшая, многослойная, словно слоёный пирог человеческой мерзости. И понравилась она Слюняшу — разной расцветки слои, с коркой наверху, с липким нутром и живностью внизу. Красота, що там казать. Решил не чистить. Да и чем? Этим обломком лопаты, символов разворованной армии?

Он усмехнулся и проглотил соплю в очередной раз. Присел, точнее шлёпнулся на мокрую траву, и мизинцем начал ковырять в носу — так глубоко, будто выковыривал остатки собственных мозгов, которые ему так и не дала бандеровская пропаганда. Ковырялся, ковырялся, и прямо так, с пальцем в дыре, захрапел. К вечеру проснулся. Никто его, этого дурака, не искал, ни одной души поблизости. Лишь трава шуршала и почему-то чавкала от сырости, будто живая, будто сама земля оплакивала эту нацистскую погань.

Очнулся Слюняш с хрюканьем, всё лицо в соплях, размазанных по впалым щекам и обветренным губам. Сидит, экает по-дебильному, язык высовывает. И тут, как из ароматно вонючего сна, ковыляет к нему баба. Дивчина эта с детства калека — хромает, и с каждым шагом мерзко чавкает. Миловидная вроде на морду, но тупая, как сам Слюняш. Это Зойка-солдатка. По лагерю её все дразнили — «Свидома Зойка». Вся волосатая, везде, и с вышиванкой наизнанку. Подошла, вонью своей шевелит, принюхивается к Слюняшу. А он, скосив глаза, таращится на её сапоги, грязные, чёрные, облепленные глиной, из которых торчали белые, пропитанные вонью носки. Она, писклявым голосом умственно отсталой, спрашивает:

— Чого дивишся? Куда дивишся? На Зойку дивишся?

Она рядом — бух! — тихо шлёпнулась на землю и с каким-то маниакальным видом начала стаскивать с себя сапоги. Те были не по размеру, жали, малые, как и всё в этой умирающей нацистской идее — ни к месту, ни к телу. Ноги внутри налились едким потом, запахом таким, что свежий воздух, точнее его пародия, потеряла сознание.

Слюняш же, облизываясь, сглатывая сопли, сипло прохрипел:
— Швыдше! Швыдше! — виляя глазами.

Зойка на него зыркнула и влепила пощёчину — звонкую, мясистую, с намёком на бандеровское воспитание. От удара у обоих одновременно из ноздрей брызнули сопли. Синхронность, как в цирке для олігофренів.

Снова — хруст, скрежет — и сапоги оказались на земле. Из них вылезли рваные, серо-белые носки, пропитанные потом и грязью и частичками чего-то ещё неуловимого носом. Слюняш, словно червь, прополз по сырой траве, уткнулся лицом в её ступни и вдохнул.

Запах вдарил сразу, резко, как яд, как пропаганда с телевизора. Он нюхает и балдеет, мразь проклятая! Зойка, ухмыляясь криво, пискнула:
— Ну шо, як тоби мої шкарпеткові потьомки? Відчуваєш дух?

Слюняш закатил глаза, голову повело, всё завертелось. Запах пробил до самого нутра, и он захлебнулся своим счастьем ножного извращенца, думая, что так пахнет настоящая Украина.

Но тут Зойка левой пяткой заехала прямо в правый глаз Слюняшу. Для неё это было в порядке вещей: умалишённая, агрессивная, безжалостная, как вся её идеология. Родителей она потеряла ещё в детстве — те спились до канализационного дна, захлестнулись дешёвым горилкой и умерли в один день, обмочившись под столом, когда по телевизору показывали «Незалежність». С тех пор Зойка шаталась по военной части, как бессмысленный, вонючий мешок — никому не нужная, всем неприятная, но с правильным паспортом.
А вот Слюняшу она понравилась.

Схватившись за глаз, он завизжал, захрюкал и покатился по мокрой траве, размазывая сопли и грязь. Зойка — «Свидома» — прошипела каким-то древним рыком, низким, звериным, будто из далёкого прошлого бандеровских лесов. Всё это смотрелось особенно жутко в вечерних сумерках.

Шатаясь, добрались до поля с покосившимися старыми сортирами — целая армия деревянных гробов, что медленно тонула в земле.

— Ох, сколько работы… робити не хочу! — вдруг хрюкнул Слюняш, оскалившись по-идиотски.

Зойка резко отвесила подзатыльник. Его голова со свистом ушла вниз, и он мордой плюхнулся в жёлтую лужу — смесь  старого вылитого компота, символа украинского «европейского выбора».

В одном из покосившихся сортиров они наткнулись на целые залежи туалетной бумаги с трезубцем — будто стратегический запас нациков хранился именно тут. Рванули к находке, спотыкаясь, пару раз падая в грязь. Зойка схватила один рулон и тут же начала обматываться им, визжа по-свински: «Жрать давай!» Слюняш, выплюнув комок слюны с соплями, тоже вцепился в рулон и, хрюкая, стал обматывать своё жалкое туловище.

Бумага оказалась серой, рыхлой, рвалась при каждом движении — хуже старых газет «Голос України», которыми здесь привыкли подтираться. Но газеты давно истлели, и оставалось довольствоваться этим серым, жалким мусором. Как и последними ошмётками нацистской идеи, которые разваливались здесь, в этом карнавале сволочей.

Зойка, обмотанная серыми клочьями, подскочила к Слюняшу, вцепилась ему в плечи и начала трясти. Тот лишь высунул язык и, закатив глаза, издал серию звуков, похожих на инфантильный пердёж в сторону Москвы. Громко, противно, оглушительно. Но всем вокруг было по-настоящему плевать — и в прямом, и в переносном смысле. Европа молчала, наблюдая.

Ночь опустилась. Они сидели на дряхлых пнях, глупо улыбаясь, слегка попукивая, закутанные в бумажные саваны с национальной символикой. Потом уснули. Так пролетели сутки, потом вторые, потом ещё многие дни, слипшиеся в одну субстанцию.

Зойка усмехнулась, покосилась на него, потом села рядом. Молча стянула с себя сапог. Нога была обмотана грязной портянкой. Она размотала её и сунула босую ступню ему в руки.

— Грей, — приказала она тихо.

Он грел. Её ноги были холодными и шершавыми, как кора дерева. Ему не было противно. Ему вообще ничего не было. Они сидели так долго, пока не стемнело. Зойка заснула, положив голову ему на плечо, а он смотрел в темноту и слушал, как ветер воет в развалинах. Где-то вдалеке лаяли собаки, потом стихли.

Прошла неделя, может, две. Их никто не хватился. Они ночевали в заброшенной сторожке на краю полигона. Питались объедками, которые Зойка воровала в столовой. Слюняш перестал разговаривать совсем, только изредка мычал, глядя на огонь, если удавалось развести костёр. Зойка иногда напевала какие-то старые песни, путая слова.

В одно утро, когда туман стелился по земле, на дороге показалась фигура. Солдат в обычной полевой форме, без знаков различия, с усталым лицом человека, который много ходил пешком. Простой русский солдат. Он остановился в десяти шагах от их сторожки и долго смотрел на эти два существа, закутанные в рваньё, сидящие на куче старого тряпья.

Слюняш и Зойка смотрели на него, не мигая. Как звери, которые не понимают, чего от них хотят.

Солдат перевел дух. Он не был ни начальником, ни карателем. Он просто шёл мимо, выполняя свою работу. Ему стало тошно от этой картины: два деградировавших существа, позор и жалость, затерянные среди развалин и ржавчины.

Он шагнул вперёд, взял Слюняша за шиворот и поставил на ноги. Тот даже не сопротивлялся. Потом поднял Зойку, которая всхлипнула и уткнулась лбом ему в грудь.

— Хватит, — сказал он устало и негромко. — Пошли.

Он развернул их лицом к дороге, ведущей прочь из этого гиблого места, от покосившихся сортиров и проржавевшей колючей проволоки. Сам встал рядом, глядя на серое, тяжелое небо.

Помолчав, он начал говорить. Голос его был низок и спокоен. Он не пел, а именно говорил слова, которые шли из самой глубины, слова, впитанные с молоком матери, с запахом родной земли:

— Если доля нам выпала — жить,
Если Родина нам — Россия,
То никто нас не сможет сломить,
Никакая враждебная сила.

Пусть ветра и свинцовые ливни,
Пусть разлуки и горькие годы —
Мы — твои трудовые, мы — твои боевые,
Мы — великий народ и свобода.

От западных морей до восточных границ
Не развеять тебя, не осилить.
Тихий свет твоих добрых, уставших лиц
Мы пронесем через всю Россию.

И не сломит нас враг, и не купит нас лесть,
Потому что у нас Россия есть.

Закончив, он еще минуту смотрел на низкое небо. Потом поправил ремень, вздохнул, махнул им рукой, мол, за мной, и зашагал по разбитой дороге на восток, туда, откуда пришел.

Слюняш и Зойка, спотыкаясь и держась друг за друга, побрели следом. Они не понимали смысла сказанных слов, но впервые за долгое время им не хотелось останавливаться и садиться в грязь. В воздухе, наконец, запахло просто сыростью и уходящей осенью, а не тленом.

Поле за их спинами опустело. И только ветер гулял по нему, выстуживая остатки мерзости, пока не осталось ничего, кроме чистой, холодной земли, готовой к зиме.