Барин. День четвертый и последние...

                Дни с четвертого по седьмой.                               
       И оставался комбат таковым, к великой радости подчиненных, еще целых три дня. С утра проведет развод, и к себе в кабинет. Ружья, наверное, чистить. Или документы руководящие изучать. После обеда отсидит на совещании у комдива, затем по телефону из штаба дивизии задачи передаст, и домой. Красота! Вроде и есть командир, а вроде как и нет его. И партсобрания тоже не было. То ли из-за командирской прострации, то ли из-за полной неясности ситуации, то ли из-за чего-нибудь еще…  И батальон зажил было прежней жизнью, активно претворяя в жизнь решения партии и нового командира. Разучивали песни, тренировались в заправке кроватей, сушили спиленный украдкой где-то у немцев клен …

     Но в субботу, на совещании у комдива, был зачитан приказ Главкома Сухопутных войск о присвоении командиру отдельного батальона связи очередного воинского звания. Согласно занимаемой уже неделю должности. С вручением погон. И с пожеланиями это событие как-то отметить. И уже вечером   новоявленный подполковник в новенькой парадной форме, включая огромных размеров фуражку, при двух за выслугу лет медалях и  куче значков с сияющим академическим ромбиком во главе, стоял на ступеньках у входа в Дом офицеров  и встречал приглашенных офицеров. А в закрытом на спецобслуживание кафе их уже дожидались  накрытые столы. С  водкой, разумеется, хоть и велась тогда с ней безуспешная  борьба. Из батальонных офицеров приглашен был только замполит. С фотоаппаратом, разумеется. Чтобы событие это торжественно запечатлеть…

     Отмечали до утра. С небольшими перерывами для перемены блюд, включая смену места дислокации. Поэтому в воскресение обычно появляющийся в батальоне замполит не появился. И все, слава Богу, выспались.
                День восьмой. Не последний…               
      Погоны подполковника и вечеринка с приглашенным командованием вернули комбату утраченные было уверенность и спесь. И уже в шесть утра понедельника он, посвежевший, появился в части в синем с белыми полосками тренировочном костюме, с секундомером на груди, и с «Наставлением по физической подготовке» в руке. Понаблюдав с минуту, как из казармы вылетает на физзарядку личный состав, он принялся за разминку прибывших офицеров и прапорщиков. Упражнения были самыми разнообразными и довольно оригинальными. Во всяком случае, в НФП они описаны не были. Видимо, были сверхновыми академическими наработками. Или рождались прямо сейчас, экспромтом.  От забеганий назад  до полуподпрыгиваний в сторону. Очевидно было, что автор, заставляя группы мышц работать в немыслимых до этого сочетаниях, ставил перед собой задачу воспитать в перспективе ну очень физически подготовленных командиров! Или замучить их уже сейчас!...

    Второе таки удалось. Да так, что вчерашний выпускник училища связи, подтянутый и спортивный со всех сторон лейтенант Климов подтянулся после разминки только семь  раз в тапочках. Против обычных двадцати пяти в сапогах и со связками ключей и печатей в обоих карманах. Подъем переворотом смог выполнить только предусмотрительно опоздавший на разминку замполит. Но только два раза. Чего уж говорить о начфине. Тот даже перекладину не смог рассмотреть из-за выступившего всюду пота, не то, чтобы запрыгнуть на нее.  Натешившись вволю и прочитав лекцию о значении физической подготовки в войсках, командир, наконец, отпустил мокрых офицеров по домам. Чтобы, значит, пришли в себя и осознали. Ну, и умылись тоже. А сам  скромно потребовал к себе в кабинет чай. Понять его можно было, ибо жена была только на пути к месту службы мужа. Но машинистка, которая обычно занималась подобным обслуживанием, по причине раннего утра в батальон еще не прибыла. И дежурный по части, не удосужившись разыскать хотя бы писаря, который бы этот чай приготовил, озадачил дежурного по солдатской столовой молодого прапорщика.  Тот, проникшийся  чувством ответственности за порученное дело, а заодно и заботой о командире, горячо принялся этот приказ исполнять. Быстренько ставит на поднос огромный солдатский чайник. Виду отсутствия чая цейлонского  бухает в него пачку  грузинского. И щедро заливает его крутым кипятком. По самую крышку.  Рядом ставит тарелку с сахаром, белым хлебом и маслом. И солдатскую кружку, в которой стояла единственная найденная в столовой десертная ложка. Мельче просто не было. К слову сказать, хоть прапорщик особо и не различал слова «сервиз» и «сервис», но что такое санитария, понимал хорошо. Вся посуда  была новенькой и стерильной, аки хирургический инструмент после автоклава. Хлеб благоухал свежестью и неповторимым запахом солдатской пекарни. Сахар был кусковой, ослепительно белый и сладкий, как любовь. А масло было просто восхитительным, ибо было не немецким маргарином, а нашим сливочным МАСЛОМ! Из-под вологодской коровы! Теперь оставалось доставить это все по назначению. Но завтрак для личного состава уже был, что называется, на носу, и дежурный по столовой ну никак не мог оставить свой ответственный пост. Посему из состава наряда он выбрал самого  ловкого и сметливого бойца, и это дело поручил ему. Солдатик был простым пареньком из-под Жмеринки, слово «сервиз» он и вовсе не знал, а слово «сервис» у него прочно ассоциировалось только со словом «шиномонтаж».  Но, тем не менее, повесил на руку еще и чистое, как ему показалось, вафельное полотенце. Он так в кино видел, у официантов. После чего ухватил покрепче поднос и, что было прыти, помчался в штаб.  Птицей взлетел на второй этаж,  но у двери командирского кабинета затормозил.  Вспомнил, что надо бы постучать. А руки, как назло, заняты! Но смекалка солдатская поистине безгранична. И он с криком «Разрешите!» легонько так сапогом в двери – БУХ! И ждет, весь из себя находчивый и счастливый. А дверь взяла и открылась. А за ней изнемогавший  без чаю командир. Причем, без штанов. Переодевался, видимо. Ситуация, конечно, не совсем комильфо, но ведь стандартная, по сути. И вполне житейская. И пару секунд опешивший командир эту ситуацию вентилировал. За это время простодушно улыбающийся  солдатик успел поставить поднос на стол, и совсем уж было захотел испросить разрешения удалиться. Но пришедший в себя командир вдруг уставился на поднос и, видимо, не увидел там того, что хотел бы увидеть. Или, наоборот, увидел там нечто такое, что его всячески оскорбило и унизило. А посему он вдруг дико заревел, словно убитый им в пустыне лев, и  поднос  с яствами непостижимым образом и в полном соответствии с правилами моветона был благополучно выронен за открытое настежь окно. Солдатик, наблюдая старт подноса, тут же благоразумно покинул штаб. Причем, сделал это без разрешения и чуть раньше, чем этот поднос  приземлился. И всю дорогу, пока бежал до столовой, горестно размышлял об опасностях военной службы.  А крик командира еще минут пятнадцать заставлял осыпаться листья берез. Слышали его и немцы за забором. И снова в массовом порядке  озабоченно смотрели на часы. Так и не смогли, видимо, за сорок с лишним лет привыкнуть к непонятному расписанию русских.

    Через час, опять доведенный до состояния, близкого к самоубийству, заместитель командира батальона по тылу собрал под окнами штаба казенную посуду. А затем уехал покупать командиру новые чайный и кофейный сервизы. Из скромности, предметов на двадцать каждый. И на деньги, предназначенные по статье расходов на содержание и ремонт средств связи. А командир под  девизом: «Ничего лишнего!» безжалостно и с упоением громил уже ротные каптерки, и из окон казармы вылетали старые котелки, противогазы, портянки, неподписанное обмундирование, дембельские альбомы и еще куча всяких нужных и не очень вещей. Отчего сердца ротных старшин и личного состава сжимались от боли. Замполит, под каким-то предлогом  улизнувший из командирского эскорта, вместе с парторгом и примкнувшим комсомольским секретарем лихорадочно подчищали от нард, кубиков Рубика и пустых бутылок шкафы и столы своих кабинетов. Технари поступили более радикально и разумно. Они просто, в течение десяти минут, покрасили полы в помещении технической части, обезопасив себя, по крайней мере, дня на два. А начальник финансовой службы, за неимением краски, полы просто вымыл. Сам. Хотя и сидел на куче денег. Так начиналась вторая неделя новой жизни батальона…

   Тем не менее, сложный армейский механизм продолжал работать. Но притирались не только ведомые его старые части. И новенькая ведущая шестерня, несмотря на академическую ее закалку, таки тоже сбрасывала с себя излишнюю полноту. Не сразу, конечно. Иногда механизм натужно выл, ревел и даже визжал. Но не остановился!... И постепенно, не торопясь и со скрипом, но обстановка в части таки нормализовалась. Ламбрекены в столовой и полоски на одеялах в казармах перестали пугать своей новизной. Кленовые барабанные палочки, заботливо ошкуренные и покрытые лаком, отлично сдерживали воинственный пыл НАТО. Офицерские физзарядки по понедельникам незаметно вошли в привычное русло. И разминки на них вернулись к привычным телодвижениям на шестнадцать счетов. Во время батальонных вечерних прогулок  немцы выходили на улицу, чтобы самозабвенно послушать песни про Тулу, которая «веками оружье ковало», про охрану, которая встает «ох, рано!», а также переложенные на марши произведения Добрынина, Антонова и Петра Ильича Чайковского. Сказывалось перемирие в отношениях военного дирижера и замполита. Хряк Вася прибавил в весе и по-прежнему доминировал не только на батальонном свинарнике, но и в дивизионном масштабе тоже. Усатый капитан вновь воспрянул духом и надеждой стать таки майором…

        Но только через пару месяцев комбата неожиданно для всех сменили. Чем руководствовалось начальство, принимая такое решение, остается только гадать. Наверное, соображениями некоей, одному ему известной целесообразности, оказавшейся к тому же чуть запоздалым, но таки счастливым билетом  для личного состава славного  орденоносного гвардейского отдельного батальона связи. И уехал ставший почти родным Барин в далекое Забайкалье. Где выпускников славной академии связи, наверное, не хватало. И долго, наверное, сиял его значок среди бескрайних даурских степей. Уж слишком незаменяемым был этот район. А в часть приехал новый командир. Старый-то был уже, словно рентгеном просвеченный. А новый?... И батальон замер в привычном ожидании перемен…

                Апрель 2015 года.