Наука побеждать. Вчера и Сегодня Часть 2

"В каждой эпохе свой рецепт победы"

Глава 3. Маршал Победы и старый циник

Спор, казалось, зашел в тупик. Суворов клокотал, требуя немедленной штыковой атаки на карту. Наполеон чертил на столе планы грандиозных сражений, стирая их рукавом. Кутузов, прикрыв глаз, делал вид, что дремлет, но чутко ловил каждое слово. Сунь-цзы безмолвствовал, погруженный в свои мысли.

И тут полог шатра отлетел в сторону с такой силой, словно его сорвало взрывной волной. Вошел человек, который не просил разрешения, не спрашивал дороги. Он вошел тяжело, приземлисто, как танк, давящий вражеские окопы. Коренастый, крепкий, с лицом, иссеченным суровой реальностью двадцатого века. Это был Георгий Константинович Жуков.

Он не смотрел на спорщиков. Он сразу уставился на карту, разложенную на столе, ту самую, современную карту с линией фронта, растянувшейся на тысячи километров. В шатре повисла абсолютная тишина. Даже Наполеон, казалось, сбавил тон, почуяв в этом человеке силу, с которой спорить бесполезно — ее либо принимают, либо ей подчиняются.

— Спорите... — глухо произнес Жуков, не поднимая головы от карты. — А под ногами у нас, между прочим, кровь. Четыре года уже. Я слушал ваш разговор. Красиво. Умно.

Он поднял тяжелый взгляд на Суворова.

— Суворов... Ты гений штыка. Но в твое время пушка стреляла на версту, и солдат видел врага своими глазами. Сейчас враг сидит за сотню километров и наводит ракету по спутнику. Твой "глазомер" работает, но его теперь надо умножать на дальность поражения, на спутниковую разведку и, главное, на логистику.

Суворов попытался вставить слово о солдатском духе, но Жуков оборвал его железным голосом:

— Дух — это когда солдат сыт, обут, одет и, главное, твердо знает, что ему не забыли прислать снаряды и патроны. Я Берлин брал не на штыке — я его утюжил артиллерией неделями. Артиллерия — бог войны. Это не отменяет храбрости, но это добавляет ей ума.

Он перевел взгляд на Сунь-цзы.

— А ты, Сунь-цзы... ты прав про обман и про знание. Но твой враг — это армия. А мой враг — это промышленность. Я воевал не с генералами, я воевал с заводами Круппа в Эссене, с Рурским углем. Пока ты будешь обманывать генерала, его заводы будут штамповать новые танки. Надо бить по заводам. По тылам. По базам снабжения. Душить врага, не давая ему дышать металлом.

Сунь-цзы тихо кивнул: «Я говорил: лучшее — покорить армию, не сражаясь».

— Верно, — Жуков кивнул в ответ. — Но не затягивай. Ты же сам учил: "война не любит продолжительности". Это золотые слова. Четыре года — это не война, это... измор. А измор — это когда твой солдат стареет в окопах, а его дети рождаются под бомбежками. Это плохая стратегия.

Взгляд Жукова упал на Наполеона, и в нем мелькнуло нечто похожее на сочувствие.

— Наполеон... Ты хотел одного генерального сражения. "Один удар — и судьба империи". Красиво. Рисково. Но ты проиграл, потому что не подготовил тылы. Дошел до Москвы — и встал. А я дошел до Берлина потому, что за моей спиной стояла вся страна. Эвакуированные заводы за Уралом, дороги жизни, связь. Тыл решил всё.

Он повернулся к притихшему Кутузову.

— Кутузов... Ты умный. Хитрый. Ты переждал. Но ты бы проиграл, если бы за тобой не было пространства. Россия большая — это твой главный ресурс. Но если бы у Наполеона были железные дороги и авиация, он бы тебя догнал. Не все можно пересидеть.

Кутузов прищурился: «А ты бы что делал, Георгий Константинович, с этими... четырьмя годами?»

Жуков помолчал, собираясь с мыслями, и отчеканил, как приказ:

— Я бы спросил себя: что мне мешает победить прямо сейчас? Не армия противника. Армию разбить можно. Мешают три вещи. Первое — разведка. Если я не знаю всех планов врага, я слеп. Второе — логистика. Если я не могу быстро доставить снаряды и подкрепления туда, где они нужнее всего, я хром. Третье — координация. Пехота, артиллерия, авиация, ПВО, сейчас еще дроны — всё должно работать как часы. Если один механизм запаздывает, вся атака захлебнется кровью.

Он обвел взглядом притихших гениев.

— Четыре года — это значит, где-то сбой. Значит, либо разведка врет, либо заводы не успевают, либо генералы воюют по старинке, не учась на ошибках. Я бы не спрашивал "кто виноват". Я бы спрашивал "что именно сломалось и как это починить". Войну выигрывают не гении. Войну выигрывают механизмы. Если механизм работает, победит даже средний командир. Если механизм сломан — проиграет даже Наполеон.

— Ты называешь меня дураком?! — взвился француз.

— Я называю тебя гением, который забыл заготовить для своей армии теплые портянки и валенки, — спокойно парировал Жуков. — Мелочь? Мелочь. А Великая армия замерзла насмерть.

Шатер вновь погрузился в тишину, но на этот раз ее нарушил скрип трости и сухой старческий кашель. В шатер вошел Фридрих Великий, старый прусский король. Он не стал извиняться за опоздание. Короли не извиняются.

Глава 4. Цена победы и голос эпохи

Фридрих Великий, старый, сгорбленный, но с глазами, которые всё еще видели насквозь и своих генералов, и чужих солдат, тяжело опустился в кресло. Он оглядел собравшихся с выражением усталого превосходства.

— Я слышал, вы тут спорите о природе победы, — проскрипел он, постукивая тростью. — О духе, о стратегии, о терпении... Господа, вы льстите войне. Она — ремесло. Грязное, кровавое, но ремесло.

Он усмехнулся, глядя на Суворова.

— Суворов кричит о "чудо-богатырях". Жуков — о механизмах. А я вам скажу: солдат — это машина. Если она исправна, вымуштрована и боится палки капрала больше, чем вражеской пули, — она пойдет в огонь. Если нет — разбежится при первом выстреле. Вся ваша стратегия разбивается о простой факт: человек смертен и очень боится смерти.

— Мои солдаты не боятся! Они за Веру и Отечество! — вскинулся Суворов.

— Твои солдаты боятся тебя больше, чем смерти, — отрезал Фридрих. — Это разные вещи. Я знаю, о чем говорю. Моя армия была сбродом, который я превратил в машины палкой и муштрой.

Он прищурился на Кутузова.

— Я сказал когда-то: "Русского солдата мало убить — его надо еще и повалить". Это не про дух. Это про то, что они так глупы и фанатичны, что не понимают, когда уже пора умирать. Иногда тупость полезнее храбрости.

Кутузов (лениво):

«А я думал, вы это с уважением сказали».

Фридрих:

«Уважение и правда — разные вещи. Я уважаю стойкость. Но я не обманываюсь насчет ее природы.

Фридрих обвел взглядом притихших гениев.

— Вы четыре года наблюдаете за этой войной. Я скажу вам, что вижу я. Я вижу войну, где солдаты с обеих сторон уже плохо понимают, из-за чего они воюют. А это, господа, опаснейшая вещь. Я ещё раньше говорил: "Если бы мои солдаты понимали, из-за чего мы воюем, нельзя было бы вести ни одной войны". Цинично? Да. Но это правда. Солдат воюет, потому что он солдат. Присягнул. Боится дезертировать. Потому что его семья там, в тылу, и за него стыдно.

Жуков (мрачно):

«Ты прав, старик. В сорок первом мы тоже держались не только на патриотизме. Держались на страхе. На приказе "Ни шагу назад". На трибуналах. Это горькая правда, но без нее победы бы не было.

Наполеон попытался возразить про славу Франции, но Фридрих его оборвал:

— Твои солдаты шли за тобой, пока ты кормил их надеждой на славу и грабеж. Как только ты привел их в Россию и сказал "ждите", они замерзли. Потому что надежда кончилась, а страх остался. Четыре года — это слишком долго для надежды. За это время солдат видит столько смертей и грязи, что вера выветривается. И если он всё еще воюет — значит, дезертирство страшнее смерти. Значит, механизм принуждения работает лучше, чем генералы.

Жуков мрачно кивнул, признавая горькую правду.

«И еще... Запомните одну вещь. Самую важную.

Побеждает не тот, кто прав. Побеждает тот, кто остался. Всё остальное — болтовня».

Он уже собрался уходить. Когда полог шатра вновь качнулся, пропуская Фридриха, который уже взялся за трость, как вдруг в проеме выросла плотная фигура в простом кителе. Человек с усами и трубкой, которую он неспешно раскуривал, словно находился не в шатре великих полководцев, а в своем кабинете в Кремле. Вошел Сталин.

Фридрих замер. Суворов, уже открывший рот для очередной тирады, поперхнулся воздухом. Наполеон непроизвольно выпрямился, как на параде. Кутузов приподнял бровь, но не сказал ни слова. Жуков встал, и встал по стойке "смирно".

В шатре стало тесно. Воздух наэлектризовался. Сталин медленно обвел взглядом присутствующих, раскуривая трубку.

— Слышу — шум. Дай, думаю, зайду, — произнес он с легким акцентом. — Интересно, о чем великие умы спорят.

Он сел напротив Сунь-цзы.

— Сунь-цзы. Уважаю. "Если знаешь его и знаешь себя, сражайся хоть сто раз, опасности не будет". Хороший принцип.

Затем его взгляд упал на карту.

— Вы говорите о духе, о маневрах. А я спрошу: где мобилизация промышленности? Где эвакуация заводов? Где работа НКВД в тылу? Где "всё для фронта, всё для победы"? Если этого нет — вы проиграете. Чудо-богатырей кормить надо. Дух на пустой желудок не воюет.

Он повернулся к Кутузову:

— Вы отдали Москву, а я Москву не отдал. Потому что если бы я отдал Москву в сорок первом — всё. Конец.

Сталин встал, подошел к карте.

— Четыре года — это война на истощение. Выиграет тот, у кого ресурсов больше. Промышленных, человеческих, моральных. Враг просчитался. Думал, мы сломаемся. А мы не сломались. Мы перестроили промышленность. Мы научились бить.

Он погасил трубку и направился к выходу, бросив на прощание:

— Войну выигрывают не генералы. Войну выигрывает народ. А генералы просто не должны ему мешать.

Тишина еще висела в воздухе, когда вошел Президент России. Он усмехнулся, оглядев притихших полководцев.

— О, а у вас тут, я смотрю, Иосиф Виссарионович только что был? Чувствуется. Воздух до сих пор наэлектризован.

Он сел во главу стола.

Четыре года... Это не срок. Это — цена. Цена, которую мы платим за право быть собой. За право не гнуть спину. За право решать свою судьбу самим.

Суворов прав: скорость и натиск — это важно. Но сейчас скорость измеряется не верстами, а скоростью принятия решений. Кто быстрее среагировал, кто быстрее подтянул резервы, кто быстрее перестроил производство — тот и победил. Мы научились быть быстрыми. Медленно, с ошибками, но научились.

Кутузов прав: терпение и время — наши союзники. Но сейчас время работает на нас не само по себе, а потому что мы заставили его работать. Потому что каждый день мы становимся сильнее, а враг — слабее. Это не магия, это экономика. Это работа.

Сунь-цзы прав: лучше победить без боя. Но если боя не избежать — надо бить так, чтобы враг забыл дорогу на нашу землю. Мы бьем. Будем бить дальше. Россия сражается за свое будущее, за независимость, за правду и справедливость.

Сталин... (Усмехается) Иосиф Виссарионович был жестким. Очень жестким. Но он понимал главное: победа куется не в окопах, победа куется в цехах, в конструкторских бюро, в головах. Это понимание у нас есть. Мы его не растеряли.

Поэтому, господа великие, я вам скажу так: мы выстоим. Мы победим. Потому что у нас есть главное — единство. Не на бумаге, не в лозунгах. В крови. В сердце. В деле.

А вы продолжайте. История любит умные разговоры. Но решения... (Встает) ...решения принимаются там, где пахнет порохом. И я туда сейчас и поеду. К тем, кто держит небо и землю.

Он встал и вышел.

Жуков поднялся:

— Всё, господа. Спор окончен. Спасибо! Ваш опыт бесценен. В каждую эпоху свой рецепт победы. Он нас услышал. Выводы будут сделаны. Надеюсь.

Один за другим они покидали шатер. Суворов — с восторгом, Кутузов — с мудрым прищуром, Наполеон — с завистью, Фридрих — с уважением, Сунь-цзы — с пониманием, Жуков — с готовностью тут же планировать операцию, завершающую эту войну.

Шатер опустел. Но где-то вдалеке слышался гул — там шла работа. Та самая, ради которой все эти разговоры. Война продолжалась. Победа будет за нами.