Жена пропахшая бензином книга 1 черновик

Жена пропахшая бензином
Актуальная сборка глав 1–50
Рабочая редакция
;
Ещё одна смерть
Автобан между Франкфуртом и Дармштадтом. 28 января 1938 года.
— Усиливается.
Главный инженер некоторое время молча смотрел на флажки вдоль трассы.
— Может, всё-таки подождём?
Рудольф Караччола покачал головой.
— Пока можно ехать. Позже, боюсь, будет хуже.
Я подняла голову. Высокие серые облака уходили на восток. Один из флажков обвис, потом снова затрепетал.
Мы с Эрихом стояли немного в стороне от основной группы. Он время от времени что-то отмечал в маленьком блокноте. Я машинально перелистывала последние страницы своих расчётов, хотя прекрасно знала: менять уже ничего нельзя.
К нам подошёл механик.
— Всё готово.
Эрих кивнул и посмотрел на меня. Я убрала блокнот в карман пальто.
Теперь оставалось ждать.
В восемь утра серебристый «Мерседес» тронулся с места.
Ещё несколько секунд я различала отдельные звуки двигателя, потом они слились в сплошной рёв. Машина быстро уменьшалась, уходя по прямой между стенами леса.
Я продолжала смотреть ей вслед, когда смотреть было уже не на что.
Нужно было дождаться обратного прохода. Для рекорда считалась средняя скорость в двух направлениях; одного быстрого километра было мало.
Когда оба прохода закончились, возле хронометристов собрались почти все. Я стояла за плечом Эриха и пыталась разглядеть листок с результатами.
— Четыреста тридцать два и семь десятых!
Кто-то переспросил. Цифру повторили.
На километре с хода. Новый мировой рекорд в нашем классе.
Караччола снял шлем и посмотрел на инженеров.
— Машина безупречна.
Именно это мы хотели услышать. Последние месяцы весь наш отдел жил этим двигателем. В его чертежах были и мои расчёты.
Эрих тихо выдохнул рядом со мной. Я впервые за много недель увидела, как он по-настоящему улыбается.
Мне тоже стало легко. Я даже почувствовала, что замёрзла, — до этого было некогда.
Бернд нашёл нас возле машин.
— Грета!
Мы обнялись.
— Поздравляю, — сказал он. — Хороший мотор вы сделали.
— Спасибо. Только дело уже не в одном моторе.
— Тем более поздравляю.
Он улыбался без всякой натяжки. Через некоторое время ему предстояло попытаться превзойти наш результат, но сейчас он искренне радовался за меня.
— Как Элли?
— Устала. Бернд-младший решил, что сон — бессмысленная привычка.
Я рассмеялась.
— Совсем плохо?
— Каждые два-три часа требует есть. Элли почти не спит.
— А ты?
Он пожал плечами.
— Раньше меня не могли разбудить ни моторы, ни гроза. Теперь стоит ему заплакать — и я уже проснулся. Иногда раньше Элли.
Бернд покачал головой, словно всё ещё удивлялся этому.
— На трассе могу нестись быстрее четырёхсот километров в час. А дома начинаю переживать, если он чихнул сильнее обычного.
— Значит, ты наконец повзрослел.
— Похоже.
— А Элли уже вернулась к своим лекциям?
— Да. Говорит, после рождения сына думала, что теперь будет говорить только о пелёнках, а оказалось — всё ещё может несколько часов рассказывать о самолётах. Кстати, она просила передать тебе привет.
— И ты ей передай. Скажи, я скучаю.
— Приезжайте к нам. Посмотришь на нашего начальника.
— Уже командует?
— Всем домом.
Я посмотрела на него внимательнее. Он и в самом деле был счастлив. Говорил о недосыпе, о плаче по ночам, а улыбался так, будто рассказывал о чём-то, что удалось ему лучше всех гонок.
— Мы оба сейчас учимся новой профессии, — сказал он.
— Какой?
— Родителей.
Я впервые услышала, как мужчина говорит о бессонных ночах с такой гордостью. Мне хотелось ещё расспросить его о сыне, но со стороны «Ауто Унион» уже звали.
Бернд обернулся.
Я коснулась его рукава.
— Будь осторожен. Мне не нравится этот ветер.
Он посмотрел на флажки.
— Руди тоже говорил.
— Особенно там, где кончается лес. Порыв может прийти внезапно.
Я помнила наш прежний разговор об устойчивости его машины. Но сейчас, рядом с ней, у меня не было ни результатов их испытаний, ни расчётов нового кузова. Было только беспокойство, которое не удавалось отогнать.
— Знаю, Грета. Посмотрю, как она пойдёт.
Он ещё раз сжал мою руку и направился к механикам.
Эрих тихо сказал рядом:
— Хотелось бы, чтобы сегодня он проиграл.
Я ничего не ответила.
После первых пробных проходов рекорд Караччолы всё ещё держался. Возле автомобиля «Ауто Унион» обсуждали температуру двигателя. Бернд разговаривал с инженерами, потом снова наклонился к кабине. К нам он больше не подходил.
В перерыве между заездами мы с Эрихом проехали к одному из наблюдательных постов дальше по трассе. Оттуда можно было увидеть машину на скорости, когда разгон уже позади. Автомобиль оставили неподалёку и спустились к людям, стоявшим в стороне от полотна.
Ветер пробирался под воротник. Я застегнула верхнюю пуговицу пальто.
— Ему бы остановиться, — сказал Эрих.
Я смотрела на пустую дорогу. Мне хотелось, чтобы кто-нибудь подошёл и сообщил: на сегодня всё, можно уезжать.
Вместо этого человек у телефона поднял голову.
— Пошёл.
Эрих взял меня за руку.
Сначала мы услышали двигатель.
Потом между деревьями появилась серебристая точка. Она росла так быстро, что я едва успела повернуться вслед за машиной.
Несколько мгновений всё было правильно. Автомобиль шёл по прямой, ровно, без заметных колебаний.
Затем его повело в сторону.
Я не успела понять, насколько сильно. Увидела только, как кузов развернулся поперёк дороги, взлетел и перевернулся. Мелькнуло днище. Над обочиной разлетались обломки.
Я не услышала удара.
Последнее, что я помню, — голос Эриха:
— Грета!
Когда сознание вернулось, я почувствовала его ладонь у себя на щеке.
Надо мной была тёмная обивка автомобильной крыши. Я лежала на заднем сиденье, положив голову ему на колени. Пальто было расстёгнуто у горла.
— Не двигайся пока, — сказал он.
Я попыталась вспомнить, почему мы здесь. Потом вспомнила сразу и закрыла глаза.
— Бернд?
Эрих молчал. Я снова посмотрела на него.
— Он погиб, Грета.
Я слышала каждое слово и всё равно ждала, что Эрих скажет что-нибудь ещё.
Но он только гладил меня по волосам.
Утром Бернд звал нас в гости. Я ещё держала в памяти его улыбку, слышала, как он говорил: «Всем домом».
Я попробовала представить Элли и не смогла. Вспоминалось только то, как она смеялась на своей свадьбе.
— Ты потеряла сознание, — сказал Эрих. — Я успел тебя поймать.
— Помоги мне сесть.
Он осторожно поддержал меня за плечи. Некоторое время я сидела, опустив голову, пока не перестало тошнить.
Потом посмотрела на него. Он был совсем близко. Усталый, бледный, с покрасневшими от ветра глазами.
— Поцелуй меня.
Эрих наклонился и коснулся моих губ. Я удержала его за воротник чуть дольше, чем он собирался.
— Спасибо, — сказала я.
— За что?
Я покачала головой.
— За то, что ты рядом.
Он снова взял меня за руку.
Позже мы приехали в трактир. Дорогу я почти не запомнила. Помню, как Эрих открыл передо мной дверь, как пахнуло печным теплом и кто-то придвинул стул.
К четырём часам в «Цур Линде» собрались наши. Караччола тоже был там.
На длинных деревянных столах стояли рюмки со шнапсом. Разговаривали мало.
Я не знала, кто сообщил Элли. Несколько раз хотела спросить и всякий раз не решалась произнести её имя.
Караччола поднял рюмку.
— За Бернда.
Мы выпили молча.
Эрих поставил свою рюмку рядом с моей. У него дрожали пальцы. Я взяла его руку под столом, и он повернулся ко мне.
Три года назад он спросил, выйду ли я за него.
С тех пор мы успели привыкнуть друг к другу. К совместной работе, к воскресеньям, к разговорам, которые могли продолжаться до утра. Успели многое сказать и о многом поспорить. Вчера — опять.
Я не собиралась обещать, что после свадьбы стану другой. Но и оставлять его рядом с собой, откладывая ответ ещё на год, больше не хотела.
Бернд успел жениться. Успел узнать своего сына. Сегодня утром он был счастлив — я сама это видела.
Я повернулась к Эриху.
— Ты всё ещё хочешь, чтобы я стала твоей женой?
Он посмотрел на меня, потом опустил глаза на наши руки.
— Да.
Я медленно поднялась. Стул скрипнул, и несколько человек обернулись.
— И если я останусь такой, как сейчас?
Эрих тоже встал.
— Я хочу жениться на тебе, Грета.
Я смотрела ему в лицо. Мне нужно было услышать именно это.
— Тогда да, — сказала я. — Я выйду за тебя.
Он взял обе мои руки. Несколько секунд мы стояли молча.
Никто не хлопал и не поздравлял нас. Караччола смотрел на меня, потом перевёл взгляд на Эриха и чуть кивнул.
— Выпьем за живых, — сказал он.
Я села, не выпуская руки Эриха.
Когда мы вышли из трактира, уже смеркалось. Ветер немного утих.
Эрих открыл передо мной дверь автомобиля.
— Домой?
— К родителям, — сказала я. — Сегодня.
Он кивнул.
Я села рядом с ним. Теперь нам было что им сказать.
;
Прошение руки
Штутгарт. Поздний вечер 28 января 1938 года.
Мы ехали сквозь снегопад. Эрих сидел за рулём моего чёрного «Мерседес-Бенц», я — рядом, сложив руки на коленях. Дворники мерно сметали снег со стекла.
Говорили мало. Иногда Эрих спрашивал, не холодно ли мне, и я качала головой.
У дома родителей ещё горел свет в гостиной. Отец открыл дверь прежде, чем я успела постучать. Видимо, услышал мотор.
— Грета?
Я смотрела на него и вдруг поняла, что сейчас придётся всё рассказать ещё раз.
— Розмайер погиб, папа. На заезде. Я была там.
Мать вышла из кухни с полотенцем в руках.
— Господи…
Отец посторонился.
— Проходите. Вы совсем замёрзли.
Мы сели за кухонный стол. Мать поставила перед нами чай, подвинула сахарницу. Я взяла чашку обеими руками.
Рассказала коротко. О рекорде, о Бернде, о ветре. Когда дошла до того, как перевернулась машина, остановилась. Эрих закончил за меня.
Отец сидел неподвижно. Мать вытирала глаза краем полотенца.
Потом Эрих откашлялся.
— Герр Шмидт. Фрау Шмидт. Мы приехали ещё по одному делу.
Отец поднял голову.
— Я прошу руки вашей дочери.
Мать посмотрела на меня.
— Грета?
— Да, мама. Я согласилась.
Она медленно положила полотенце на стол.
— Сегодня?
— Сегодня.
Отец некоторое время смотрел на нас. Потом отодвинул стул и встал.
— Ваш дядя с сортировочной станции рассказывал мне когда-то, что его племянник интересуется моей дочерью.
— Да, — сказал Эрих.
Отец повернулся ко мне.
— А я ещё говорил: кому нужна жена, пахнущая бензином и думающая о железках?
Я помнила.
Он снова посмотрел на Эриха.
— Вы понимаете, что после свадьбы она не перестанет думать о моторах?
— Понимаю.
— И не надеетесь её переделать?
— Нет.
Отец протянул ему руку.
— Тогда моё благословение у вас есть.
Мать обошла стол и обняла меня. Потом Эриха. Он поднялся ей навстречу, неловко задев коленом столешницу. Чашки звякнули.
— Садитесь, — сказала она. — Чай совсем остыл.
Она снова взялась за чайник.
Мы ещё долго сидели на кухне. Вспоминали Бернда, потом Курта. Отец рассказал что-то из его детства — я уже знала эту историю, но слушала и не перебивала.
Когда родители ушли спать, мы с Эрихом остались вдвоём.
— Поженимся в феврале, — сказала я. — В Берлине.
Он посмотрел на меня.
— Так скоро?
— Ты ждал три года. Достаточно.
Эрих улыбнулся.
— Достаточно.
Я провела пальцем по краю чашки.
— Хочу, чтобы нас венчал пастор Вебер.
— Ты уверена?
— Да. Для тебя это важно. И я ему доверяю.
Он кивнул.
Некоторое время мы молчали. За окном всё ещё падал снег.
— Надо будет ехать на похороны Бернда, — сказала я.
— Поедем.
— Нужно узнать, когда хоронят. Посмотреть поезда.
— Я узнаю.
Я попыталась представить эту поездку. Вокзал, Берлин, Элли. Что я скажу ей, когда увижу?
— Лучше приехать заранее, — сказала я. — Я хочу побыть с ней до похорон. Там ведь будет столько людей…
Эрих придвинулся ко мне.
— Хорошо. Приедем заранее.
— И на работе надо предупредить.
— Предупредим.
Я кивнула. Всё это были простые дела. Их можно было перечислить, записать, сделать.
— Иди спать, — сказал Эрих. — Остальное завтра.
На следующий день я достала тёмное платье и небольшой чемодан. Положила внутрь бельё, чулки. Платье оставила на спинке стула, чтобы не помялось.
Закончить сборы я собиралась завтра.
Вторая болезнь
Штутгарт. Конец января — февраль 1938 года.
Утром тридцатого января я проснулась от озноба.
Сначала решила, что в комнате холодно. Натянула одеяло до подбородка, но согреться не могла. Когда попробовала встать, пришлось сразу сесть обратно.
Мать пришла на шум, коснулась моего лба и позвала отца.
Потом был врач. Я плохо запомнила осмотр. Помню, как он смотрел на термометр и спрашивал, давно ли меня знобит.
— Мне нужно в Берлин, — сказала я.
— С такой температурой вы никуда не поедете.
— На похороны.
Он помолчал.
— Понимаю. Но сейчас вам нужно лежать. Я приду ещё.
Я хотела возразить. Вчера поездка казалась делом решённым. Платье висело на стуле, чемодан стоял у шкафа. Нужно было только дособрать вещи.
Но даже сидеть я не могла.
Эрих пришёл в тот же день.
— Надо сообщить, что я не приеду, — сказала я.
— Я сообщу.
— И на работу.
— Уже предупредил.
Я закрыла глаза. Через некоторое время опять позвала его.
— Элли…
— Ей тоже передадут, Грета. Не беспокойся.
— Ты поедешь?
Он покачал головой.
— Останусь здесь.
Мне следовало сказать, что из-за меня он не обязан пропускать похороны. Но я не сказала. Только подвинула руку по одеялу, чтобы найти его ладонь.
Следующие дни я то проваливалась в тяжёлый сон, то просыпалась от жажды. Мать приносила чай, поддерживала меня за плечи, пока я пила. Отец заглядывал в комнату и всякий раз спрашивал, не нужно ли чего-нибудь.
Все дела, которые я собиралась сделать сама, понемногу делались без меня. Кто-то договаривался на заводе. Кто-то передавал слова соболезнования. Мать убрала платье обратно в шкаф.
В день похорон я лежала лицом к стене. Слышала, как внизу открылась входная дверь, как отец о чём-то спросил Эриха.
Позже, когда мать принесла чай, я спросила:
— Уже похоронили?
— Да, доченька.
Она поставила чашку на столик и присела рядом.
Я смотрела на неё и чувствовала облегчение. За это было стыдно.
Я действительно собиралась ехать. Хотела увидеть Элли, побыть рядом с ней. Но теперь не нужно было подниматься, одеваться, идти к поезду. Не нужно было стоять среди людей и отвечать тем, кто спросит, что я видела.
Болезнь стала причиной, которую никто не требовал объяснять. Мне разрешили остаться в своей комнате.
Я отвернулась к стене.
Мать ничего не спросила. Поправила одеяло и ещё немного посидела рядом.
Мне рассказывали потом, как прошли похороны. Я слушала, но почти ничего не спрашивала. Фотографий смотреть не хотела.
Жар постепенно отступил. Слабость держалась дольше.
Эрих в эти дни почти жил у нас. Спал на диване в гостиной, приносил продукты, помогал матери. По вечерам садился возле моей кровати с книгой. Иногда я засыпала, не дослушав страницу, и, проснувшись, находила его на том же месте.
— Ты не обязан здесь сидеть, — сказала я однажды. — У тебя своя жизнь.
Он заложил книгу пальцем.
— Моя жизнь сейчас здесь.
Я не стала спорить.
К середине февраля я уже могла спускаться к завтраку.
Первый раз дошла до кухни сама и села на своё место. Мать поставила передо мной чашку, потом вдруг отвернулась.
— Мама?
Она вытерла глаза фартуком.
— Хватит с меня твоих болезней, Грета. После смерти герра Нибеля было то же самое. Теперь опять.
Я протянула к ней руку.
— Побереги себя, дитя.
— Постараюсь.
Она накрыла мою ладонь своей. Некоторое время мы так и сидели.
Чемодан всё ещё стоял у шкафа в моей комнате. Я попросила пока его не убирать.
;
Венчание
Берлин, конец февраля 1938 года
Как только врач разрешил мне путешествовать, мы с Эрихом поехали в Берлин.
Я взяла тот самый чемодан, который мать собиралась убрать после похорон Бернда. Только тёмное платье теперь осталось в шкафу. Вместо него лежало светлое — простое, без кружева и длинного шлейфа.
Эрих увидел чемодан и ничего не сказал. Только забрал его у меня прежде, чем я успела взяться за ручку.
У пастора Вебера мы остановились, как и во время Олимпиады. Он открыл дверь сам, обнял Эриха, потом внимательно посмотрел на меня.
— Значит, всё-таки решились.
— Решилась, — уточнила я.
Пастор улыбнулся.
— Тогда проходите. Жених уже достаточно долго ждал на пороге.
Накануне венчания он попросил поговорить со мной наедине. Мы сидели в его кабинете. На столе лежала раскрытая Библия, но пастор не стал ни читать мне наставления, ни спрашивать, изменилась ли моя вера после прошлого приезда.
— Эрих сказал, что вы согласились на церковное венчание ради него.
— Не только ради него. Мне не нужен обряд, чтобы считать решение настоящим. Но если я даю обещание, мне не всё равно, где и перед кем я его произношу.
— А что именно вы готовы обещать?
Я подумала.
— Не стать другой женщиной. Этого я как раз обещать не могу. Но я могу не лгать ему. Не исчезать, когда станет трудно. И не заставлять его выбирать между мной и собственной совестью.
Пастор Вебер закрыл Библию.
— Этого достаточно, Грета. Бог не нуждается в словах, которым человек сам не верит.
Перед церемонией я увидела Элли. Она приехала одна, в чёрном платье, и на мгновение мне снова стало стыдно за ту благодарность, которую я испытала, оставшись в день похорон в своей постели.
— Прости, что меня не было, — сказала я.
Она поняла сразу.
— Ты была больна.
— Да. Но дело не только в этом.
Элли взяла меня за руки.
— Тогда не будем сегодня говорить о том, чего уже нельзя изменить. Бернд очень хотел жить. И он не позволил бы нам превратить твою свадьбу ещё в один день его похорон.
Она поправила складку на моём рукаве и добавила:
— Ты хорошо выглядишь. Немного худая, но это поправимо.
Я рассмеялась — впервые после автобана без усилия.
Мы заняли несколько передних рядов небольшой церкви. Рядом с моими родителями сидел отец Эриха. Отто и Фридрих приехали с семьями. Анна с Дитером усадили между собой Курта-младшего; он всё оборачивался к двери и, увидев меня, поднял ладонь. Были Элли и несколько близких людей с завода.
Марта, дочь пастора, пришла с мужем и двумя детьми. О давней истории между ней и Эрихом я знала: он рассказал мне о ней во время нашего прежнего приезда в Берлин.
Когда мы с Эрихом встали рядом перед алтарём, я почувствовала его руку. Она была холодной.
— Ты замёрз? — шепнула я.
— Боюсь.
— Теперь уже поздно.
Он посмотрел на меня, и уголки его губ дрогнули.
Пастор Вебер говорил о верности не как о чувстве, которое однажды приходит и больше никуда не уходит, а как о правде, которую двое обязуются не скрывать друг от друга. Я не со всем могла бы согласиться в его проповеди. Но эти слова были мне понятны.
Когда пришла моя очередь, я произнесла «да» твёрдо, глядя Эриху в глаза.
На этот раз я отвечала не на вопрос, хочу ли стать его женой. На него я уже ответила в трактире у автобана. Теперь я подтверждала, что он правильно меня услышал.
После церемонии Элли обняла меня крепко и долго.
— Бернд был бы рад за тебя, — сказала она.
Я не стала искать ответ, которого всё равно не существовало. Просто обняла её в ответ.
Анна обняла меня следом за Элли.
— Как же я за вас рада, — сказала она и вытерла щёку.
Дитер поздравил нас обоих, а Курт-младший потянул меня за руку. Я наклонилась, и он поцеловал меня в щёку, после чего немедленно спрятался за мать. Дитер погладил его по голове.
В доме пастора для нас сдвинули два стола. Пока рассаживались, отец Эриха обнял меня.
— Ну вот, теперь у меня ещё одна невестка. А то всё «коллега сына».
Он занялся бутылками, не доверяя это никому из инженеров. Отто, вспомнив наш разговор у калитки, спросил:
— Значит, теперь вы пришли к одному решению?
— Теперь да.
— Вот и хорошо.
Фридрих пожал мне руку с привычной серьёзностью, а потом неожиданно тоже обнял. За столом они спорили, кто из братьев первым понял, чем всё закончится. Оказалось, оба — и каждый гораздо раньше другого.
Марта подошла ко мне, когда я вышла в соседнюю комнату поставить вазу с цветами.
— Эрих рассказал вам про мой портрет?
— Да.
Она посмотрела в сторону стола. Её муж сидел между детьми, помогая младшему разрезать мясо.
Марта была немного старше Эриха. Они давно нравились друг другу, но она выбрала другого, и Эрих знал, что её никто не принуждает к этому браку. Между ними состоялся разговор, после которого он считал всё решённым.
К свадьбе он начал её портрет. Утром перед венчанием оставалось закончить несколько деталей. Марта сидела у окна, потом подошла посмотреть рисунок. Она поцеловала Эриха. Он ответил.
Пастор вошёл позвать дочь: пора было ехать. Они всё ещё целовались и не сразу заметили его.
«Вы ведь уже всё решили», — сказал он.
Потом, оставшись с Эрихом наедине, добавил: «Я надеялся, ты окажешься надёжнее».
Жених узнал обо всём до церемонии. В тот день венчание не состоялось. Позднее они с Мартой всё-таки поженились, но какое-то время она не знала, захочет ли он вообще её видеть.
Рассказывая мне об этом, Эрих долго смотрел на свои руки.
«Я знал, что должен остановиться. Всё понимал. А когда он вошёл, мне хотелось только одного: чтобы не входил».
Эти слова я запомнила лучше остального.
— Я ведь уже выбрала, за кого выйду замуж, — сказала Марта. — И всё равно хотела, чтобы Эрих смотрел на меня так же, как прежде.
Я ничего не ответила.
— Он говорил вам, что отец его простил?
— Да.
— Со мной отец тоже разговаривал. Только Эриху этого слышать не пришлось.
Из-за стола её позвал ребёнок. Марта извинилась и пошла к нему.
Я вернулась на своё место. Эрих подвинул мне стул и спросил, не устала ли я.
— Пока нет, — ответила я.
Через два дня мы поехали во Фюрстенвальде погостить у отца Эриха. Там мы задержались на несколько дней.
В начале марта мы вернулись в Штутгарт.
На вокзале Эрих снова потянулся к моему чемодану.
— Не надо, — сказала я. — Я уже здорова.
— Знаю.
Но чемодан всё равно не отдал.
;
Глава 5
Лошадка
Штутгарт
Четырнадцатого октября мне исполнилось шесть. Мама сказала, что большого праздника не будет: денег едва хватало на необходимое. Но утром отец всё время улыбался, а Курт ходил за ним по пятам.
После завтрака отец велел мне подождать и вышел. Курт остался за столом. Он всё поглядывал на дверь и так старательно молчал, что я сразу поняла: он что-то знает.
Отец вернулся с длинным свёртком в старой простыне.
— С днём рождения, Грета.
Он положил свёрток на стол. Из узла торчал уголок ткани, но я потянула не за тот конец и только затянула его. Курт не выдержал:
— Дай сюда.
— Она сама, — сказал отец.
Под простынёй оказалась лошадиная голова на длинной палке. Я подняла её обеими руками. У лошади были острые уши и тёмная грива; тонкие выжженные линии сходились возле глаз. Я провела по ним пальцем. Голова была плоская, выпиленная из толстой фанеры, но я сразу повернула её так, чтобы лошадь смотрела на меня.
— Это папа сделал, — сказал Курт. — А я помогал.
— Палку шлифовал, — подтвердил отец. — И фонарь держал.
Я провела ладонью по палке. Ни одной зазубрины.
На нижнем конце было маленькое металлическое колёсико. Я крутанула его пальцем.
— А это зачем?
— Во дворе попробуешь.
Мама заставила меня одеться. Я просовывала руку в рукав, не выпуская лошадку, и никак не могла попасть.
— Подержи, — сказала наконец Курту. — Только не уноси.
Во дворе я зажала палку между ног. Колёсико коснулось земли и покатилось следом. Я пошла быстрее, потом побежала. На неровностях оно подпрыгивало, и лошадь дёргала головой.
Курт схватил прут и пристроился рядом. На повороте он меня обогнал. Я закричала, что так нечестно: у него ноги длиннее.
— Зато у тебя колесо!
Отец рассмеялся так громко, что выглянула соседка. Мама стояла на крыльце и сначала просила нас не носиться, потом только отступила, когда мы пронеслись мимо.
Перед дверью я остановила лошадку и оглянулась.
— Папа, смотри!
Он смотрел.
В дом я принесла её сама. Мама велела сначала вытереть колёсико.
Папин мотоцикл стоял в бывшем каретном сарае. Отец называл его мастерской. В стенах ещё оставались железные кольца; я спрашивала, можно ли привязать к одному мою лошадь, и получила разрешение.
Вдоль дальней стены тянулся верстак. Я видела его столешницу почти на уровне глаз: зарубки, прожжённые пятна, тёмные углубления, в которых собиралась пыль. На краю были тиски. Когда отец зажимал в них железную деталь, я чувствовала дрожь верстака ладонями.
Заходить сюда мне разрешалось. Брать инструмент без спроса — нет.
Сначала я только подавала то, что просил отец. Если ошибалась, он возвращал инструмент и называл нужный ещё раз. Потом разрешил убирать после работы. Я всякий раз спрашивала, можно ли уже начинать: случалось, что оставленные на столе детали ещё были ему нужны.
Отец снимал фартук и шёл в дом, а я оставалась у верстака. Большой молоток лежал справа от тисков, маленький — в верхнем ящике. Ключи я раскладывала по размеру. До дальней полки не дотягивалась и оставляла предназначенные для неё вещи отдельно, чтобы отец убрал сам.
Однажды он вернулся, когда я протирала рукоятку отвёртки.
— Не надоело тебе?
Я покачала головой.
— Почему?
Я посмотрела на верстак. Оставалось убрать только эту отвёртку.
— Так красиво.
Отец встал рядом. Подождал, пока я положу её на место, потом протянул руку и взял, не глядя.
— Вот теперь и искать не придётся.
Он отнёс отвёртку к мотоциклу, что-то подтянул и вернул мне.
— Уберёшь?
Я взяла её за тёплую рукоятку.
Глава 6
Осень 1918 года
Штутгарт
Одно из самых ранних моих воспоминаний — жар.
Той осенью мне исполнилось шесть. Сначала заболели соседи. Курт рассказывал, что в школе пустуют скамьи. Потом мама перестала пускать меня к детям из соседнего дома. Взрослые говорили «грипп», иногда добавляли — «испанский». Я не понимала, какое отношение к нам имеет Испания.
Потом заболела я.
От первых дней остались потолок, запах уксуса и мокрая прядь, которую мама всё убирала с моего лба. Под одеялом было жарко, без него начинало трясти. Я просила пить, но, когда чашку подносили к губам, сил хватало только на несколько глотков.
Доктор приходил часто. Высокий, худой, с круглым пенсне. Прежде чем подойти к кровати, он мыл руки и завязывал на лице марлевую повязку. Я слышала плеск воды и знала: сейчас мама велит мне повернуться на бок.
— Ну что, фройляйн Грета, сегодня мы победим температуру?
Я кивала. Мне хотелось, чтобы он поверил и больше не тревожил меня.
По его просьбе мама тоже надевала повязку, а перед приходом отца клала чистую возле умывальника. Я не видела маминого рта и всё вглядывалась в глаза, пытаясь понять, улыбается ли она.
Иногда мама приоткрывала окно. Уличные голоса становились ближе, шевелился край занавески. На лбу почти всё время лежала влажная ткань. Она быстро нагревалась, и мама снова мочила её в тазу, отжимала и складывала.
Наш градусник хранился в деревянном футляре. Теперь он лежал у кровати. Мама подолгу поворачивала его к свету, потом записывала цифры на листке. Доктор просил отмечать и время. Я следила за карандашом и ждала, когда она опять возьмёт меня за руку.
Уходя, доктор задерживался в прихожей. Там мама спрашивала его об Эльзе Майер.
Я никогда не играла с этой девочкой. Знала только, что она живёт неподалёку и ей столько же лет, сколько мне.
Сначала доктор отвечал, что Эльзе плохо. Через несколько дней я услышала:
— Очень слаба.
Потом мама прикрыла дверь.
Отец приходил после работы. По тому, как в прихожей ставили тяжёлые ботинки, я узнавала его ещё до того, как он входил в комнату. Иногда успевала открыть глаза, иногда только чувствовала, как рядом прогибается матрас.
Он садился осторожно, словно кровать могла сломаться под его весом, и брал меня за руку. От рукава пахло угольной пылью и машинным маслом. Мне нравился этот запах. Значит, папа дома.
Он редко что-нибудь спрашивал. Держал мою руку, пока я не засыпала.
Однажды Курт распахнул дверь.
— Грета! Самолёт! Скорее!
Я попыталась сесть. Комната качнулась, пришлось снова лечь.
Мама перехватила его на пороге.
— Ей нельзя, Курт.
Он посмотрел на меня и сразу заговорил тише:
— Я только хотел показать. Он совсем низко.
— Потом покажешь.
Курт вышел. За окном нарастал неровный гул, и я смотрела в потолок, стараясь представить, как самолёт проходит над нашей крышей.
Вскоре брат вернулся, на этот раз без стука ботинок и криков.
— У него два крыла, одно над другим. Я видел.
Он постоял у двери.
— В следующий раз позову.
Я закрыла глаза. Хотелось попросить его остаться, но он уже ушёл.
Из тех дней я помню ещё одну фразу отца:
— В Мюнхене больше нет короля.
— И что теперь будет? — спросила мама.
— Не знаю.
Даты и названия я узнала позднее. В ночь с седьмого на восьмое ноября в Баварии пала монархия, и Курт Эйснер провозгласил республику — Volksstaat Bayern. Бавария была нашим ближайшим соседом на востоке. Для отца, работавшего на железной дороге, происходящее там не ограничивалось газетными сообщениями: из Баварии приходили поезда, приезжали люди, привозили новости.
Теперь я понимаю и то, почему окончание войны не принесло взрослым того спокойствия, которого они ждали. Весной следующего года в Мюнхене провозгласили уже советскую республику — R;terepublik Baiern. За ней последовали бои и подавление республики войсками и фрайкорами. Но это был следующий, ещё не наступивший этап. В ноябре восемнадцатого мои родители не знали, чем всё обернётся. От того разговора мне осталось отцовское «не знаю». Я редко слышала от него такой ответ.
В один из ноябрьских дней с улицы донеслись крики. Мама подняла голову, прислушалась. В коридоре загрохотали шаги.
— Мама! Война закончилась!
Курт остановился в дверях. Улыбался, ждал ответа.
Мама посмотрела на него, потом на меня. Мокрое полотенце было у неё в руках. Она сложила его вдвое и снова положила мне на лоб.
Я ждала, что теперь что-нибудь изменится. Но мне по-прежнему было жарко.
Доктор пришёл позже. Долго слушал мою грудь, велел глубоко вдохнуть. Я закашлялась. Он подождал и попросил ещё раз.
В прихожей мама спросила:
— А Эльза?
Ответ я услышала отчётливо:
— Умерла сегодня утром.
Мама молчала. Потом тихо произнесла:
— Господи.
Я лежала, не двигаясь. До этого я знала, что на войне убивают людей. Они были далеко, там, куда уходили мужчины в шинелях.
Эльза никуда не уходила. Лежала дома, как я. К ней приходил этот же доктор.
Я стала звать маму.
Она вошла сразу.
— Что, доченька? Попить?
Я покачала головой. Губы дрожали, и слова никак не получались.
— Я не хочу умирать.
Мама села на кровать и прижала меня к себе. Мне стало неудобно, я не могла освободить руку из-под одеяла, но не стала её вытаскивать.
— Не умрёшь, — сказала мама. — Слышишь меня? Не умрёшь.
Я слышала, как сильно бьётся у неё сердце.
Мама сказала, что я не умру. И я ей поверила.
Но жар не отпускал. Доктор стал приходить по нескольку раз за день. Однажды я открыла глаза и увидела его у кровати. Мне казалось, он сидел там с прошлого прихода. Только позднее мама рассказала, что в тот вечер он действительно долго не уходил.
Обтираний уже не хватало. Доктор посмотрел градусник, ещё раз взял меня за запястье. Мама стояла рядом с мокрым полотенцем.
— Принесите ванну, — сказал он отцу. — Здесь поставим.
Я помню, как она задела дверной косяк. Потом лилась вода. Звуки то приближались, то исчезали совсем. Кто-то звал меня, но отвечать было слишком трудно.
Когда отец поднял меня с постели, голова упала ему на плечо. Я хотела обхватить его за шею и не смогла. Потом почувствовала воду и вцепилась в его рукав.
— Держу, — сказал папа. — Я тебя держу.
Он осторожно опустил меня в ванну, продолжая поддерживать спину и голову. Вода показалась прохладной. Я смотрела на его мокрый рукав, на мамину руку у борта. Постепенно лица перестали расплываться. Я снова различала слова.
— Папа, не отпускай.
— Не отпущу.
Доктор был рядом. Когда он велел вынимать меня, мама уже держала сухую простыню. Отец перенёс меня на кровать, а доктор остался ждать следующего измерения.
Некоторое время я могла смотреть по сторонам и даже попросила пить. Потом потолок снова начал уплывать, и я теряла нить того, что говорили возле меня.
Купания повторялись, когда жар опять становился особенно сильным. Я не помню, сколько их было. Остались отдельные возвращения: вода, папины руки, край ванны — и комната, в которой я снова узнавала всё вокруг. Мне становилось легче, но ненадолго. Ванну не уносили, и мама обходила её, когда вставала к моей кровати.
Через несколько дней температура начала спадать. Утром я проснулась и впервые заметила, что хочу есть. Мама переспросила, хотя прекрасно меня слышала.
Доктор в тот день улыбнулся. Я поняла это по морщинкам возле глаз над повязкой.
— Вот теперь, фройляйн Грета, кажется, мы побеждаем.
Сил ещё долго не было. Я сидела в постели, прислонившись к подушкам, и слушала, как в доме понемногу возвращаются обычные звуки. Мама перестала шептать в прихожей. Отец снова читал газету за ужином.
А потом Курт прибежал за мной.
— Самолёт!
Он остановился на пороге и посмотрел на маму.
Доктор как раз надевал пальто.
— Ненадолго можно, — сказал он. — Только оденьте потеплее.
Во дворе я остановилась у крыльца. Холодный воздух щипал щёки. Мама держала меня за плечо, а Курт показывал куда-то над крышей.
Сначала я ничего не видела. Потом нашла маленький биплан. Он двигался медленно, хотя мотор было слышно далеко вокруг.
Курт махал ему обеими руками. Я подняла одну.
Самолёт ушёл за крышу соседнего дома. Я сделала ещё несколько шагов, чтобы увидеть его снова.
Глава 7
1919 год
Штутгарт
Весной у меня появилось ведёрко и две мягкие тряпки. Отец разрешил мыть его мотоцикл.
Тряпки он выбрал сам. Одну, которую я принесла из дома, отложил: слишком грубая, поцарапает лак. Я спрятала отобранные им на полку в сарае и никому не давала.
Когда отец возвращался со смены засветло, я слышала мотор ещё за воротами. Бежала за ведром, набирала воду. Он успевал поставить мотоцикл и снять перчатки, а я уже стояла рядом.
— Подождём, — говорил он. — Горячий ещё.
Остывающий двигатель тихо потрескивал. Я приседала возле него, но руки держала при себе. Отец однажды показал, к чему нельзя прикасаться после поездки, и я запомнила.
Ждать приходилось долго. Я успевала расправить обе тряпки, снова сложить их, выловить из ведра соринку. Потом отец возвращался, проверял мотоцикл и разрешал начинать.
Я смывала пыль с крыльев и бака. Вода сбегала на землю серыми ручейками. Возле креплений оставались тёмные полоски, и я поворачивала тряпку на пальце, чтобы добраться до них. Отец показывал, куда воду лить не надо. Иногда я звала его посмотреть, достаточно ли чисто, но обычно старалась закончить сама.
После мокрой тряпки брала сухую. На баке появлялось моё отражение — маленькое и кривое. Я наклонялась, и оно вытягивалось следом.
— Готово, — говорила я.
Отец осматривал работу. Если я что-нибудь пропустила, показывал пальцем. Я вытирала и ждала.
— Теперь хорошо.
Мне нравилось, что он проверяет.
Иногда мне кажется, что самые ранние воспоминания пахнут угольным дымом.
Осенью тысяча девятьсот девятнадцатого мне исполнилось семь лет. К тому времени война закончилась почти год назад. Для меня же она долго не заканчивалась, потому что даже после мира всё вокруг продолжало жить так, будто чего-то не хватало.
Отец работал на железной дороге. Его звали Вильгельм Шмидт. Я тогда не понимала, почему он почти всегда уходит затемно и возвращается поздно вечером, усталый, с чёрной угольной пылью на воротнике. Лишь спустя годы узнала, что во время войны железная дорога была почти таким же фронтом, как окопы. Поезда везли солдат, оружие, уголь, продовольствие. Машинисты, диспетчеры, путевые рабочие почти не знали выходных.
Мне казалось совершенно естественным, что папа иногда исчезает на двое суток, а мама только говорила:
— У отца смена. Не жди к ужину.
Когда война закончилась, его график стал легче, но ненамного. Поезда теперь везли домой солдат, оборудование, беженцев. Железная дорога всё ещё работала без передышки.
Однажды отец посадил меня на плечи у здания вокзала.
— Смотри, — сказал он.
По перрону медленно шли мужчины в серых шинелях. Многие были совсем молодыми. Один опирался на костыль. У другого вместо левой руки был пустой рукав, аккуратно заколотый булавкой.
Я спросила:
— Они заболели?
Отец долго молчал.
— Нет, Грета. Они возвращаются с войны.
Тогда я не поняла, почему мама вечером долго сидела молча, не зажигая лампу.
Ещё весной взрослые иногда говорили шёпотом.
— В Мюнхене опять беспорядки...
— Коммунисты...
— Красные...
— Фрайкоры...
Эти слова ничего для меня не значили.
Я только заметила, что отец стал реже отпускать меня одну далеко от дома.
Однажды на станции стоял необычный поезд. Не пассажирский. В товарных вагонах ехали люди с винтовками. Они смеялись, курили, спорили. Кто-то сказал, что их отправляют в Баварию.
— Зачем? — спросила я.
Отец крепче взял меня за руку.
— Потому что взрослые опять решили выяснять, кто прав.
Я запомнила именно слово «опять». Тогда мне казалось странным, что после окончания войны люди всё ещё хотят куда-то ехать с оружием.
По вечерам отец стал чаще читать газету.
Иногда он тяжело складывал её пополам.
— Столько лет войны, — говорил он матери. — А теперь каждый тянет Германию в свою сторону.
Мама тихо отвечала:
— Лишь бы детям не пришлось увидеть ещё одну.
Отец ничего не говорил.
Только смотрел в окно.
Осенью мне было семь, Курту двенадцать. Мы сидели во дворе, и он показывал мне, как запускать бумажного змея. Ветер был сильным, змей взмывал высоко, нитка натягивалась в руках.
— Видишь, — говорил Курт, — нужно чувствовать ветер. Не бороться с ним, а использовать. Тогда полетишь.
Он улыбался, запрокинув голову, глядя в небо. Уже тогда он хотел летать.
Я часто вспоминала потом тот день — как натягивалась нить, как звучал голос Курта, как ощущение, будто нечто невидимое, ветер, несёт нас обоих, если только знаешь, как с ним обращаться. Это был, наверное, мой первый урок механики, хотя тогда я ещё не знала этого слова.
В тринадцать лет Курт построил модель самолёта. Целый месяц возился в гараже — пилил, строгал, клеил. Я часто приходила посмотреть.
— Что это? — спросила я однажды.
— Альбатрос Ди Три, — серьёзно ответил он. — Истребитель времён войны. Смотри, вот крылья, вот хвост, вот пропеллер.
Он запускал модель во дворе. Она пролетала метров двадцать и разбивалась. Он собирал обломки и начинал заново.
— Почему ты не сдаёшься? — спросила я однажды.
— Потому что когда-нибудь я полечу по-настоящему, — ответил он. И полетел.
;
Глава 8
Самое нужное
Штутгарт осень 1923 года
Той осенью мне исполнилось одиннадцать. Мама всё чаще посылала меня за покупками одну.
Деньги она заворачивала в носовой платок. Узел приходилось затягивать крепко: купюр было много. Я клала свёрток на дно корзинки и по дороге несколько раз проверяла, на месте ли он.
Я уже знала, что одинаковая сумма утром и вечером может означать разное количество хлеба. Мама однажды отправила меня за двумя буханками, а принесла я одну. Долго стояла в очереди. Шульц назвал цену, я пересчитала деньги и решила, что потеряла часть по дороге. Даже вытряхнула платок над прилавком.
— Ничего ты не потеряла, — сказал он. — Хлеб подорожал.
После этого я старалась приходить раньше.
В лавке люди следили за руками Шульца. Он мог потянуться за совком, за бумагой, а мог снять с полки ценник. Когда он брал карандаш, разговоры стихали.
В то утро мама перечислила покупки, пока я надевала пальто:
— Хлеб, полфунта сахара, кусок мыла. Если останется — муки. Запомнила?
Я повторила.
— Сначала в школу. После уроков сразу к Шульцу.
У ворот я остановилась. На первом уроке должно было быть чистописание, потом рисование. До конца занятий оставалось несколько часов. Я посмотрела в сторону лавки. Шульц уже открыл дверь, и возле неё стояли две женщины.
Я перешла улицу.
Одна покупательница долго перебирала деньги. Другую Шульц обслужил быстро. Я поставила корзинку на пол и развязала платок.
— Сегодня рано, фройляйн Грета.
— Мне ещё в школу.
Я попросила хлеб и мыло. Он отложил буханку, завернул мыло в отдельную бумагу. Потом я назвала сахар.
Шульц снял с полки банку. Под ней белел новый ценник. Я посмотрела на него и на деньги возле своей руки.
— Четверть фунта, пожалуйста.
— Четверть?
Я кивнула. Вчера мама собирала сахар со дна сахарницы кончиком ложки. Совсем без него возвращаться не хотелось, но полфунта обошлось бы слишком дорого.
Шульц отвесил сахар. Я пересчитала, сколько остаётся. На муку хватало совсем немного.
Рядом стояла коробка с овсяными хлопьями. Я помнила её цену с прошлого раза.
— А хлопья ещё по этой?
Шульц взглянул на картонку.
— Пока да.
Я подвинула к нему оставшиеся деньги.
— Тогда на всё остальное хлопьев. Сколько выйдет.
Он взял другой совок. Я следила, как наполняется пакет. Хлопьев получалось больше, чем муки, которую я могла бы купить. Из них мама сварит кашу.
Пока Шульц складывал край пакета, я успела снова посмотреть на сахар. Может быть, надо было взять ещё меньше. Или вовсе обойтись без него. Но за спиной уже двигали корзинку, и я убрала покупки.
До школы я бежала, придерживая хлеб. Возле двери остановилась перевести дыхание и поправить пальто. Из класса доносился голос учителя.
Я постучала.
— Фройляйн Шмидт. Урок уже начался.
— Простите, господин учитель.
— Где вы были?
— У Шульца. Покупала хлеб.
Он посмотрел на корзинку. Я ждала, что придётся объяснять, почему нельзя было зайти после школы.
— Поставьте у двери. И садитесь.
Я прошла на своё место. Все уже писали. Пришлось заглянуть в тетрадь соседки, чтобы понять, с чего начинать. Рука после тяжёлой корзинки дрожала, и первая строчка вышла неровной.
Дома мама стала разбирать покупки.
— А мука?
— Я взяла хлопья. Они ещё по старой цене.
Она развернула пакет с сахаром.
— Здесь меньше.
— Четверть фунта. На полфунта ушло бы почти всё, что осталось после хлеба и мыла.
Мама поставила пакеты рядом и посмотрела на меня.
— Ты когда успела?
— Перед школой.
— Опоздала?
— Немного.
Она вздохнула. Я ждала, пока она снова заговорит.
— Ладно. Завтра постараемся выйти раньше.
Мама пересыпала хлопья в банку. Я придерживала пакет снизу, чтобы не просыпались. Несколько хлопьев всё-таки упали на стол; мы собрали их пальцами.
Вечером отец спросил, почему я изменила список.
— Хлеб нужен сегодня. Мыло тоже: мама собиралась стирать. Сахара я взяла немного. А мука в доме ещё есть.
— Ты проверяла?
— Вчера видела, когда мама открывала мешочек.
Он кивнул.
— Значит, сегодня можно было без неё.
Мне хотелось услышать, что я всё сделала правильно. Но я сама ещё не была уверена насчёт сахара и сказала ему об этом.
Отец посмотрел на сахарницу.
— Ты ведь хотела, чтобы и на него хватило.
— Хотела.
— Ну вот, немного купила. Каша будет, хлеб есть.
Мама убирала со стола. Я отдала ей пустой платок и сказала:
— Только завтра мне надо раньше. Шульц открывает до школы.
;
Глава 9
Машина
Штутгарт 1924 год
Мне уже исполнилось двенадцать, когда на уроке математики Франца вызвали к доске. Он сидел в третьем ряду, обычно отвечал тихо и, если его переспрашивали, говорил ещё тише.
В тот день он не выучил правило. Учитель велел решить пример. Франц переписал его из учебника и остановился.
— Дальше.
Он переступил с ноги на ногу и поднёс мел к доске, но ничего не написал.
— Мы вчера это разбирали. Ты вчера был на уроке?
— Был.
— Значит, должен знать.
Франц что-то приписал. С задней парты прыснули. Он быстро стёр написанное ладонью, оставив на доске белый след.
Я посмотрела в свою тетрадь. Пример был решён. Следующий тоже. Мне хотелось, чтобы учитель объяснил задачу внизу страницы: я не понимала, с чего там начать.
Но он всё спрашивал Франца, чем тот занимался дома. Каждый ответ вызывал новый вопрос. Когда Франц перестал отвечать, учитель велел ему повернуться к классу.
— Посмотрите на него. Стоит и молчит. Может быть, кто-нибудь скажет за него?
На этот раз засмеялись громче. Франц смотрел поверх наших голов. Нижняя губа у него дрожала, и он прикусывал её, стараясь удержать. Потом вытер щёку рукавом.
Я перевела глаза на часы над дверью. Прошло почти двадцать минут. Всё это время мы сидели с раскрытыми тетрадями. Задачу так и не начали.
Я подняла руку.
Учитель продолжал говорить. Пришлось поднять выше.
— Что вам, фройляйн Шмидт?
Я встала.
— Господин учитель, зачем мы тратим на это время?
Смех оборвался. Учитель повернулся ко мне всем корпусом.
— Повторите.
Я решила, что он не расслышал.
— Мы уже двадцать минут ничего не делаем. Если Франц не выучил, поставьте ему плохую отметку. И дайте учиться тем, кто хочет.
Он смотрел на меня. Я ждала ответа и, не дождавшись, добавила:
— От того, что все смеются, он ведь не решит.
Теперь мне стало страшно. Учитель положил мел на стол так аккуратно, словно боялся его сломать.
— Выйдите из класса. После урока пойдёте к директору.
Я закрыла тетрадь. Руки вдруг перестали слушаться: угол обложки загнулся, и я никак не могла его расправить. Франц всё ещё стоял у доски.
— Садись, — сказал ему учитель, когда я уже шла к двери.
В коридоре было холоднее. Я прижалась спиной к стене и прислушалась. За дверью передвинули стул, потом учитель заговорил обычным голосом. Начался урок, которого я так добивалась.
На другой день в школу вызвали родителей. Они пришли оба. Мама села возле директорского стола, держа сумку на коленях. Отец остался стоять рядом со мной.
Директор сказал, что я спорила с учителем перед всем классом и позволила себе указывать, как вести урок. Учитель подтвердил. Теперь, в маленьком кабинете, мои слова звучали гораздо дерзче, чем в тот момент, когда я их произносила.
— Это правда? — спросил отец.
— Я сказала, что мы теряем время.
— Она предложила мне поставить отметку и заняться теми, кто хочет учиться, — уточнил учитель.
Отец посмотрел на меня.
— Да, — сказала я. — И это тоже.
Мне хотелось объяснить, что Франц уже плакал. Но об этом взрослые знали; я слышала, как учитель сказал директору: «Довёл себя до слёз».
— На уроке должен быть порядок, — сказал директор.
Отец кивнул.
— Должен. Но дети приходят сюда учиться. Дочь права: двадцать минут смеяться над одним мальчиком — зачем?
— Никто не предлагал над ним смеяться.
— А смеялись?
Учитель начал объяснять, что без взысканий невозможно добиться прилежания. Отец выслушал его, потом повторил, что я пришла в школу за знаниями.
Разговор закончился требованием впредь соблюдать дисциплину. Мама сказала, что поговорит со мной. Отец поблагодарил директора за уделённое время. Я смотрела на его руку, сжимавшую шапку, и очень хотела поскорее выйти.
Когда мы вышли, он спросил:
— Ты зачем предложила поставить плохую отметку?
— Чтобы его отпустили на место.
Он помолчал.
— Вот так бы и сказала.
Мне казалось, я именно это и сказала. Только подробнее.
На перемене я подошла к Францу. Он сидел один и укладывал в сумку книги, хотя впереди оставался ещё урок.
— Тебе всё-таки поставили плохую отметку?
— Поставили.
Я не знала, что сказать дальше. Он застегнул сумку, потом снова открыл и достал нужную книгу.
— А почему ты решила, что я не хочу учиться?
— Я не про тебя.
— Ты так сказала.
Он подвинулся, пропуская своего соседа. Мне пришлось отойти.
Вечером мама читала вслух Шиллера. Я сидела рядом, положив подбородок на сложенные руки. Обычно мне нравился её голос: стихи удерживали внимание, даже когда смысл не сразу становился понятен. В тот вечер я пропускала целые строки.
Мама заметила это и остановилась.
— Хватит на сегодня?
— Мам, а почему у него даже глупые поступки не смешные?
Она посмотрела на раскрытую книгу.
— Какие?
— Когда человек делает то, чего не надо делать. Видно же, что плохо кончится. А ты читаешь, и смеяться не хочется.
Мама некоторое время молчала.
— Наверное, потому, что ему жалко своих героев. И он их уважает.
— Даже когда они ошибаются?
— Ошибка ведь не всё, что есть в человеке.
Я провела ногтем по стыку досок на столе.
— Франца никто не уважал.
— А ты?
— Я не смеялась.
Мама ждала. Я убрала руки со стола.
— Я хотела, чтобы учитель перестал. И чтобы мы задачу разобрали.
— Понимаю.
Я рассказала ей, что Франц сказал на перемене. Она выслушала, не перебивая, а потом спросила, объяснила ли я ему, что имела в виду.
— Он не захотел слушать.
— Можно ещё попробовать.
Мама закрыла книгу, оставив между страницами палец. Я попросила дочитать.
Через несколько дней я долго не могла уснуть. Всё возвращалась к разговору в классе и придумывала ответы, которых не нашла тогда. В этих разговорах у меня получалось сказать всё правильно, и учитель больше не мог возразить. От этого я только сильнее злилась.
Я встала, накинула кофту и пошла к столу. Открыла Библию наугад. Я иногда так делала: надеялась, что Бог поможет найти слова, которые сейчас нужны.
В книге Притчей мне попалось: «Кроткий ответ отвращает гнев».
Сначала я подумала об учителе. Хорошо бы ему прочесть эту строку, прежде чем вызывать кого-нибудь к доске.
Потом вспомнила, как весь вечер мысленно спорила с ним. Я ведь хотела уже не освободить Франца и не вернуться к задаче. Хотела ответить так, чтобы учитель замолчал перед всем классом.
Я ещё раз прочитала строку. Мне было неясно, что именно следовало сказать. Одно я знала: промолчать тогда тоже не смогла бы.
После этой истории за мной закрепилось прозвище «Машина». Обычно его произносили за спиной, но достаточно громко, чтобы я услышала.
— Вот идёт Машина. У неё вместо сердца шестерёнки.
Машины я любила. Мне нравилось, что можно открыть крышку, посмотреть, как всё соединено, и найти причину, по которой что-нибудь не работает. Они не притворялись исправными, чтобы заслужить хорошую отметку, и не начинали смеяться вместе с остальными. Я не видела, почему должна обижаться на такое сравнение.
Вскоре Франца снова вызвали к доске. Он ошибся, исправил, опять ошибся. На этот раз учитель отпустил его быстро.
После урока я дождалась, пока вокруг него станет поменьше народу.
— Я не хотела сказать, что ты не хочешь учиться.
Он посмотрел на меня и промолчал.
— Я хотела, чтобы тебя отпустили. Но сказала плохо.
Франц повертел карандаш. Я уже собиралась уйти, когда он спросил:
— Ты знаешь, как это решить?
Он показал на пример, который не решил у доски.
Я присела рядом и потянулась к его карандашу. Он отдал. Я написала первую строку, стала объяснять. Франц слушал, глядя на кончик карандаша.
— А почему здесь это число?
Я начала было повторять то же самое, потом остановилась. Ему и в первый раз это объяснение не помогло. Пришлось вернуться к предыдущей строке и показать, откуда взялось число. Он нахмурился, придвинул тетрадь ближе.
Я положила карандаш между нами.
— Теперь дальше.
Франц взял его и задумался. Я уже знала, что нужно написать, и едва не подсказала.
— Подожди, — сказал он. — Я сам.
Я подождала.
;
Глава 10
Полёт на восток
Штутгарт
В 1924 году Курт окончил школу. Ему было семнадцать. Отец уже поговорил с кем-то на железной дороге и однажды за ужином сказал, что может его представить.
— Спасибо, папа. Но я хочу учиться летать.
— Я не предлагаю тебе разучиться.
Курт отложил ложку.
— Я хочу этим заниматься. Каждый день.
Отец посмотрел на него, потом продолжил есть. Разговор ещё несколько раз возвращался, но Курт отвечал одинаково.
Он начал с планеров. Уходил из дома затемно, возвращался с грязными ботинками и рассказывал, как долго сегодня удалось продержаться в воздухе. Иногда за целый день получалось несколько коротких полётов. Всё остальное время они таскали, собирали, чинили и ждали погоды.
— И ради этого ты весь день там?
— Ты бы попробовала.
Он произносил это без обиды, как приглашение.
На следующий год Курт уехал в Берлин, учиться в Штаакене. Сначала писал часто: сколько стоит комната, когда начинаются занятия, сколько времени проходит между полётами. Потом в письмах всё чаще появлялось имя инструктора — Отто Томсена.
Томсен был требователен. По рассказам Курта, после удачного полёта он мог долго разбирать одну ошибку, которую сам ученик уже успел забыть. Курт сердился, а при следующем приезде домой объяснял мне ту же ошибку так обстоятельно, словно сам её обнаружил.
В Штаакене он учился уже на моторных самолётах. Гражданская авиация в Германии существовала, хотя и под ограничениями. Запрещены были военные воздушные силы. Это различие скоро вошло в нашу семейную жизнь.
Весной 1926 года Курт приехал на несколько дней. Он привёз маме небольшой подарок, помог отцу в мастерской, а за ужином сказал:
— Меня направляют дальше учиться. В Россию.
Отец перестал резать хлеб.
— Куда именно?
— В Липецк.
Мама посмотрела сначала на него, потом на отца, словно ждала, что тот знает, где это.
— В Советский Союз? — спросил отец.
— Да.
— А в Берлине ты чему учился?
— Здесь другое. Военная подготовка.
Курт произнёс это тише. Я сидела напротив и впервые заметила, что он почти ничего не съел.
Позднее я узнала, как была устроена эта школа. Соглашение о ней заключили в 1925 году; весной следующего года в Липецке началось обучение прибывших из Германии курсантов. Рейхсвер готовил там военных лётчиков в обход Версальского договора, с согласия советской стороны. Тогда за столом я знала только, что брату предложили место и он уже согласился.
— Томсен рекомендовал? — спросил отец.
— Да. Потом был отбор.
— Ты хочешь стать военным лётчиком?
Курт помедлил.
— Я хочу летать на истребителях.
Отец положил нож рядом с хлебом.
— Я об этом и спрашиваю.
Курт поднял на него глаза.
— Да, папа.
Мама спросила, надолго ли. Он ответил, что пока точно не знает. Сказал, что будет писать. Потом попросил не рассказывать соседям, куда едет и чему его будут учить.
— А если спросят? — спросила мама.
— Я на обучении. Этого достаточно.
Ей явно было недостаточно. Она хотела знать, где он будет жить, кто там присмотрит за ним, если заболеет, как далеко ближайшая больница. Курт отвечал не на всё. Несколько раз повторил, что условия ему объяснят перед отправкой.
Мне было тринадцать. Я понимала, почему мама боится, но всё время ждала, когда можно будет спросить о самолётах.
В день отъезда отец сам проверил ремень на чемодане. Мама положила внутрь ещё одну пару носков. Курт сказал, что хватит, потом увидел её лицо и освободил место.
Я стояла возле лестницы. Когда он подошёл, мне вдруг стало нечего спрашивать.
— Ты вернёшься?
— Вернусь.
Он обнял меня и чуть отстранил, придерживая за плечи.
— Я ещё должен научить тебя водить мотоцикл.
— Я помню.
— Вот и я помню.
До Берлина он ехал знакомой дорогой. Как его потом отправляли дальше, мы узнавали уже после возвращения. Тогда отец проводил его на вокзал и пришёл домой один.
Курт писал примерно раз в месяц. Я узнавала конверт по наклону букв ещё в руках у мамы. Она открывала его осторожно, чтобы не надорвать лист, и читала вслух. Потом письмо доставалось мне.
«Дорогая Грета,
у меня всё хорошо. Маме скажи, что кормят достаточно и я не хожу голодным. Здесь жарко, а пыль забирается даже в закрытый чемодан. Сосед утверждает, что я привёз её с собой, потому что у него до моего приезда было чисто.
Занятий много. Когда погода портится, кажется, что времени совсем нет; когда хорошая — тем более.
Ты обещала написать, что читаешь. В прошлый раз сообщила только отметки. Отметки я и у мамы могу узнать.
Твой Курт».
О самолётах он почти не писал. Я задавала вопросы в каждом ответе и поначалу сердилась: неужели ему трудно назвать машину? Теперь понимаю, сколько всего он оставлял за пределами этих коротких писем.
Я искала Липецк в школьном атласе. На моей карте его не оказалось. Был Воронеж, была Москва, между ними — пространство, в котором я пыталась мысленно поместить брата. Спросила отца; он помог найти город на другой карте. Я поставила рядом маленькую точку карандашом.
За столом стало тише. Отец и прежде говорил немного. Мама спрашивала меня о школе, я отвечала, и разговор заканчивался там, где обычно вмешивался Курт.
Я ещё училась. Помогала по дому, заходила в мастерскую, вечерами читала. На столе рядом лежали геометрия, Шиллер и семейная Библия. Отец однажды взял томик стихов, посмотрел на раскрытый учебник.
— Ты хоть одну книгу сегодня закончишь?
— В этой мне нужна одна задача.
— А в остальных?
Я не сразу ответила. Шиллера я читала потому, что хотелось читать дальше. В Библии искала объяснения, но часто находила новые вопросы.
Однажды в книге Исход меня задержало описание скинии. Я выписывала размеры, пыталась понять, как соединяются брусья, для чего нужны подножия и кольца. Начала рисовать и обнаружила, что несколько деталей представила неправильно. Пришлось перечитать.
Мама остановилась за спиной.
— Что это у тебя?
— Скиния. Только здесь пока не сходится.
Она посмотрела на раскрытую Библию, потом на рисунок.
— Обычно ты о другом спрашиваешь.
— Но ведь кто-то должен был всё это построить.
Она подвинула лампу ближе к листу.
Потом я взялась за «Робура-Завоевателя». Читала о воздушном корабле и возвращалась к описаниям его устройства. Мне хотелось спросить Курта, что из этого возможно. В письме я нарисовала несколько винтов над палубой и поставила возле них вопросительный знак.
Он ответил: «Сохрани рисунок. Вернусь — разберём».
Когда Курт наконец приехал, мама не сразу дала ему пройти в комнату. Всё держала его за рукав, разглядывала. Отец взял чемодан. Я стояла рядом и заметила, что снова жду, пока взрослые закончат говорить.
Позже мы остались вдвоём. Курт сел на кровать и потянулся так, что хрустнула спина.
— Ну, спрашивай.
— На чём ты там летал?
Он усмехнулся.
— Я думал, ты сначала спросишь, как я жил.
Мне стало неловко, но он уже отвечал:
— На «Фоккере». D XIII. Одноместный истребитель.
Он рассказывал негромко. О первом вылете на этой машине, о том, как следил за ведущим в строю и боялся отвлечься даже на мгновение. Начальную школу он прошёл в Германии; в Липецке его учили тому, ради чего он туда поехал.
— Страшно было?
— Перед первым вылетом — да.
— А потом?
— Потом некогда. Потом нужно делать то, чему тебя учили.
Он помолчал.
— А вечером хотелось домой.
Я села рядом. Спросила, что он ел, где спал и так ли там холодно зимой. Теперь он отвечал подробно. Оказалось, в той далёкой стране были люди, которых я уже знала по письмам, только не знала их имён.
Один механик научил его делать хлебный квас. Курт описывал вкус и сердился на себя: получалось, будто речь о сладком пиве, а это было совсем другое.
— Сделаю. Сама попробуешь.
— Здесь?
— А что? Хлеб у нас есть.
В Берлине он уже пробовал. Сначала делал для себя, потом к нему стали заходить механики из Штаакена. Пришлось брать посуду побольше.
— А ещё меня угощали позой. Из свёклы. Тот, кто её делал, был из-под Саранска. Говорил, у них дома такой напиток давно знают.
— Тоже научился?
— Рецепт записал. Но у меня выходит не то.
— Почему?
Он развёл руками.
— Вот это и надо понять. Я спросил, сколько держать в тепле, а он сказал: «Пока не будет готово».
Курт засмеялся. Я тоже. Из кухни спросили, над чем мы смеёмся, и он крикнул, что обсуждаем рецепт.
Потом я принесла рисунок воздушного корабля. Курт расправил лист на столе, прижал ладонью загнувшийся угол.
— Давай посмотрим, что ты здесь придумала.
Я придвинула к нему стул и села рядом.
;
Глава 11
Лагерь под Любеком
Побережье Балтики июль 1929 года
Курт уверял, что от станции совсем близко. Через полчаса отец остановился, переставил свёрток с палаткой в другую руку и спросил, сколько ещё.
— Уже слышно море, — ответил Курт.
— Я спрашиваю, сколько идти.
Анна рассмеялась. Она, Дитер и Вольфганг приехали из Берлина и встретили нас на станции. Курт познакомился с ними через аэроклуб; Дитера и Вольфганга представлял как свой наземный экипаж. Сейчас экипаж нёс поклажи не меньше лётчика.
Я шла последней. Ремень рюкзака натёр плечо, в ботинок попала хвоя. За соснами что-то ровно шумело, и я всё пыталась угадать, море это или ветер в верхушках.
Потом между стволами блеснула вода. Я прибавила шагу, обогнала маму и вышла на песок.
На берегу дул ветер. После лесной жары он сразу остудил лицо и шею. Я поставила рюкзак, сняла ботинки и пошла к воде. Первая волна добралась до пальцев, вторая накрыла ступни. Я стояла, пока песок не начал уходить из-под пяток.
— Грета! — позвал отец. — Сначала палатка.
Он уже развязывал свёрток. Я вернулась и взяла колышки.
Палатки стояли у края леса. Чуть в стороне натянули сетку для игры в мяч, возле общего стола сохла посуда. Это был лагерь сторонников культуры свободного тела — FKK. Купались здесь без купальных костюмов, а в прохладные вечера доставали свитеры. Вскоре я перестала замечать этот обычай: гораздо больше внимания требовали песок в постели и растяжки, о которые все спотыкались.
Пока мы устраивались, Курт исчез.
— Он хотя бы ботинки снял? — спросила мама.
Из-за палатки показались Дитер и Вольфганг. Они бежали к воде, Курт за ними, босиком.
— Снял, — сказал отец и протянул мне свободный конец верёвки. — Держи.
В первый же вечер Курт раздобыл большой молочный бидон. Мы узнали о нём, когда Дитер принёс его к общему столу и спросил, куда ставить.
— На тридцать литров? — мама заглянула внутрь. — Курт, ты собрался поить весь Балтийский берег?
— Только нашу компанию.
— Нас семеро.
— Жарко же.
Хлебный квас мы уже знали. После возвращения из Липецка Курт научил маму его готовить. Она иногда делала немного дома; отец сначала пробовал с недоверием, потом стал сам спрашивать, не осталось ли ещё.
До ужина Курт возился у общего стола: сушил хлеб, грел воду, посылал меня за кастрюлями.
На следующее утро я проснулась раньше остальных. За полотном палатки кто-то негромко разговаривал, звякнула крышка котелка. Я осторожно выбралась наружу.
Песок ещё не нагрелся. До воды я добежала, а возле самой кромки замедлила шаг. Холод каждый раз оказывался сильнее, чем я помнила. Приходилось заходить дальше, пока ещё можно было решиться, потом оттолкнуться и плыть.
Когда я вернулась, мама разрезала хлеб. Волосы у меня капали на стол.
— Вытрись сначала.
Я потянулась за полотенцем. Курт, сидевший напротив, незаметно передвинул мою кружку подальше от мокрого пятна.
После завтрака собирались играть. Вольфганг двигался быстро и почти всегда успевал туда, куда летел мяч. Дитер громко сердился на каждый проигрыш и тут же просил подать снова. Я поначалу пыталась заранее вычислить, куда попадёт мяч, и несколько раз пропустила его совсем рядом.
— Ты сначала беги, — посоветовал Вольфганг.
Он показал, где лучше встать. В следующий раз я успела отбить, но мяч ушёл за сетку слишком далеко. Пришлось самой за ним бежать.
Курт однажды пропустил подачу, засмотревшись вверх.
— Ты вообще на земле? — крикнула я.
— Временно.
Дитер бросил в него мячом. Курт поймал и наконец занял своё место.
После обеда мне нравилось уходить с книгой к выброшенному на берег бревну. Я садилась с подветренной стороны, устраивала на коленях полотенце и читала. Иногда поднимала голову на голос или плеск и долго не возвращалась к странице.
Никто не спрашивал, чем я собираюсь заниматься дальше. Мне было шестнадцать, школа оставалась позади, дома предстояло решать, куда поступать и чему учиться. Здесь мама звала меня чистить картошку, отец просил помочь с палаткой. Обо всём остальном можно было пока не говорить.
Через несколько дней Курт дал нам попробовать готовый квас. Отец сделал глоток и кивнул. Курт отнёс бидон в тень, а сам ушёл договариваться насчёт велосипедов.
С рынка они с Дитером вернулись с тяжёлыми сумками. Кроме картофеля и яиц, привезли огурцы, зелень, варёную говядину и сметану.
— Это всё на сегодня? — спросила Анна.
— На сегодня.
— Тогда надо начинать.
Пока варились картофель и яйца, мы с Дитером резали огурцы. Потом отец с Вольфгангом устроились чистить остывающую картошку, мама и Анна занялись яйцами. Курт нарезал мясо, отгоняя от стола желающих попробовать.
— Ты линейкой меряешь? — спросил Дитер, заглянув через его плечо.
— Что?
— Кусочки. Все одинаковые.
Курт отодвинул доску от протянутой руки.
— Вот эти как раз были одинаковые.
Дитер дожевал и вернулся к огурцам.
Когда Курт налил квас в большую эмалированную миску с нарезанными продуктами, мама придержала его за локоть.
— Подожди. Ты всё туда выльешь?
— Это окрошка. Холодный суп.
Она отпустила руку, но продолжала смотреть. Курт добавил сметану, размешал и попробовал. Потом зачерпнул ещё раз.
— Почти как там.
Я получила свою миску одной из первых. С непривычки взяла совсем немного. Огурец хрустел, квас оказался кислее, чем когда я пила его отдельно. Я попробовала вторую ложку, захватив картофель и мясо.
Отец ел молча. Курт всё поглядывал на него. Наконец отец протянул пустую миску:
— Ещё есть?
К обеду возле нашего стола появились соседи. Кто-то спросил, что мы едим, кто-то принёс свою миску. Курт разливал, объяснял, снова разливал. Последние порции пришлось распределять так, чтобы всем хватило.
— А говорил, только для нас, — заметила мама.
Он посмотрел на бидон, в котором кваса оставалось ещё порядочно.
— Завтра снова съездим.
Вечером Дитер спросил, что я всё время читаю. Я показала обложку: «На Западном фронте без перемен». Книга вышла в начале года. Я ещё не дочитала её, но уже возвращалась к некоторым страницам.
Отец увидел название раньше, когда мы разбирали рюкзаки.
— Тяжёлую книгу ты взяла к морю.
— Я хочу прочесть.
Он положил её поверх моих вещей, чтобы не помялась.
Теперь она лежала у меня на коленях. Дитер сидел по другую сторону костра, Вольфганг подкладывал в огонь тонкие ветки.
— Про войну? — спросил он.
— Да. Они уходят туда прямо из школы. Сначала слушают учителя. Потом оказывается, что он сам не знает того, чему их учил.
Курт перестал вертеть в руках палочку.
— А чего он не знает?
— Каково там быть. Они ведь верили ему.
Я раскрыла книгу, собираясь найти место, но возле костра уже было трудно читать. Закрыла снова.
— Меня пугает, что они сначала тоже ничего не понимают. А когда понимают, уже поздно передумать.
— Ты думаешь, по книге можно понять? — спросил Вольфганг.
— Всё — наверное, нет. Но больше, чем если совсем не читать.
Он подвинул ногой ветку подальше от огня.
Курт повернулся к отцу.
— Папа, у вас ведь через станцию раненые ехали?
— Ехали.
— Они рассказывали?
Отец не сразу ответил.
— Мы работали, Курт. Не расспрашивать их выходили.
Он потянулся за кружкой.
— На фронте я не был. А тех, кто возвращался, видел. Ты иной раз не знал, как человеку помочь сойти с вагона. Куда его взять, чтобы не сделать больно.
Мама сидела рядом с ним. Я посмотрела на неё, потом на его руки.
Некоторое время мы слышали только треск веток. Потом Анна попросила передать чайник, и Дитер поднялся его снять.
Когда все начали расходиться, Вольфганг кивнул на мою книгу.
— Дашь потом?
— Когда дочитаю.
— Я не тороплю.
Я убрала её в рюкзак. Мне хотелось закончить до отъезда, но оставалось ещё много страниц.
Анна привезла новеллы Стефана Цвейга. В другой вечер она читала нам вслух. Я слушала, прислонившись спиной к свёрнутому одеялу. Когда она остановилась, Дитер спросил, почему герой сразу не сказал правду.
— Тогда рассказ был бы гораздо короче, — заметил Курт.
— Я серьёзно.
— Может быть, он ещё сам её не знает, — сказала Анна.
Я попросила прочитать несколько строк ещё раз. Мне показалось, там уже было видно, что он понимает больше, чем признаёт.
Анна нашла страницу, прочла и оставила книгу раскрытой.
— А здесь? Он же опять себе объясняет, почему не мог иначе.
— Значит, всё-таки мог, — сказала я.
— Ты всегда знаешь заранее, почему что-нибудь делаешь?
Я хотела ответить и замолчала. Подумала о школьном учителе и о том, как потом ночами придумывала, что ещё могла бы ему сказать.
— Не всегда.
Анна кивнула и продолжила читать. Я устроилась поудобнее. Песок под одеялом ещё хранил дневное тепло.
В конце июля мы собирались домой. Отец попросил не складывать палатку, пока не просохнет полотно. Курт держал один край, я другой; ветер то натягивал ткань, то швырял её мне в лицо. Вольфганг пришёл помочь, и втроём мы наконец справились.
Мама пересчитывала посуду. Анна искала свою книгу, которая оказалась под свитером Дитера. Пустой бидон вернули хозяину.
Перед уходом я вытряхнула песок из ботинок. Надела их, сделала несколько шагов и поняла, что придётся вытряхивать снова.
До станции мы добрались быстрее, чем в первый день. Теперь дорогу знали все, и Курту не позволили вести нас своей короткой тропой.
Пока ждали поезда, договорились встретиться следующим летом. Дитер предлагал август, мама сказала, что сначала надо узнать, когда отцу дадут отпуск. Курт обещал написать.
В вагоне я достала Ремарка. Мама прислонилась к отцовскому плечу и закрыла глаза. Курт сидел напротив, вытянув ноги насколько позволял проход.
Между страницами хрустнул песок. Я осторожно смахнула его на ладонь и нашла место, где остановилась.
;
Глава 12
Выбор профессии
Штутгарт 1929–1930 годы
В августе отец положил передо мной две брошюры. На одной была изображена девушка за пишущей машинкой. Она сидела очень прямо и улыбалась листу бумаги.
— Вот, — сказал отец. — Посмотри.
Мама убирала со стола. Мою тарелку она взяла, а чашку оставила: я ещё не допила чай.
В брошюрах предлагали курсы машинописи и стенографии. Обещали научить составлять деловые письма и вести переписку. Внизу стояла стоимость обучения. Отец подчеркнул её карандашом.
— Хорошая профессия. В конторе тепло, работа чистая. Если будешь знать своё дело, без места не останешься.
— Я хочу поступать в Высшую техническую школу.
Он придвинул к себе вторую брошюру, хотя уже прочёл её.
— Я знаю, чего ты хочешь. А кто будет тебя кормить, пока ты учишься?
— Я буду работать.
— Кем?
Я посмотрела на девушку за машинкой.
— Можно сначала окончить курсы.
— Вот об этом я и говорю.
— А потом продолжать учиться.
Отец положил брошюру на стол.
— Ты всё говоришь «потом». Через сколько лет ты начнёшь зарабатывать? Курт уже сам себя содержит. Мы тебе не чужие, Грета, но деньги у нас одни.
Я знала, сколько он приносит домой. Знала, на что мама откладывает, заворачивая монеты в отдельные бумажки. И всё-таки мне казалось, что отец спрашивает о деньгах потому, что на этот вопрос у меня нет ответа.
— Ты ведь сам учил меня разбираться в машинах.
— Я и сейчас тебя научу, если спросишь. Но это ещё не значит, что тебе надо становиться инженером.
Мама остановилась возле стола с тарелками в руках.
— Сначала пусть получит профессию, Вильгельм. А там видно будет.
Отец кивнул. Для него это означало примерно то же, что для мамы: я научусь зарабатывать, стану старше, а дальше жизнь сама внесёт поправки в мои намерения.
Я не могла сказать, что они совсем неправы. Женщин с детьми я знала; женщин, которые рассчитывали машины и растили детей, — ни одной. Мне тоже казалось, что однажды придётся выбирать. Только сейчас я не хотела отказываться от учёбы ради жизни, которой у меня ещё не было.
— Я пойду на курсы, — сказала я. — Но и в техническую школу схожу. Узнаю, что нужно.
Отец подвинул ко мне карандаш.
— Узнай. И запиши, сколько это стоит.
В технической школе выяснилось, что я не знала даже всех вопросов, которые следовало задать.
Одного свидетельства об окончании школы было недостаточно. Для поступления требовался аттестат зрелости; будущему машиностроителю нужно было ещё подтвердить полгода работы в мастерских. Я спросила, можно ли учиться после работы. Чиновник за столом поднял на меня глаза.
— Какие именно занятия вы собираетесь посещать?
— Все, которые нужны инженеру.
Он раскрыл передо мной программу. Лекции, упражнения, чертёжные работы занимали часы, которыми я уже успела распорядиться у себя в голове. Отдельного вечернего пути к диплому, каким я его представляла, здесь не было.
— А пока можно хотя бы слушать?
Он объяснил, как подать просьбу о допуске к отдельным лекциям. Это не делало меня студенткой. Я должна была доказать, что сумею следить за предметом, получить разрешение и заплатить за выбранные занятия.
Домой я принесла исписанный лист. Отец прочёл его до конца.
— Ну?
— Сначала курсы. И подготовка к аттестату зрелости. А в технической школе я попрошу разрешить мне математику.
— Ты хоть спать собираешься?
— Собираюсь.
Он вернул мне лист.
— О практике я спрошу. Но ничего тебе не обещаю.
На курсах машинописи мне первое время запрещали делать то, что я умела лучше всего: смотреть, как устроена машина. Нужно было смотреть в текст. Пальцы следовало держать над определёнными клавишами, даже если соседнюю букву мне казалось удобнее нажать другим пальцем.
Я торопилась и сцепляла рычажки. Пока распутывала их, остальные успевали напечатать ещё строку.
— Фройляйн Шмидт, — говорила преподавательница, — быстро будет потом. Сейчас нужно без ошибок.
Она ставила сбоку от моей страницы красную черту. Мне хотелось объяснить, что я знаю, где ошиблась. Но объяснение не исправило бы письмо, поэтому я вставляла новый лист.
Машинку домой взять было нельзя. Вечером я раскладывала перед собой нарисованную клавиатуру, и мама просила убрать её, если нужно было резать хлеб. Зато стенографией можно было заниматься где угодно. Сначала я радовалась, как быстро бегут значки. Через несколько дней попыталась прочитать собственную запись и поняла, что часть слов потеряна.
Пришлось вернуться к первым упражнениям.
В конце октября я впервые села в аудитории Высшей технической школы. В сумке лежало разрешение посещать выбранные лекции по математике. Я проверила его ещё у входа, хотя всю дорогу помнила, в каком оно отделении.
Рядом устроилась девушка с потёртой чертёжной папкой. Она достала тетрадь, подвинула папку под скамью и назвала своё имя:
— Эльза Вольф.
— Грета Шмидт.
Эльза была на год старше меня и уже успела поработать чертёжницей. Теперь она поступила учиться. Я сразу сказала, что пока только вольнослушательница.
— А я уже нашла не ту аудиторию, — ответила она. — Поэтому лучше проверь, куда мы сели.
Я посмотрела на номер над дверью. Она проследила за моим взглядом и улыбнулась.
Женщин, кроме нас, я в аудитории не заметила. Когда вошёл профессор Мюллер, седой и очень худой, Эльза выпрямилась. Я тоже.
Он положил бумаги на кафедру, оглядел ряды и задержал взгляд на нашей скамье.
— Две фройляйн, — произнёс он. — Что ж. Посмотрим.
Я придвинула к себе тетрадь. Мне хотелось сразу написать что-нибудь правильно.
Но профессор ничего у нас не спросил. Он повернулся к доске, вывел несколько строк и начал объяснять. Я успевала записывать, пока он говорил медленно. Потом решила непременно разобрать один переход и пропустила следующий.
Когда снова посмотрела на доску, свободного места на ней почти не осталось.
Эльза пододвинула ко мне свою тетрадь. Я переписала недостающую строку, но поняла от этого ненамного больше.
После лекции мы задержались у окна в коридоре. Эльза положила тетрадь на подоконник.
— До этого места у тебя верно, — сказала она.
— А дальше?
— Дальше я тоже только записала.
Мы постояли над двумя тетрадями. Потом Эльза закрыла свою.
— Надо найти книгу.
Я спросила какую. Она назвала ту, которую профессор рекомендовал в начале занятия. Я записала название на обложке: на первой странице для него уже не осталось места.
В тот вечер отец спросил, как меня встретили.
— Сказали: «Посмотрим».
— Кто?
— Профессор.
— Ну, вот и посмотрит.
Я хотела рассказать ему, каким тоном это было сказано. Вместо этого открыла тетрадь. Пока я спорила с профессором про себя, непонятный переход оставался непонятным.
К зиме на моём столе лежали рядом упражнения по стенографии, школьные учебники и записи лекций. Иногда я путала дни и брала с собой не ту тетрадь. Однажды заснула над книгой и утром обнаружила на полях длинную чернильную черту.
Отец всё ещё спрашивал о практике. Узнавал у знакомых, приносил адреса. В одном месте девушек не брали, в другом предлагали контору — ту самую работу, которой я уже училась. Я ходила, спрашивала, возвращалась. Полгода, которых требовала техническая школа, нельзя было заменить тем, что я с детства помогала отцу возиться с мотоциклом.
Весной тысяча девятьсот тридцатого Курт положил передо мной конверт.
— Это тебе.
Я открыла его. Внутри были деньги.
— Пятьсот марок, — сказал он.
Я посмотрела на него, потом снова в конверт. Такую сумму нельзя было нечаянно сберечь между двумя получками.
— На что?
— На учёбу. И на вождение, если ещё хочешь.
Я хотела. Уже узнавала про занятия и решила пока никому об этом не говорить: в моём списке расходов они стояли последними.
— Курт, ты сколько собирал?
— Довольно долго.
Он сел, вытянул ноги под столом и задел мой ботинок.
— Подвинься немного.
Я подвинулась. Он взял лежавший рядом лист с моими подсчётами.
— Вот это за что?
— За занятия.
— А книга?
— Её я беру у Эльзы. Покупать пока не буду.
Он пробежал глазами список и положил лист обратно.
— Теперь должно остаться и на вождение.
— Я верну.
— Грета, я тебе подарил.
Я всё ещё держала конверт раскрытым. Курт осторожно взял его у меня, загнул клапан и вернул.
— Не потеряй.
Я обняла его, неловко наклонившись через угол стола. Он похлопал меня по спине. Когда я отпустила его, оказалось, что конверт всё ещё зажат у меня в руке.
Отец узнал о деньгах за ужином. Спросил Курта, оставил ли тот себе на жизнь.
— Оставил.
— Смотри.
Больше он ничего не сказал. Но вечером, когда я убирала со стола, спросил, где учат вождению и сколько нужно ездить на занятия.
— Ты ведь могла бы и работать на машине, — сказал он.
— Для этого я и хочу научиться.
Он задумался.
— Легковой?
— И грузовой.
Отец посмотрел на меня. Я ждала возражения, но он только потянул к себе газету. Минуту спустя сложил её, не перевернув страницы.
До лета я закончила секретарские курсы. На последнем испытании руки дрожали, хотя текст оказался легче тех, что нам давали прежде. Я дважды проверила адрес и только потом вынула лист из машинки.
Свидетельство положила дома в ящик стола. Мама попросила показать. Прочла, разгладила ладонью бумагу и отдала мне.
Теперь я действительно умела делать работу, за которую платят. Когда отец говорил о конторе, мне уже не приходилось только обещать.
К вождению я приступила ближе к осени. На первом занятии нас было тринадцать; все, кроме меня, — мужчины. Инструктор проверял наши бумаги за маленьким столом. Левый рукав его куртки был пуст и приколот к груди. Позже я узнала, что руку он потерял на войне.
— Восемнадцать когда? — спросил он, дойдя до меня.
— Четырнадцатого октября.
Он записал дату.
— Значит, на экзамен пойдёте после дня рождения. До этого будем учиться.
— На грузовой тоже можно?
— Можно. Но сначала посмотрим, как вы обращаетесь с легковой.
Устройство двигателя я знала лучше некоторых мужчин в группе. Когда инструктор задавал вопрос, мне стоило труда дождаться, пока ответит тот, к кому он обратился. Хотелось, чтобы меня скорее допустили к машине: там, казалось мне, наконец начнётся настоящее занятие.
Потом я села за руль.
Всё было знакомо по книгам и всё оказалось не на том расстоянии от меня. Я подвинулась на сиденье, выжала сцепление, включила передачу и отпустила педаль. Машина дёрнулась, и мотор умолк.
Инструктор подождал, пока я перестану смотреть на него.
— Ещё раз.
Во второй раз я слишком долго держала ногу на сцеплении. Потом испугалась, что делаю что-то не так, и отпустила педаль. Нас снова качнуло.
— Вы всё время спешите закончить движение, — сказал он. — А его нужно сделать.
Он велел мне снова поставить ногу на педаль и медленно отпустить её при выключенном моторе.
— Вот здесь не бросайте. Дальше так же спокойно.
Я попробовала ещё раз.
Теперь, когда двигатель заработал, я услышала, как меняется его звук. Левая нога хотела подняться быстрее, но я удержала её. Машина дрогнула и поползла вперёд.
Несколько мгновений я смотрела только на руль и на свои руки. Потом подняла голову.
Двор медленно двигался навстречу. Я повернула к воротам, слишком сильно взяла вправо и стала выправлять. Инструктор коснулся руля.
— Меньше. Вам не нужно поворачивать всю машину руками.
Мы проехали вдоль стены. Он велел остановиться. Я нажала на тормоз и забыла о сцеплении. Мотор заглох.
На этот раз мне не захотелось оправдываться. Я уже знала, что сделала не так.
— Можно ещё? — спросила я.
Инструктор посмотрел на часы.
— Можно.
Я выжала сцепление и снова взялась за рычаг.
;
Глава 13
День рождения
Штутгарт Берлин 14 октября 1930 года
Утром я едва не задела велосипед дверью.
Он стоял в прихожей, прислонённый к стене. Чёрная рама, никелированный руль, новые шины, на которых ещё не было дорожной пыли. Я придержала дверь и только потом увидела отца. Он сидел за столом с газетой, но смотрел поверх неё.
— С восемнадцатилетием.
Я провела ладонью по седлу. На раме стояло знакомое имя — «Вандерер».
— Как твой мотоцикл.
— Заметила.
Мама вышла из кухни.
— Мы с весны откладывали. Отец другие марки даже смотреть не хотел.
— Смотрел, — возразил он. — Но этот лучше.
Я обняла маму, потом отца. Газета осталась у него в руке и зашуршала у меня за спиной.
— Спасибо.
Он кивнул на велосипед.
— Седло, наверное, придётся немного опустить. После завтрака попробуешь.
Из комнаты вышел Курт, застёгивая ворот рубашки. Он приехал накануне и за ужином говорил главным образом о погоде. Я решила, что ему предстоит дальний полёт, и старалась не мешать расспросами.
Теперь он подошёл, взял меня за плечи и поцеловал в макушку.
— Ну что, большая?
— Уже восемнадцать.
— Тогда завтракать. Нам пора собираться.
— Куда?
Он посмотрел на родителей. Мама вернулась на кухню, не скрывая улыбки.
— В Берлин, — сказал Курт. — Самолёт в Бёблингене. Если погода удержится, сегодня будешь у нас.
Я посмотрела сначала на него, потом на маму.
— Ты знала?
— Кто-то же должен был собрать тебе вещи.
На стуле у её двери стояла небольшая сумка.
Курт объяснил, что договорился взять на этот перелёт клубный «Клемм». На ночь меня ждала Анна; возвращение зависело от погоды. Если лететь будет нельзя, поедем поездом.
Отец сложил газету.
— Как доберётесь, дайте знать.
— Дадим.
— И не пытайся успеть любой ценой.
Курт ответил уже без улыбки:
— Не буду.
После завтрака мы всё-таки вынесли велосипед во двор. Отец придержал его за руль, пока я садилась, потом отошёл. Я сделала небольшой круг и затормозила у ворот. На втором круге уже не смотрела на переднее колесо.
— Ещё ниже? — спросил отец.
— Нет. Так хорошо.
Курт стоял у двери с моей сумкой.
— Грета, он тебя дождётся.
Я слезла неохотно. Убирая велосипед, несколько раз обернулась: мне всё ещё трудно было поверить, что он останется у нас и вечером, и завтра.
До аэродрома мы добирались по земле. В Бёблингене Курт сразу стал занят: спрашивал о погоде по маршруту, проверял самолёт, договаривался с людьми, которых я не знала. Я стояла возле сумки и ждала, когда он снова вспомнит обо мне.
«Клемм Л 25» оказался ниже и легче, чем я ожидала. Длинные крылья, две открытые кабины одна за другой. Курт помог мне надеть тёплую лётную куртку, поправил ремешок шлема и велел не снимать очки, даже если покажется, что без них лучше видно.
Потом показал, куда ставить ногу, чтобы забраться в переднюю кабину.
— Руками и ногами ничего не двигай. Если захочешь подержать управление, я дам знак. Покажу ладонь — отпускаешь. Поняла?
Я повторила, что должна делать. Он проверил ремни и ещё раз наклонился ко мне:
— Холодно не будет?
— Пока нет.
— Вот именно. Пока.
Он плотнее запахнул на мне куртку.
Когда заработал мотор, слова перестали быть удобным способом разговаривать. Курт что-то показал человеку у крыла; тот отошёл. Самолёт покатился по траве, покачиваясь на неровностях. Я упёрлась спиной в сиденье.
Толчки участились, потом вдруг исчезли.
Я посмотрела за край кабины. Трава уже была внизу. От крыльев скользнула тень; возле ангара стояли люди, и один из них поднял руку.
Мне хотелось немедленно сказать Курту, что я всё вижу. Я обернулась. Он смотрел вперёд. Пришлось самой повернуться обратно.
За аэродромом потянулись поля. Дороги, по которым я привыкла смотреть вдаль, теперь помещались передо мной целиком — до следующего поворота, до рощи, до другого посёлка. По одной из них двигалась машина. Я следила за ней, пока дорога не ушла под крыло.
Потом всё чаще стала смотреть вперёд. Ветер забирался за воротник. Кожа на щеках стягивалась, а улыбаться я не переставала.
Летели мы несколько часов, с посадкой для дозаправки. Пока Курт занимался самолётом, я ходила по краю площадки, разминая ноги. На земле было непривычно тихо. Он протянул мне бутерброд, который положила мама, и спросил, не жалею ли я, что согласилась.
Я покачала головой с набитым ртом. Курт засмеялся.
После второго взлёта, когда мы снова шли ровно, я оглянулась на него. Он указал на ручку управления и кивнул.
Я осторожно взялась за неё.
Ручка чуть двигалась в моей ладони: Курт продолжал управлять из своей кабины. Я следовала за его движениями, стараясь не мешать. Потом на несколько мгновений мне показалось, что самолёт держу я сама. Я невольно повела ручку в сторону, самолёт начал крениться. Мне захотелось сразу выпрямить его, но ручка уже мягко пошла обратно — Курт помогал.
Он поднял ладонь. Я убрала руки и положила их на колени. Сердце колотилось так, будто я только что бежала.
В Штаакене, уже после посадки, я спросила:
— Ты всё время держал?
— Почти всё.
— Я заметила.
— Хорошо.
Он протянул руку, помогая мне выбраться. Я наступила на землю и сразу почувствовала, как затекли ноги.
У ангара нас встретила молодая женщина. Короткие волосы примялись под лётным шлемом, который она теперь держала в руке. Курт поздоровался с ней и отступил, чтобы представить меня.
— Моя сестра, Грета. Именинница.
— Элли Байнхорн.
Она пожала мне руку и улыбнулась.
— Как долетели?
Я начала рассказывать сразу: про взлёт, про дороги, про ручку управления. Элли слушала, поглядывая на Курта. Он стоял рядом и расстёгивал куртку.
— Первый раз? — спросила она.
— Да.
— Тогда понятно.
Я умолкла, боясь, что наговорила слишком много. Но она спросила, не замёрзла ли я, и повела нас внутрь.
Первым делом мы дали телеграмму домой. Я попросила Курта добавить от меня, что лететь было совсем не страшно. Он посмотрел на меня, но спорить не стал.
Курт рассказывал мне о ней раньше. Элли училась летать здесь, у Отто Томсена, и получила пилотское свидетельство ещё в прошлом году. Теперь она летала сама. Я украдкой смотрела на неё, пока мы шли: она была совсем молодая, ровесница Курта, и говорила о самолёте так же буднично, как он.
В небольшой комнате возле аэродрома уже сдвигали столы. Дитер принёс стулья. Анна бросилась меня обнимать, а Вольфганг взял из моих рук сумку.
— Тебя еле видно из этой куртки, — сказала Анна. — Давай снимем.
Она помогла мне освободить рукава. Я пригладила волосы, но примятые шлемом пряди не слушались.
— Всё хорошо, — сказал Вольфганг, когда я снова потянулась их поправить.
Я посмотрела на него. Он улыбнулся, и мне тоже стало хорошо.
Элли поставила на стол несколько астр. Пока Анна искала для них воду, Курт отвёл меня в сторону.
— Мы ещё кое-кого ждём.
— Кого?
— Элли помогла договориться. Только не пугайся.
Я уже собиралась спросить, чего именно мне следует испугаться, когда дверь открылась.
Первой вошла невысокая женщина в тёмном костюме. За ней — высокий светловолосый мужчина. Женщина сняла перчатки, поздоровалась с Элли и посмотрела на меня.
— Вот наша Грета, — сказала Элли. — А это Клареноре Штиннес.
— Я знаю, — ответила я и сразу поняла, как это прозвучало. — То есть я видела ваши фотографии.
Штиннес протянула руку.
— Надеюсь, не самые неудачные.
Мужчина назвал себя Карлом-Акселем Сёдерстрёмом. Его я тоже узнала. На газетных снимках возле автомобиля он стоял рядом с ней.
Два года назад Курт прислал нам вырезку из советской газеты с заметкой об их путешествии. К ней он приложил свой перевод. Я рассматривала фотографию и всё пыталась понять, как они ездят по морозу. Потом написала Штиннес. Обратный адрес вывела особенно тщательно, а письмо отправила в Иркутск, почти не надеясь, что оно догонит путешественников.
— Я вам писала, — сказала я теперь. — В двадцать восьмом. Про масло. Как заводить двигатель, если масло загустело.
— Из Штутгарта?
— Да.
Она немного подумала.
— Кажется, помню. Такие письма мне пересылали и после возвращения. Вы уже тогда занимались машинами?
— С отцом. Но я ещё училась в школе.
Я хотела спросить, получала ли она именно моё письмо, а не другое, похожее. Но Анна позвала всех к столу, и я только подвинула стул, чтобы Штиннес было удобнее сесть.
Поначалу мне казалось, что нужно говорить о чём-нибудь значительном. Элли спросила, собираюсь ли я тоже учиться летать. Я ответила, что сначала хочу освоить автомобиль.
— А потом?
— Машиностроение. Я готовлюсь к поступлению. Пока хожу на отдельные лекции.
— Работаете? — спросила Штиннес.
— Ищу место. Секретарские курсы уже закончила.
Она кивнула. Ни удивления, ни обещания, что всё непременно получится. Я вдруг смогла спросить о том, ради чего два года назад села писать письмо.
— А масло вы всё-таки грели?
Сёдерстрём поставил чашку.
— Разводили под машиной огонь, — сказал он. — Ждали, пока разогреется масло.
— Прямо под картером?
Он кивнул. Я представила пламя возле двигателя и мысленно отодвинула подальше всё, из чего могло капать топливо.
Я достала блокнот. Анна заметила и негромко рассмеялась.
— У неё и сегодня занятия.
— Можно? — спросила я у гостей.
— Записывайте, — сказала Штиннес. — Только чай не опрокиньте.
Вместо долгого рассказа у меня получалось задавать вопрос за вопросом. Куда везли запасные части? Что делали, когда кончалось топливо? Кто чинил машину?
В начале пути у них были грузовик сопровождения и два механика. Потом механики уехали. Штиннес и Сёдерстрёму пришлось самим делать всё, с чем прежде помогали другие, а там, где своих сил не хватало, искать помощь на месте.
— И вы снимали, пока она ремонтировала? — спросил Дитер.
Сёдерстрём усмехнулся.
— Иногда. Иногда камера лежала в ящике, потому что нужны были ещё две руки.
Штиннес посмотрела на него, но ничего не добавила.
Я написала сверху: «Адлер Стандарт 6». Ниже пыталась записывать всё, что слышала. Цифры ещё помещались на строках, а слова уже приходилось теснить. Когда речь зашла о Байкале, я подняла голову.
— Вы ждали, пока озеро замёрзнет?
— Долго ждали, — сказала Штиннес.
— Неужели нельзя было объехать?
Она объяснила, почему путь по льду казался им выходом. Я представляла машину посреди озера и никак не могла избавиться от мысли о воде под колёсами.
— Вам не было страшно?
На этот раз Штиннес ответила не сразу.
— Было.
Я держала перо над бумагой, но записывать оказалось нечего. Мне хотелось, чтобы после этого слова прозвучало ещё что-то, объясняющее, как всё-таки ехать дальше. Сёдерстрём спросил у Курта, где мы сегодня садились по дороге, и разговор на несколько минут ушёл к нашему перелёту.
Потом я снова стала слушать о путешествии. О местах, где за целый день удавалось продвинуться совсем немного, и о приезде в Берлин, где их ждали люди, журналисты, фотографы. Всё это произошло только прошлым летом. В моём воображении их дорога успела сделаться гораздо давнее.
Курт тем временем осторожно передвинул мой локоть.
— Подними, пожалуйста.
Я подняла. На стол передо мной опустился торт.
— Теперь блокнот тоже.
Анна зажигала свечи. Я закрыла блокнот, не успев дописать последнее слово.
— Восемнадцать? — спросил Дитер.
— Пересчитай, — предложил Курт.
Дитер пересчитал. Пока он это делал, воск с одной свечи начал капать на глазурь, и Элли велела ему поторопиться.
Я набрала воздуха. Почти все огоньки погасли сразу; один упрямо остался гореть. Пришлось дунуть ещё раз.
— Теперь точно, — сказал Вольфганг.
Курт разлил шампанское. Элли подняла бокал:
— С днём рождения, Грета.
Я посмотрела на лица вокруг стола. Ещё утром я стояла в нашей прихожей и гладила велосипедное седло. Теперь Анна резала торт, Дитер спорил с Куртом, кому достанется кусок со свечным воском, а Клареноре Штиннес придерживала мой блокнот, чтобы на него не попали крошки.
Позже, когда гости начали собираться, я попросила разрешения написать ей ещё раз.
— Конечно. Только теперь возьмите адрес получше.
Она открыла мой блокнот на чистой странице и записала, куда можно присылать письма.
Уходя, Элли обняла меня. От её пальто ещё чуть пахло аэродромом. Штиннес пожала руку, Сёдерстрём пожелал удачи на водительском экзамене. Я проводила их до двери и вернулась за сумкой.
Курт собирал со стола чашки. Я взяла две тарелки и встала рядом.
— Ты давно всё придумал?
— Что именно?
— Вот это.
Он посмотрел на стол, на огарки свечей, на мой блокнот.
— Довольно давно.
— А если бы была плохая погода?
— Приехали бы поездом. Просто пришлось бы сказать тебе раньше.
Я поставила тарелки, дождалась, когда он освободит руки, и обняла его.
;
Глава 14
Две вакансии
Штутгарт. Октябрь — ноябрь 1930 года
В газете требовались секретарша в конструкторское бюро «Даймлер-Бенц» и водитель для перегонки автомобилей при испытательном отделе. Я обвела оба объявления.
Отец посмотрел на мои кружки.
— Водительского удостоверения у тебя ещё нет.
— Скоро будет экзамен.
— А работа им нужна сейчас.
Я потянулась за карандашом, но он придержал газету.
— Спроси. За вопрос денег не берут.
В приёмную я пришла с таким запасом времени, что успела дважды проверить документы. Свидетельство секретарских курсов лежало сверху. Под ним — школьное свидетельство, которое здесь, по крайней мере, не должно было оказаться недостаточным.
Человек, принимавший меня, прочёл заявление и поднял глаза.
— Вы указали две должности.
— Да.
— Начнём с водительской. Сколько вы уже водите?
Пришлось объяснить, что пока только учусь. Он положил заявление на стол.
— Нам нужен человек, которого можно завтра посадить за руль. И не только на знакомой улице.
— После экзамена можно будет обратиться снова?
— Обратиться можно. Но удостоверение и опыт — разные вещи.
Он не улыбнулся и не добавил ничего о женщинах. От этого возражать было особенно трудно.
Затем спросил, где я учусь. Я рассказала об отдельных лекциях, подготовке к экзамену на аттестат зрелости и желании поступить на машиностроение.
— Работа у нас занимает день, фройляйн Шмидт. Отпускать вас на занятия мы не обещаем.
— Я понимаю.
До этого утра я понимала не совсем. В моих расчётах лекции, книги, работа и дорога каким-то образом помещались рядом. Теперь впервые пришлось представить, от чего я откажусь уже на следующей неделе.
— Вы всё же хотите попробовать секретарскую работу?
— Да.
Он позвонил, и за мной пришла фройляйн Майер.
У неё были коротко подстриженные ногти и карандаш, заточенный почти до половины. Она усадила меня перед машинкой, дала исписанный от руки лист и чистую бумагу.
— Сначала перепечатайте это. Потом немного подиктую.
Машинка была туже той, на которой я занималась. В первой же строке одна буква отпечаталась бледнее остальных. Я вытащила лист.
— Этот можно оставить для упражнения? Я начну заново.
Майер кивнула, занялась своими бумагами и больше не смотрела на мои руки. Мне стало легче.
В письме шла речь о деталях, задержанных в мастерской. Некоторые слова были зачёркнуты, между строк теснились добавления. Я оставила пробел там, где не могла разобрать номер, и спросила о нём, прежде чем продолжить.
— Здесь девять, — сказала Майер.
На курсах я научилась стыдиться ошибок. Здесь за несколько минут выяснилось, что можно ошибиться ещё раньше — когда постесняешься переспросить.
Диктовку я записала, но, расшифровывая, застряла на собственной закорючке. Слова вокруг неё читались прекрасно. Она одна не желала становиться словом.
Майер подождала.
— Потеряли?
— Да. Могу попросить повторить последнее предложение?
Она повторила. Я допечатала письмо, сверила числа и поставила лист рядом с рукописью.
— Скорость придёт, — сказала она. — Если будете проверять и тогда, когда торопитесь.
Я не поняла, означает ли это, что меня берут.
Об условиях говорили в другом кабинете. Жалованье я сразу пересчитала про себя: сколько отдавать маме, сколько останется на занятия, сколько можно откладывать. На работу следовало выйти первого ноября. Мне ещё объясняли порядок оформления, а я уже боялась опоздать в этот первый день.
Дома отец спросил:
— Ну, куда?
— В конструкторское бюро. Секретаршей.
Он сложил газету и положил на неё очки.
— Вот и хорошо.
— А водителем не взяли.
— Ты ведь и сама знала почему.
Знала. Но мне всё-таки хотелось, чтобы он спросил, не жаль ли мне.
Мама поставила передо мной тарелку и потребовала рассказать всё с самого начала, включая то, как была одета фройляйн Майер.
В первый день я пришла затемно. За проходной люди расходились так уверенно, что мне казалось: стоит остановиться, и сразу станет видно, что я здесь чужая. Я дошла до нужной лестницы, поднялась и обнаружила, что дверь бюро ещё заперта.
Майер застала меня в коридоре.
— Давно стоите?
— Нет.
Она взглянула на мои покрасневшие пальцы и отперла дверь.
Мне достался стол у шкафа. На нём стояла машинка, лежали промокательная бумага и линейка. Майер показала, где брать бланки, куда складывать копии и какие письма нельзя отправлять без её проверки.
За стеной заговорили. Кто-то вошёл за папкой, забрал другую, вернулся. Зазвонил телефон. Я ещё не успела повесить пальто, а Майер уже отвечала, придерживая трубку плечом и отыскивая лист в стопке.
Потом она открыла дверь соседнего кабинета.
— Герр доктор, новая сотрудница. Фройляйн Шмидт.
Ганс Нибель стоял у стола, заваленного чертежами. Я узнала его не сразу: лицо было знакомо по фотографиям, но на фотографиях он никогда не искал очки.
— Доброе утро. Вы уже работали в бюро?
— Нет, герр доктор.
— Тогда слушайтесь фройляйн Майер.
Он нашёл очки под раскрытой папкой и посмотрел на меня внимательнее.
— Это вы подавали ещё и на водительское место?
Я почувствовала, что краснею.
— Да.
— У нас здесь порой приходится много ходить. Пока начнём с этого.
Майер улыбнулась. Нибель попросил её после обеда показать мне мастерскую и испытательный отдел: бумаги оттуда будут идти через наш стол.
До обеда я трижды вставала не к тому шкафу, дважды спрашивала фамилию одного и того же инженера и испортила копировальной бумагой манжету. На каждом листе, который приносили, хотелось задержаться. Но за листом приходил человек и спрашивал, готово ли письмо.
Когда Майер наконец сказала: «Пойдёмте», — я поднялась слишком быстро и задела коленом стол.
В чертёжной было теснее и шумнее, чем я ожидала. У одного стола спорили двое; третий, не участвуя в споре, водил циркулем по бумаге. Майер остановилась, передала папку и попросила впредь указывать номер приложения. Ей ответили рассеянно. Она не ушла, пока ей не повторили номер вслух.
В мастерской разговор пришлось прервать. Я слышала станки ещё в коридоре, но здесь звук окружил меня со всех сторон. Пахло нагретым маслом и металлом. Под ногами блестела стружка. Я посторонилась рабочего с тележкой и едва не шагнула туда, куда он как раз поворачивал.
Мастер отвёл нас к свободному верстаку. Рядом лежал коленчатый вал; одна его шейка была обёрнута промасленной бумагой. Мне давно хотелось увидеть такой вблизи, не на рисунке и не сквозь отверстие в разобранном моторе.
Я нагнулась, следя за переходом от шейки к щеке.
— Руками пока не надо, — сказал мастер.
Я выпрямилась.
— Простите.
— Смотреть можно.
Он развернул бумагу и повернул вал на подкладках. Свет прошёл по гладкой поверхности. Я спросила, здесь ли его обрабатывали. Мастер ответил, затем показал место, которое ещё предстояло проверить. Его палец остановился там, где я сама не увидела бы ничего примечательного.
За нашими спинами поздоровались. Пришёл Нибель, и мастер сразу заговорил с ним о какой-то задержке. Я отошла, чтобы не мешать. Они не согласились друг с другом; мастер повторил своё объяснение, уже короче, и Нибель попросил принести чертёж.
Майер тронула меня за локоть. Мы собирались уходить, но Нибель обернулся:
— Вы дальше к стендам? Я тоже туда.
За дверью испытательного помещения шум изменился. Мотор работал на месте, закреплённый на станине. К нему подходили трубы и провода; там, где я привыкла видеть кузов и колёса, оставалось свободное пространство. От этого он казался раздетым.
Мы остановились у смотрового окна. Сотрудник за стеклом следил за приборами и время от времени делал отметки. Я ждала, что произойдёт что-нибудь ещё: мотор наберёт обороты, человек подаст знак. Но стрелки почти не двигались. Человек снова записал показания.
Нибель спросил, что мне объясняли на курсах вождения об охлаждении. Я ответила и тут же захотела добавить всё остальное, что знала. Он, однако, указал на прибор.
— А температуру сейчас где смотрят?
Пришлось признаться, что я не различаю надписей.
Он показал нужный указатель и объяснил, почему ждут, прежде чем записывать очередные показания. Я снова посмотрела на человека за стеклом. Ему предстояло сидеть здесь ещё долго после того, как мы уйдём.
Мне хотелось спросить о нагрузке, о расходе топлива, о том, сколько часов длится испытание. Первый вопрос я задала. На второй ответил уже сотрудник, вышедший к нам с листком. Третий я оставила при себе: Нибель читал листок, и разговор шёл о величинах, значения которых я не понимала.
На обратном пути он спросил:
— Фройляйн Майер говорит, вы собираетесь учиться дальше?
— Да. Но мне ещё нужен аттестат зрелости. И практика.
— Какая?
Я объяснила, что узнала в Высшей технической школе.
— Секретарскую работу вам за мастерскую не зачтут.
— Я знаю. Я хотела спросить, нельзя ли со временем…
Он остановился перед лестницей.
— Со временем спросите. Сейчас освойтесь на своём месте. А условия поступления выясните точно, прежде чем строить расчёты.
Мне хотелось услышать другое. Хотя бы обещание, что всё устроится.
— И не переставайте готовиться к экзамену, — добавил он. — Служба очень быстро заполняет всё свободное время.
Наверху его уже ждали. Нибель кивнул нам и вошёл в кабинет, на ходу протягивая руку за бумагами.
На моём столе лежали два письма. Майер придвинула одно ко мне.
— Это сегодня. Второе можно утром.
В первом упоминалась мастерская, из которой мы только что вышли. Я теперь представляла, кому уйдёт запрос. Поставила дату, вставила бумагу ровнее и начала печатать.
Вечером мама разогрела мне картошку с капустой. Отец ждал, пока я проглочу первую ложку.
— Видела Нибеля?
Я кивнула.
— Говорила с ним?
— Да, папа.
Он подался вперёд. Я рассказала про мастерскую, вал и мотор на стенде. Отец попросил уточнить, что именно измеряли, и тут обнаружилось, как мало я успела понять. Пришлось сказать и об этом.
Мама всё это время смотрела на мою манжету.
— Отстирается, — сказала она наконец.
— Это копирка.
— Вижу. Снимай блузку, не оставляй до завтра.
После ужина я раскрыла учебник. Одна и та же строка попадалась мне трижды. Из кухни слышалось, как мама трёт ткань щёткой. Я решила решить только одну задачу и всё-таки довела её до конца.
С Эльзой мы встретились через несколько дней. Она подрабатывала чертежами у «Боша» в Фейербахе и теперь тоже говорила о времени так, словно его выдавали по талонам.
— Значит, ты пробовала на оба места? — спросила она.
— Пока досталось одно.
— Секретарское?
— Ты так говоришь, будто это утешительный приз.
— А ты?
Я хотела возразить, но вспомнила, как в первый день разглядывала чужой чертёж, пока человек ждал письма.
— Я ещё плохо печатаю на их машинке, — сказала я.
Эльза рассмеялась и тут же прикрыла рот перчаткой.
— Прости. Просто ты сказала это с таким несчастным видом.
Мы пошли рядом. Она рассказывала о своём чертеже — не о размерах и устройстве, а о том, как пришлось переделать почти готовую работу. Я пожаловалась на часы лекций, которые теперь пропускала. Договорились заниматься вместе по воскресеньям, если у неё получится.
У поворота Эльза спросила:
— А водительский экзамен?
— Буду сдавать.
— Когда же ты всё успеешь?
На этот вопрос у меня не было ответа. Я только попросила её в воскресенье прийти пораньше.
;
Глава 15
Хорошие новости из Италии
Штутгарт. Апрель 1931 года
К апрелю я уже пять месяцев работала в конструкторском бюро. Перестала путать шкафы, научилась разбирать несколько почерков, которые поначалу казались одинаково безнадёжными, и узнавала некоторых инженеров по тому, как они открывали дверь.
Работы меньше не становилось. Стоило освободить угол стола, как на нём появлялась новая папка. Иногда я успевала прочитать отчёт внимательнее, чем требовалось для перепечатки. Чаще приходилось откладывать вопросы: человек уже ждал свою копию, а за ним стоял другой.
В то апрельское утро я услышала из коридора:
— Выиграл!
Дверь распахнулась. Вошёл инженер с газетой, остановился перед столом Майер и развернул её так резко, что край задел чернильницу.
Майер придержала чернильницу.
— Кто?
— Караччиола. В Италии.
Она поднялась. Я тоже, хотя со своего места ещё не могла прочитать заголовок.
В коридоре заговорили громче. Кто-то вышел из чертёжной, унося в руке рейсшину, заметил её и вернулся положить. Через минуту в нашей комнате было столько людей, что пришедшему последним пришлось читать через чужое плечо.
— Дайте же сюда.
— Подождите, я сам ещё не дочитал.
Газета наконец легла на стол. Караччиола и Вильгельм Себастьян выиграли «Милле Милья» на «Мерседесе» SSKL. Впервые за всю историю «Милле Милья» победителем стал гонщик, не имевший итальянского гражданства.
Я знала, что наши участвуют. В пятницу об этом говорили в бюро. Но за выходные успела забыть: занималась, потом помогала маме, вечером готовила одежду на понедельник. А они всё это время ехали.
Тысяча миль. Больше полутора тысяч километров по обычным дорогам — через города, через горы, с поворотами, которых я никогда не видела и едва могла себе представить.
— Средняя больше ста, — сказал кто-то возле меня.
Я перечитала строку.
Средняя. Не на прямой, не на хорошем участке. За всю гонку.
На уроках вождения мне случалось гордиться тем, как удачно я проходила знакомый поворот. Теперь я попыталась соединить свою учебную поездку с этими цифрами и не смогла. Это были будто разные занятия, хотя руль, педали и дорога оставались теми же.
Нибель появился в дверях, когда газету опять попытались забрать.
— Оставьте фройляйн Майер, — сказал он. — Иначе мы до вечера будем её искать.
Его тут же стали о чём-то спрашивать. Он отвечал, но подробностей, которых от него ждали, ещё не знал.
— Вернутся — расскажут.
Обычно после таких слов люди расходились. Сейчас остались ещё на минуту. Нибель тоже посмотрел в газету, хотя новость ему уже была известна.
Потом зазвонил телефон.
Майер сняла трубку, и комната понемногу опустела. На краю её стола осталось влажное кольцо от чьей-то чашки. Саму чашку хозяин унёс.
К середине утра пришли поздравления. Мне дали зарегистрировать те, которые передали в наше бюро, и перепечатать несколько ответов. Формулировки были похожи; названия городов и фамилии менялись. Я сверяла их особенно тщательно — после общего возбуждения было трудно усидеть на месте.
Один звонок я направила не туда. Майер спокойно назвала нужный отдел и дождалась, пока я соединю заново.
— Газета подождёт, Грета.
Я покраснела. Она впервые за день назвала меня по имени.
Перед обедом за своим письмом пришёл инженер, который утром принёс новость. Обычно он проверял копию стоя. На этот раз сел на свободный стул и, пока я допечатывала последнюю строку, снова потянулся к газете.
— Вы работали над этой машиной? — спросила я.
— Немного.
Он перевернул страницу, но читать не стал.
— Пришлось повозиться с одной деталью. Думали, закончили, а потом снова переделывали.
Я ждала продолжения. Он провёл ногтем по сгибу газеты.
— Теперь вот хочется посмотреть, в каком виде она вернётся.
— Машина?
— Деталь.
Он улыбнулся, будто сам заметил, как это прозвучало.
Я вынула письмо из машинки. Он сверил его с рукописью, поблагодарил и ушёл. Газету оставил раскрытой.
После обеда мне понадобилось отнести бумаги в мастерскую. У верстака двое обсуждали гонку. Один держал небольшой листок с результатами, второй вытирал руки, не сводя с него глаз.
— Покажи, где время.
Тот ткнул пальцем. Рабочий наклонился, прочитал и медленно кивнул.
Меня заметили не сразу. Я назвала фамилию человека, которому принесла бумаги. Он оказался тем самым, с полотенцем.
— Здесь распишитесь, пожалуйста.
Он положил полотенце, взял карандаш. На моём листе остался серый след от его большого пальца.
На обратном пути я думала об инженере, которому хотелось увидеть свою деталь. В газетной заметке её не называли. Я даже не спросила, что это было. А он, должно быть, представлял её всё время, пока читал о дорогах, скорости и финише.
Когда рабочий день закончился, Майер протянула мне газету.
— Возьмите домой. Только завтра верните.
— Можно?
— Вы всё равно на неё смотрите.
Я сложила её так, чтобы заголовок оказался снаружи, и осторожно убрала в сумку. Письма были закончены. Копии лежали в своих папках. На утро оставалось достаточно работы, но впервые за день я могла никуда не торопиться.
Отец встретил меня во дворе.
— Слышала про Италию?
Я достала газету.
— У нас сегодня только об этом и говорили.
Он освободил место на скамейке. Я села рядом и развернула страницу на коленях. Отец наклонился поближе.
В строках всё было то же самое: Караччиола, Себастьян, расстояние, средняя скорость. Но теперь за ними стояли люди, которых утром я видела у стола Майер. Я могла рассказать отцу, кто принёс газету и как все собрались её читать.
И рассказала.
;
Глава 16
После экзаменов
Штутгарт. Лето 1931 года
Эльза пришла к нам вечером и ещё в дверях сказала:
— Сдала.
Мама взяла у неё сумку.
— Сначала садитесь. Грета сейчас вернётся.
Я как раз входила во двор и услышала своё имя через открытое окно. Под окном пахло влажной землёй: мама недавно поливала цветы.
— Как? — спросила я с порога.
— Отлично.
Эльза сидела на моём обычном месте, положив руки на стол. На пальце у неё темнело чернильное пятно. Она посмотрела на него, потёрла и засмеялась.
— А я всю дорогу сюда пересчитывала последнюю задачу.
— Зачем?
— Мне показалось, что перепутала знак.
— Уже после того, как тебе поставили отметку?
— Особенно после этого.
Это был её последний экзамен перед каникулами, по сопротивлению материалов. Я слушала подробности: какой попался вопрос, где профессор остановил её, что попросил начертить. Эльза объясняла, рисуя пальцем по скатерти. Потом попросила бумагу.
Я принесла лист, и на нём появилась балка с опорами. Эльза расставила силы, провела ещё одну линию и отложила карандаш.
— Всё. Больше не хочу.
Мне хотелось дослушать. Но я убрала лист.
Мы начинали с ней рядом, на одной математической лекции. Теперь у неё были сданные экзамены и каникулы. У меня — служба, подготовка к аттестату зрелости и книги, которые ещё предстояло прочитать. Иногда я считала месяцы и сердилась на себя за то, что считаю.
Эльза подняла глаза.
— Ты устала?
— Немного.
Она подвинулась, освобождая мне место у стола.
— Давай сегодня ничего не будем решать.
Мама принесла ужин. К счастью, она не стала спрашивать, когда такие же экзамены буду сдавать я.
Курт приехал из Берлина на несколько дней. Он занимал по утрам ванную именно тогда, когда мне нужно было собираться на работу, оставлял газету на моём стуле и спрашивал, почему я стала такая сердитая.
Дома сразу стало теснее и веселее.
Эльза в эти дни заходила часто. Мама уже не спрашивала, останется ли она ужинать, а просто ставила лишнюю тарелку. Курт обнаруживал, что ему тоже пора за стол, хотя за минуту до этого собирался куда-нибудь уйти.
Однажды он заглянул к нам, когда мы сидели над тетрадью.
— Вы и после экзаменов продолжаете?
— Это мои задачи, — сказала я.
— А Эльза здесь надзирает?
— Я мешаю, — ответила она. — Уже дважды сбила её со счёта.
— Могу помочь.
— Сбить в третий раз?
Он придвинул стул. Через четверть часа тетрадь пришлось закрыть.
В воскресенье Курт предложил поехать купаться.
— На Неккар. Пока погода держится.
Я пошла за полотенцем. Когда вернулась, он уже спрашивал у отца, можно ли взять мотоцикл.
— А вас довезу, — сказал он Эльзе.
Она посмотрела на заднее сиденье.
— Я никогда не ездила.
— Тогда сначала немного по улице. Не понравится — пойдём пешком.
Отец, присевший возле мотоцикла, поднял голову.
— Втроём пешком. Мотоцикл вернёшь сюда.
Курт согласился с такой готовностью, что отец посмотрел на него ещё раз.
Я выкатила свой велосипед. Эльза стояла рядом с Куртом и слушала, куда ставить ноги и за что держаться. На ней была лёгкая кофточка; он сходил в дом и принёс куртку.
— Жарко же.
— На месте — да.
Рукава оказались длинны. Эльза подвернула их, и Курт помог ей с одной манжетой. Я отвернулась к велосипеду и проверила, не задевает ли полотенце спицы, хотя привязала его сверху к багажнику.
Мы условились встретиться у знакомого спуска к воде. Я выехала первой, но вскоре услышала за спиной мотор. Курт проехал мимо медленно. Эльза сидела очень прямо, прижав локти к бокам, и не решилась отпустить его даже для того, чтобы помахать мне.
За поворотом они прибавили скорость.
На берегу мотоцикл уже стоял в тени. Я прислонила велосипед к иве, сняла полотенце и услышала смех со стороны воды.
Курт и Эльза плыли к деревянному мостку. Она была чуть впереди. Курт попробовал обойти её, поднял слишком много брызг и получил порцию воды в лицо.
— Нечестно! — крикнул он.
Эльза первой дотронулась до досок.
Я села переобуться. Они не сразу заметили, что я приехала. Потом Курт поднял руку.
— Грета! Ты долго!
— У меня мотор слабее.
— Зато расхода бензина никакого.
Эльза смеялась, держась за край мостка. Мокрые волосы закрывали ей щёку, и она всё время убирала их одной рукой.
Вода сперва показалась холодной. Я постояла по колено, потом по пояс. Курт предложил помочь мне войти быстрее, и я сама нырнула, прежде чем он успел приблизиться.
Мы несколько раз выходили греться, снова лезли в воду. Когда проголодались, обнаружили, что мама положила в свёрток больше бутербродов, чем я просила. Курт взял два сразу. Эльза сказала, что после такого преимущества он обязан дать нам фору в следующем заплыве.
— Я вам и в прошлый раз дал.
— Конечно. Особенно когда кричал.
Он лёг на спину, прикрыв лицо полотенцем.
День тянулся медленно. Над травой кружили насекомые, на другом берегу кто-то звал ребёнка. Я лежала на животе, подложив руки под подбородок. Курт рассказывал о человеке из авиаклуба, который всякий раз долго и обстоятельно объяснял причину своего опоздания, пока остальные уже уходили заниматься делом.
Историю я слышала. Обычно Курт рассказывал её короче. Сейчас добавил подробность, потом другую, и Эльза попросила объяснить что-то про самолёт. Он приподнялся на локте и принялся чертить прутиком на песке.
Я смотрела на них и вдруг поняла, что могу ненадолго отойти: разговор не прервётся.
Сходила к воде, вымыла руки от хлебных крошек. Возвращаясь, услышала, как Эльза назвала его по имени. Без «герр Шмидт», без смешливой осторожности, с которой ещё недавно обращалась к моему брату.
Собираться начали, когда тень от ивы добралась до наших вещей. Курт встряхнул полотенца, я перевязала пустой свёрток. Эльза сама взяла его куртку.
— Опять на мотоцикле? — спросил он.
— Если можно.
Я решила не дожидаться, пока он заведёт мотор, и повела велосипед наверх.
У дороги оглянулась. Курт держал мотоцикл, а Эльза устраивалась позади него. На этот раз ей не понадобилось объяснять, куда поставить ноги.
Домой я приехала раньше, чем ожидала. Мама спросила, хорошо ли мы покупались.
— Очень.
— А где Курт?
— Сначала отвезёт Эльзу.
Мама кивнула и попросила развесить полотенца. Я вышла во двор. Последняя полоса солнца лежала на верёвке, и я повесила своё полотенце туда, расправив загнувшийся край.
Учебник ждал в комнате. До вечера ещё оставалось время.
;
Глава 17
Два стола
Штутгарт. Осень 1931 — осень 1932 года
Однажды фройляйн Майер вернула мне письмо без единой поправки. Я проверила, не забыла ли она вложить лист с замечаниями.
— Что вы ищете?
— Ничего.
— Тогда отправляйте.
Я отправила. Но вечером вспомнила об этом прежде, чем обо всём остальном, что произошло за день.
На заводе у меня уже было своё место. Люди знали, где меня найти, оставляли поручения, просили разыскать старую переписку. Я научилась не обещать «сейчас», если передо мной лежало ещё три срочных дела. Когда инженер торопил меня, могла спросить, какое из них он предлагает отложить.
Дома место тоже оставалось прежним: стол, лампа, учебник. Только сил к тому времени, когда я садилась, становилось меньше.
Я готовилась к аттестату зрелости. Математика давалась легче других предметов, но экзамены не позволяли выбрать только то, что нравится. Иногда целый вечер уходил на страницу, которую я утром собиралась просто повторить.
Мама приносила молоко и спрашивала, долго ли ещё.
— Немного.
Она смотрела на раскрытые книги.
— Ты вчера тоже так сказала.
Я хотела ответить, что иначе не успею. Но мама подбирала с пола упавшую закладку, и я промолчала.
Больше всего времени отнимала попытка выиграть время. Я торопилась закончить упражнение, пропускала ошибку и на следующий вечер решала заново. Брала с собой книгу, которую негде было раскрыть. Составляла расписание, где не оставалось места ни ужину, ни стирке, ни тому, что иногда просто болит голова.
Отец однажды заглянул в мой лист с часами.
— Здесь у тебя дорога в полчаса.
— Да.
— Вчера сколько добиралась?
— Почти час.
Он ничего не сказал, только вернул лист. Я зачеркнула две строчки.
Деньги на занятия я откладывала сразу после получки. Оставшееся делила ещё раз: часть маме, часть на расходы, немного в конверт. В конверте была не сумма на определённую покупку. Это были деньги на то время, когда я перестану получать жалованье.
Сначала я не говорила об этом дома.
Потом пришлось.
За ужином отец спросил, что будет после экзаменов. Я объяснила: прежде чем поступать, нужно пройти полгода в мастерских. Настоящей работы, с подтверждением того, чем я занималась.
— На том же заводе?
— Хотела бы.
— А твоё место?
— На нём должен кто-то сидеть.
Он отодвинул тарелку.
— Значит, сначала ты уходишь с хорошей работы. Потом полгода практики. Потом несколько лет учёбы.
Я кивнула.
Впервые весь мой замысел прозвучал так коротко. Без моторов, без чертежей и без того чувства, с которым я когда-то смотрела на заводские ворота.
— На что жить?
Я принесла конверт.
Отец пересчитал деньги, сложил их обратно и долго разглаживал клапан.
— На несколько лет этого не хватит.
— Я знаю.
Мама спросила, какие расходы будут сначала. Мы принесли бумагу. Отец записывал, я называла то, что успела выяснить. У некоторых строк цифр не было.
— Это узнаешь, — сказал он.
Мы не договорились обо всём в тот вечер. И в следующий тоже. Но конверт я больше не прятала.
О практике я заговорила с Майер заранее. Она выслушала, не перебивая, потом спросила, когда я собираюсь сдавать экзамены.
— Весной.
— А уходить?
— Если сдам и найдётся место — сразу после.
Она посмотрела на шкаф с папками.
— Тогда к этому времени кто-то должен уметь делать вашу работу.
Я ожидала возражений, а услышала поручение.
Стала записывать то, что давно делала не задумываясь: где искать старые номера, кому передавать письма, какие копии оставлять. Выяснилось, что простых вещей набирается целая тетрадь. Майер читала её и иногда вычёркивала половину страницы.
— Это вы дважды объяснили. А здесь не объяснили вовсе.
Однажды она вернула тетрадь и добавила:
— Я поговорила о вас. Вас готовы принять на практику, если всё оформите как положено. Условия узнаете сами.
Я поблагодарила слишком горячо. Она покачала головой.
— Сначала сдайте экзамены.
Весной я сдала.
Из последнего кабинета вышла с ощущением, что забыла что-то спросить. На лестнице остановилась, перебирая в памяти вопросы и свои ответы. Мне всё ещё хотелось вернуться и поправить одну фразу, хотя поправлять было уже нечего.
Эльза ждала внизу.
— Ну?
Я кивнула.
— Сказали, сдала.
— Ты им не веришь?
Я засмеялась. Теперь поняла, зачем она прошлым летом пересчитывала задачу по дороге к нам.
Домой мы шли пешком. В магазине возле остановки я купила к чаю пирожные. На этот раз не стала высчитывать, сколько можно было бы отложить вместо этого.
Аттестат отец прочёл целиком. Мама попросила показать ей оценки и сразу заметила ту, которой я была недовольна.
— А эта что?
— Мама, я сдала.
— Вижу. Я ведь просто спрашиваю.
Она обняла меня, держа документ за самый край, чтобы не помять.
В конце марта я освобождала стол в бюро. Другая девушка уже несколько дней сидела рядом, смотрела, как я работаю, и задавала вопросы, которые когда-то задавала я сама.
Я поймала себя на нетерпении: ведь только что объяснила.
Потом вспомнила Майер и объяснила ещё раз.
Машинку протёрла особенно тщательно. Из ящика достала карандаш, расчёску, два носовых платка и записку Эльзы, которую давно собиралась выбросить. Записку положила в сумку.
— Когда начнёте учиться, заходите, — сказала Майер. — Иногда нужна помощь с перепечаткой. Если сможете брать отдельные поручения, поговорим.
— Смогу.
— Сначала посмотрите своё расписание.
В апреле я пришла на тот же завод, но прошла мимо знакомой лестницы.
Мастер спросил, есть ли у меня рабочая одежда, показал, где оставить вещи, и подвёл к верстаку. Никакого особенного задания для девушки, которая собирается стать инженером, не было. Мне дали заготовку и объяснили, что нужно сделать.
Я знала, как держат напильник. Видела это много раз, сама работала рядом с отцом. Теперь оказалось, что видеть ровную поверхность и получить её собственными руками — не одно и то же.
Мастер проверил работу, показал просвет под линейкой и вернул заготовку.
— Здесь сняли лишнее.
Я спросила, можно ли исправить.
Он объяснил, что ещё можно, а чего уже нельзя. Без насмешки. От этого испорченное место не стало меньше.
К вечеру болела рука. Дома я долго не могла удобно взять чашку. Отец заметил, но вместо совета попросил показать, что именно мне поручили. Я нарисовала.
Он посмотрел на рисунок и спросил, чем проверяла размер.
Разговор затянулся до тех пор, пока мама не убрала остывший чай.
Полгода не прошли в одной мастерской. Меня переводили с одного участка на другой; едва я начинала чувствовать себя увереннее, приходилось снова спрашивать, куда встать и что можно трогать. Некоторые работы сначала только показывали. К другим допускали под присмотром.
По вечерам я записывала, чем занималась. Оказалось, что за словами «работала у станка» почти ничего нет. Приходилось вспоминать последовательность, инструмент, способ проверки. То, чего не понимала, оставляла вопросом и на следующий день выясняла.
За это время я несколько раз заходила в бюро. На моём прежнем столе стояла чужая чашка. Девушка, сменившая меня, уже уверенно находила нужные папки.
Мне было немного обидно, как хорошо всё обходится без меня. Потом она спросила о письме, которое не могла найти, и я с удовольствием вспомнила, куда мы его подшили.
В конце сентября я получила свидетельство о практике. Проверила даты и перечень работ прежде, чем убрать в папку. Раньше я представляла себе такие бумаги скучным приложением к настоящему делу. Теперь за каждой строкой помнила место, человека, иногда — собственную ошибку.
Осенью меня зачислили на машиностроение.
На этот раз я пришла в Высшую техническую школу с документами студентки. Отдельные лекции, на которых я бывала прежде, не превращались задним числом в законченные семестры. Предстояло начинать курс и сдавать всё положенное.
Эльза помогала мне разобраться в расписании. Рядом с названиями занятий ставила маленькие отметки.
— Здесь лучше сразу взять книгу. Потом все захотят одновременно.
Я записывала.
Постоянного места в бюро у меня больше не было. Оставались сбережения, помощь домашних и отдельная работа, которую можно было брать, не пропуская занятий. Я ещё не знала, сколько удастся заработать, и считала расходы осторожнее, чем прежде.
В первое утро отец вышел проводить меня до калитки.
— Вечером поздно?
— Сегодня нет.
Он придержал створку, пока я выкатывала велосипед.
Я проехала знакомый поворот и повернула к городу. На багажнике лежали тетради, пока почти пустые. Одну я ещё накануне подписала и несколько раз раскрывала на первой странице.
Теперь наконец будет что записать.
Глава 18. Монако
Апрель 1933 года. Штутгарт.
Когда я пришла в бюро после занятий, фройляйн Майер разговаривала по телефону.
Перед ней лежало недопечатанное письмо. Каретка машинки была сдвинута почти до конца строки, и почему-то именно это я заметила прежде всего: Майер никогда не оставляла работу посреди слова.
Я сняла пальто, поставила сумку возле своего стола.
— Да, — сказала она в трубку. — Передам.
Потом ещё некоторое время слушала, не делая записей.
Из соседней комнаты доносились голоса Штайнера и Баумгартнера. Они обсуждали какой-то чертёж. Баумгартнер говорил громче обычного, словно собеседник находился далеко, хотя через открытую дверь я видела их обоих возле одного стола.
Майер положила трубку.
— Караччиола попал в аварию.
Я ещё держала в руке перчатки.
— Где?
— В Монако. На тренировке.
— Он жив?
— Жив. В больнице. Тяжело повреждена нога.
Штайнер замолчал. Баумгартнер повернулся к нам.
Несколько секунд никто ничего не спрашивал. Я положила перчатки на стол, одну поверх другой, и поправила верхнюю, чтобы пальцы совпали.
— Что случилось с машиной? — спросил наконец Штайнер.
Майер покачала головой.
— Пока не знаю.
***
Караччиола выступал теперь на «Альфа-Ромео». Мы знали, что они с Луи Широном создали собственную команду, следили за их результатами, обсуждали машины. Иногда в этих разговорах звучало недовольство: такой гонщик должен был ездить на нашем автомобиле.
В тот день я ни разу этого не услышала.
Люди заходили в бюро под разными предлогами. Приносили бумаги, которые вполне могли подождать, спрашивали о чертежах, уже лежавших у них на столах. Постояв возле двери, почти каждый произносил:
— Что-нибудь ещё известно?
Майер отвечала одно и то же.
Я взялась за письмо. Прочла первую фразу, поставила дату, начала печатать. Через несколько строк заметила, что пропустила целое предложение.
Вытащила лист.
Соседняя машинка снова застучала. За окном проехал грузовик, дрогнули стёкла. В коридоре кто-то засмеялся, ещё ничего не зная, и я неожиданно рассердилась на этот смех.
Потом мне стало стыдно.
Завод продолжал работать. Люди не могли все одновременно узнать о случившемся, а узнав, не могли бросить станки, остановить испытания, оставить разобранные машины. Но я всё равно ловила себя на том, что прислушиваюсь к каждому шагу за дверью.
Во второй половине дня заговорили о тормозах.
Кто-то слышал, что машину развернуло перед поворотом. Другой утверждал, что Караччиола ударился о каменную ограду. Версии отличались, подробностей становилось всё больше, хотя достоверных известий почти не прибавлялось.
— Значит, отказал привод? — спросила я у Штайнера.
Он поднял глаза от бумаг.
— Не знаю.
— Но если машину развернуло при торможении…
— Грета, мы пока даже не знаем, что именно произошло.
Он сказал это спокойно. Я кивнула, однако ещё некоторое время мысленно переставляла причины и следствия, стараясь сложить из услышанного понятную картину.
Мне очень хотелось найти одну определённую неисправность. Тогда можно было бы представить, как её обнаруживают, устраняют, проверяют.
Но у меня не было ни машины, ни результатов осмотра. Только несколько чужих фраз.
***
В следующие дни газеты сообщили о тяжёлом переломе бедра. Появились подробности удара, названия поворотов, предположения о том, сможет ли Караччиола вернуться к гонкам.
Я читала всё подряд.
На одном снимке он стоял возле автомобиля, положив руку на край кузова. Обыкновенная фотография, каких я видела десятки. Теперь я рассматривала его ноги, положение коленей, то, как свободно он перенёс тяжесть на одну сторону.
Потом перевернула газету.
Когда в бюро появился Нойбауэр, к нему сразу подошёл Баумгартнер.
— Что с Руди?
Нойбауэр снял шляпу. На этот раз он не положил её на первый попавшийся стол, как делал обычно, а держал перед собой обеими руками.
— Перелом тяжёлый. Быстро это не кончится.
— А нога?
— Лечат.
— Я хотел спросить…
— Я понял, что вы хотели спросить.
Баумгартнер замолчал.
Майер придвинула Нойбауэру стул. Он сел, поставил шляпу на колени и только после этого заметил, что все стоят.
— Садитесь, господа. Фройляйн Шмидт, вы тоже.
Я опустилась на свой стул.
Нойбауэр рассказал немного. Караччиола находился у врачей, впереди было долгое лечение. О возвращении за руль говорить пока рано.
— Но он ведь ещё сможет? — спросила я.
Нойбауэр посмотрел на меня.
Мне хотелось, чтобы он сейчас рассердился на сам вопрос. Сказал своим огромным голосом, что, разумеется, сможет, что Руди ещё покажет всем этим итальянцам и французам.
— Надеюсь, — ответил он.
В комнате стало слышно, как Майер закрыла крышку чернильницы.
— Он нам нужен, — негромко сказал Баумгартнер.
Нойбауэр провёл ладонью по полям шляпы.
— Он и себе нужен.
Потом попросил соединить его с другим отделом. Пока Майер звонила, он сидел молча, глядя на край моего стола.
Я впервые видела, чтобы ему нечем было занять руки.
***
К концу дня мне понадобилось отнести бумаги Штайнеру. В его комнате никого не оказалось; мне сказали, что он в мастерской.
У ворот стоял автомобиль со снятым колесом. Механик, сидевший на низкой скамейке, вытирал инструмент. Под машиной виднелись чьи-то ноги. Штайнер разговаривал с мастером возле верстака.
Я отдала папку и осталась, хотя поручение было выполнено.
— Что-то ещё? — спросил он.
— Нет.
Он подождал.
— Можно посмотреть?
— Смотрите. Только проход не загораживайте.
Я отошла к стене.
У автомобиля было потёртое сиденье. На резиновой накладке педали стёрся рисунок, у края дверцы темнела царапина. Кто-то много раз садился сюда, ставил ногу на подножку, тянулся к рычагу.
Раньше мне хотелось прежде всего заглянуть под капот.
Теперь я смотрела на место водителя.
Механик выбрал ключ, наклонился к ступице. Из-под машины попросили передать лампу. Штайнер закончил разговор и подошёл ко мне.
— Вы сегодня тихая.
— Все тихие.
Он посмотрел на рабочих.
— Не все.
Из-под автомобиля донеслось сердитое требование не заслонять свет. Механик ответил, что для этого надо было с самого начала положить лампу с другой стороны.
Я попыталась улыбнуться.
— Я всё думаю о Караччиоле.
Штайнер кивнул.
— Я тоже.
— Когда мы читали про Италию, мне казалось… — Я остановилась, подбирая слова. — Я понимала, что это опасно. Но он ведь умел лучше всех. Почти лучше всех.
— Умел.
— И этого оказалось недостаточно.
Штайнер не ответил сразу.
Мастер возле верстака раскрыл принесённую мною папку, перелистнул несколько страниц и подозвал одного из рабочих. Мы немного отступили, освобождая проход.
— Я раньше думала, — продолжила я, — что, если всё правильно рассчитать и хорошо сделать, водитель может на машину положиться.
— Может. Для этого мы и работаем.
— Но не всегда?
— Вы хотите, чтобы я пообещал вам: хорошая машина никогда не попадёт в аварию?
— Нет.
На самом деле именно этого мне и хотелось.
Я положила ладонь на край дверцы. Металл был холодным, и пальцы быстро остыли.
— Страшно что-нибудь не предусмотреть.
Штайнер посмотрел на мою руку, потом на меня.
— Что, например?
— Не знаю. Нагрузку. Усталость материала. Что-то, чего не будет видно сразу.
Он кивнул.
— С этим уже можно работать.
Я подняла на него глаза.
— С чем?
— С конкретным вопросом. Какова нагрузка, сколько циклов выдержит деталь, как её осматривать. А со словами «что-нибудь случится» работать трудно.
Из-под машины наконец выбрался второй механик. Сел прямо на пол, вытянул ноги и потёр плечо.
— И не надо всё возлагать на один расчёт, — продолжил Штайнер. — После него ещё изготовление, проверка, испытания. Чужие глаза тоже нужны.
— А если каждый будет думать, что следующий заметит?
Он посмотрел на меня внимательнее.
— Вот так думать не надо.
Я убрала руку с дверцы.
Штайнер взял со скамейки забытый карандаш и положил его на верстак, подальше от края.
— Вам домой пора?
— Пора.
— Тогда идите. Здесь на сегодня хватит.
Мне хотелось ещё о чём-то спросить, но я не знала о чём. Он не сказал ничего, от чего стало бы легко. И всё же после нашего разговора я смогла отойти от автомобиля.
***
Дома отец уже прочитал газету.
— У вас знают больше? — спросил он, когда мы сели ужинать.
— Немного. Нойбауэр приходил.
Мать перестала разливать суп.
— Тот гонщик?
Я кивнула.
— Жив?
— Да, мама.
Она поставила половник в кастрюлю.
Отец спросил о машине. Я повторила то, что читала, и добавила, что точной причины мы пока не знаем.
Он не стал предлагать свою версию.
Мы некоторое время ели молча.
— Я всё представляю, как он нажал на педаль, — сказала я наконец. — Он ведь знал, что должно произойти.
Отец положил ложку.
— Да.
— И понял, что не происходит.
Отец посмотрел на меня, но ничего не ответил.
Мать подвинула мне хлеб.
— Его жена с ним?
— Не знаю.
Мне стало неловко. Я знала марку автомобиля, читала о повороте, пыталась понять устройство тормозов. Но ни разу не спросила, кто сейчас находится возле его кровати.
— Наверное, — добавила я.
Мать кивнула. Ей хотелось верить, что да.
После ужина я поднялась к себе и достала учебник. Несколько минут просидела над открытой страницей. Потом выдвинула ящик стола, где хранила газетные вырезки.
Нашла ту, про победу в Италии.
Бумага пожелтела по краям. Я помнила, как принесла её домой, как отец придвинул лампу, как мы вместе разглядывали фотографию. Мне тогда так нравилось произносить «у нас», что я несколько раз повторила это за вечер.
Я положила старую вырезку рядом с новой газетой.
На обоих снимках был один и тот же человек.
***
На следующий день в бюро составляли письмо Караччиоле.
Оно переходило от стола к столу. Кто-то долго искал ручку, кто-то подписал сразу, не перечитывая, кто-то, уже поставив фамилию, возвращался и добавлял несколько слов.
Майер попросила меня собрать подписи у тех, кто находился в мастерских.
Я пошла с папкой, подкладывая её под лист. У одного из мастеров были грязные руки; он велел подождать, вымыл их и долго вытирал полотенцем. Другой снял очки, чтобы написать своё имя почти вплотную к бумаге.
Когда я вернулась, Майер просмотрела подписи.
— А ваша?
— Я ещё не…
— Подпишите.
Я взяла ручку.
Мне хотелось написать что-нибудь хорошее. Уверенное. Что он обязательно поправится, обязательно вернётся, снова выиграет.
Я посидела над листом, слушая, как за стеной передвигают стул.
Потом нашла свободное место и написала:
«Дорогой герр Караччиола, поправляйтесь. Мы очень ждём известий от Вас».
Ниже поставила своё имя.
Майер не торопила. Она дождалась, пока высохнут чернила, и только тогда сложила письмо.
Глава 19. Связка книг
Май 1933 года. Берлин.
Вольфганг открыл мне прежде, чем я успела позвонить второй раз.
— Наконец-то.
Он взял у меня чемодан, поставил его возле стены и обнял меня. Я уткнулась лицом в его плечо. От рубашки пахло мылом, от шеи — тёплой кожей. Несколько мгновений мне совсем не хотелось отстраняться.
— Ты подстригся, — сказала я.
— Ещё неделю назад.
— Мне следовало заметить из Штутгарта?
Он засмеялся и помог снять пальто.
Я выпросила у Майер несколько свободных дней, устроив поездку так, чтобы как можно меньше пропустить в школе. Конспекты обещала переписать сразу после возвращения. В сумке лежала тетрадь с задачами, но сейчас я надеялась, что до неё дело не дойдёт.
— Анна скоро будет, — сказал Вольфганг. — Чай поставить?
— Поставь.
Я прошла в комнату.
На столе лежала стопка книг. Рядом — ножницы и моток бечёвки. Нижние полки шкафа были раскрыты; на одной осталась светлая полоса в пыли.
— Переставляете?
— Разбираю понемногу.
Он ушёл на кухню, а я наклонилась над столом.
Сверху лежал томик Гейне. Под ним — Цвейг. Я узнала обложку: Анна привозила эту книгу к морю, читала нам вслух, придерживая пальцем страницы от ветра.
Нижней была моя.
Я достала её из стопки.
Ткань на корешке потёрлась сильнее, чем я помнила. На переднем форзаце стояло моё имя, написанное ещё школьным почерком.
«На Западном фронте без перемен».
Я послала роман Вольфгангу после своего восемнадцатилетия. Он поблагодарил в письме, потом мы несколько раз говорили о прочитанном. Просить вернуть я не спешила. Мне даже нравилось знать, что у него на полке есть моя книга.
Вольфганг вернулся с чашками.
— Ты её дочитал? — спросила я.
— Давно.
— Тогда заберу.
Он поставил чашки на стол.
— Конечно.
Я положила роман возле своей сумки.
— А эти куда?
Он посмотрел на оставшиеся книги.
— Их собирают.
— Для кого?
Вольфганг отвёл глаза, и только тогда я поняла, что он не просто наводит порядок.
— В университете. Сейчас проверяют библиотеки, свои полки. Ты разве не слышала?
Я слышала. В Штутгарте тоже появлялись воззвания против «негерманского духа», разговоры о том, какие книги следует изъять. Но до этой минуты всё это существовало отдельно от комнаты, в которой меня ждали к чаю.
Я снова посмотрела на ножницы.
— Ты собирался отнести туда и мою?
— Я не думал, что ты приедешь раньше, чем…
Он не договорил.
— Раньше чего?
— Грета.
— Их будут жечь?
Вольфганг взял одну чашку, передвинул ближе ко мне и лишь потом ответил:
— Да.
***
Чайник засвистел на кухне.
Вольфганг вышел выключить плиту. Я слышала, как он переставил его, открыл дверцу шкафа, что-то поставил на блюдце. Обыкновенные домашние звуки продолжались так долго, что я едва не пошла за ним.
Он вернулся с заварником.
— Сядь, пожалуйста.
Я осталась возле стола.
— Зачем ты это делаешь?
— Потому что не хочу неприятностей.
— Из-за Ремарка?
— Из-за того, что у меня найдут то, чего здесь не должно быть.
— Кто найдёт?
— Не знаю.
Он произнёс это раздражённо, но сразу понизил голос.
— Не знаю, Грета. Кто-нибудь увидит. Кто-нибудь вспомнит, что брал у меня книгу. Сейчас достаточно разговора.
— Тебе уже угрожали?
— Нет.
— Тогда…
— Обязательно дождаться?
Я замолчала.
Он отодвинул стул и сел, положив руки на колени. Рукава рубашки были закатаны. Я смотрела на его предплечья, на светлые волоски возле запястья и злилась на себя за то, что замечаю это сейчас.
— У меня работа, — сказал он. — У Анны работа. Я не хочу объясняться, оправдываться, доказывать, что прочитал какую-то книгу из любопытства. Хочу, чтобы нас оставили в покое.
— Ты прочитал её из любопытства?
— А из-за чего ещё читают романы?
— Мы с тобой говорили о ней.
— Я помню.
— Ты сказал, что после неё иначе представляешь войну.
Он потёр лоб.
— Помню, Грета.
— Теперь ты думаешь иначе?
— Нет.
Мне почему-то стало ещё тяжелее.
Если бы он начал ругать Ремарка, я могла бы спорить о книге. Раскрыть её, найти место, которое он сам когда-то отметил. Но он ничего не собирался опровергать.
— Я не обязан держать дома всё, с чем согласен, — сказал он.
— Не обязан.
Он поднял голову, словно ожидал, что дальше мы наконец перестанем ссориться.
— Но зачем отдавать в огонь?
— А куда мне их деть?
Я посмотрела на него.
Он тоже понял, что спросил.
Несколько секунд мы молчали.
— Мог написать мне, — сказала я. — Хотя бы про мою.
— Мог.
— Я бы попросила прислать.
— Да.
Его согласие не помогало. Мне хотелось, чтобы он сам подумал об этом вчера, до моего приезда, до того, как достал бечёвку.
Я взяла Цвейга.
— Это Аннина.
— Знаю.
— Она согласилась?
— Мы ещё не говорили.
Я прижала книгу к груди.
Вольфганг откинулся на спинку стула.
— Не смотри на меня так. Я никого не выдаю. Не пишу никаких доносов. Я убираю несколько книг из собственного дома.
— Из вашего с Анной дома.
— Хорошо. Из нашего с Анной дома.
За дверью на лестнице послышались шаги. Вольфганг повернул голову.
Шаги прошли выше.
Я увидела, что он действительно прислушивается. Не изображает опасность ради удобного оправдания. Боится.
Мне захотелось подойти к нему, положить ладонь на плечо. Сказать, что я понимаю.
Но книги всё ещё лежали перед нами.
***
Анна вошла, когда чай уже остыл.
— Вы даже не пьёте?
Она поцеловала меня в щёку, обняла, отстранилась, разглядывая лицо.
— Что случилось?
Я не ответила сразу.
Вольфганг встал.
— Грета забирает книги.
Анна посмотрела на стол, потом на раскрытый шкаф.
— Какие книги?
— Эти.
Она протянула руку к Цвейгу, но я всё ещё держала его.
— Ты их кому-то обещал? — спросила она брата.
— Их собирают для…
— Я знаю, для чего их собирают. Ты собирался отдать мою?
Вольфганг молчал.
Анна сняла шляпу. Положила её на комод, вынула шпильку из волос. Делала она это медленно, глядя перед собой.
— Мог бы спросить.
— И ты бы отказалась.
— Тогда зачем говорить, что это ради нас обоих?
Он отвернулся к окну.
Мне стало неловко, будто я привезла с собой ссору и разложила её здесь вместо гостинцев. Я уже хотела сказать что-нибудь примирительное, но Анна коснулась моей руки.
— Забирай, если хочешь.
— А ты?
— Потом дашь почитать.
Она попробовала улыбнуться. Я кивнула.
Томик Гейне остался на столе.
— Этот тоже? — спросила я у Вольфганга.
Он посмотрел на книгу, потом на меня.
— Забирай все.
***
Вечером мы ужинали втроём.
Анна рассказывала о работе. Я — о занятиях, об Эльзе, о том, как отец опять разобрал мотоцикл и теперь сердится, если мать спрашивает, когда он его соберёт.
Вольфганг слушал. Один раз засмеялся.
Я почувствовала такое облегчение, что сама испугалась. Мне оказалось достаточно услышать его прежний смех, чтобы захотеть вернуть весь вечер к началу: вот он открывает дверь, берёт чемодан, я стою, прижавшись к нему, и ещё ничего не знаю.
Он спросил о Караччиоле.
Я рассказала, что было известно у нас в бюро.
— Выкарабкается, — сказал Вольфганг. — Такие люди умеют.
Раньше меня бы согрела его уверенность.
Теперь я ответила:
— Очень надеюсь.
После ужина он помог Анне убрать со стола. Я подошла к своей сумке и переложила книги в чемодан.
Бечёвка всё ещё лежала возле ножниц.
— Дать бумагу? — спросил Вольфганг.
Я обернулась.
Он стоял в дверях.
— Дай.
Принёс несколько старых газет, положил рядом со мной. Я расправила одну на постели. Он придержал загнувшийся край.
Мы завернули книги вместе.
Когда я взялась за чемоданную застёжку, он сказал:
— Ты думаешь, мне это нравится?
Я подняла голову.
— Не знаю.
— Не нравится.
— Тогда зачем?
Он убрал руку с постели.
— Мы уже говорили.
— Да.
Вольфганг постоял ещё немного.
— Я рад, что ты приехала.
— Я тоже была рада.
Мне сразу захотелось исправить это «была», но он уже услышал.
***
Перед сном Анна зашла ко мне.
Села на край постели, подобрав под себя одну ногу. Несколько лет назад мы точно так же шептались здесь, стараясь не смеяться слишком громко.
— Он не спит, — сказала она.
Я посмотрела на дверь.
— Сердится?
— Не знаю.
Она провела пальцем по шву покрывала.
— Он последнее время всё проверяет. Кто что сказал, при ком сказал. Даже меня останавливает, когда я говорю у открытого окна.
— Ты тоже боишься?
Анна не ответила сразу.
— Иногда.
Я подвинулась, освобождая ей место. Она легла рядом поверх одеяла, и некоторое время мы смотрели в потолок.
— Я не знаю, как бы повела себя, если бы пришли ко мне, — сказала я.
— Никто не знает.
— Но к нему ещё не пришли.
Анна повернула голову.
— Поэтому я и рассердилась.
За стеной скрипнул стул. Мы обе замолчали.
Потом Анна взяла мою руку.
— Не надо сейчас ничего решать.
— Я и не решаю.
Это было правдой. Я не собиралась прощаться с Вольфгангом навсегда, отказываться от поездок в Берлин или требовать, чтобы Анна выбрала чью-то сторону.
Мне хотелось, чтобы он вошёл, сел рядом и сказал, что передумал сам.
Без моего чемодана.
***
На вокзал он поехал со мной.
Нёс чемодан так легко, что я невольно вспомнила его на берегу: как он выходил из воды, подхватывал полотенце, запрокидывал голову, стряхивая капли с волос.
У вагона Вольфганг поправил у меня загнувшийся воротник.
Я не отстранилась.
— Напишешь, как доедешь?
— Напишу.
Он взял меня за руку.
— Грета…
Я ждала.
— Береги себя.
— Ты тоже.
Он подсадил чемодан, нашёл для него место. Потом вышел на платформу.
Когда поезд тронулся, я стояла у окна и смотрела на него, пока он не исчез за краем навеса.
Сесть удалось не сразу.
***
В дороге я несколько раз проверяла чемоданную застёжку.
Никто не интересовался моими вещами. Контролёр посмотрел билет и пошёл дальше. Женщина напротив разворачивала бутерброды, стараясь не накрошить на юбку. У окна дремал пожилой мужчина.
Я понимала, что веду себя нелепо, но чемодан всё равно держала поблизости.
Вольфгангово беспокойство ехало со мной.
Дома мать спросила, хорошо ли я провела время.
Я поставила сумку на стул и вдруг заплакала.
Она подошла сразу, не вытирая мокрых рук. Обняла меня, потом всё-таки вспомнила о воде и неловко провела ладонью по переднику.
— Что случилось?
— Мы поссорились.
— С Вольфгангом?
Я кивнула.
Она не стала спрашивать, кто виноват. Посадила меня за стол, налила воды.
Я рассказала про книги, про ножницы и бечёвку. Про то, как он сказал, что не хочет неприятностей.
Мать слушала, держа чашку обеими руками.
— Может быть, я тоже испугалась бы, — сказала я. — Я уже в поезде боялась. Никто даже не смотрел на мой чемодан, а я…
Она подвинула мне чистый платок.
— Боялась чего?
— Не знаю. Что спросят. Что придётся открыть.
— Но привезла?
— Привезла.
Мать кивнула.
Я вытерла лицо.
— Он ведь мог просто вернуть мне книгу.
— Мог, — сказала она.
И от этих двух слов я заплакала снова.
***
Книги я отнесла наверх.
Сняла газетную бумагу, расправила загнувшиеся уголки. На обложке Ремарка осталась неглубокая вмятина. Я провела по ней пальцем, хотя знала, что так её не разгладить.
Поставила все три тома на полку.
Отошла.
Потом вернулась, сняла их и убрала в нижний ящик шкафа, под зимний шарф.
Мне было стыдно прятать их.
Оставить на виду я тоже не решилась.
Уже перед сном снова открыла ящик и достала Ремарка. Между страницами обнаружилась полоска бумаги, которой Вольфганг пользовался как закладкой.
Я узнала его почерк.
Перевернула полоску чистой стороной вверх и оставила на прежнем месте.
Потом легла, придвинула лампу и начала читать.
Глава 20. Лето под Любеком
Июль 1933 года.
В первое утро я проснулась от холода.
За ночь одеяло сползло, и я долго пыталась подтянуть его, не вынимая рук из-под головы. Снаружи шуршала трава. Кто-то прошёл мимо палатки, осторожно ступая, потом негромко звякнуло ведро.
Я открыла глаза.
Сквозь ткань проникал серый свет. Море было слышно так близко, словно за ночь оно подступило к самым палаткам.
Я оделась, накинула кофту и вышла.
Отец возился возле очага.
— Разбудил?
— Нет. Замёрзла.
— Сейчас чай будет.
Он протянул мне пустое ведро.
— Тогда уж принеси воды.
За этим ведром я и приехала.
За холодной ручкой в ладони, за песком, который непременно оказывался в постели, за утренним чаем из плохо отмытой от вчерашней заварки кружки. В Штутгарте всё лето приходилось выкраивать время. Здесь можно было несколько минут постоять на тропинке и посмотреть, как над морем светлеет небо.
Мы снова собрались на знакомом месте неподалёку от Любека: родители, Курт, я, Анна с Вольфгангом и Дитер. Всего на несколько дней — отпуска и свободное время в этом году плохо совпадали.
Накануне приехали поздно. Пока ставили палатки, пока ели, я успела только поздороваться с Вольфгангом.
Он обнял меня, спросил о дороге. Я ответила. Затем Курт позвал его помочь с натяжкой тента, и мы разошлись.
Теперь, возвращаясь с водой, я увидела, что Вольфганг уже встал.
Он взял ведро у меня из руки.
— Тяжёлое.
— Я донесла почти до места.
— Значит, мне досталось самое лёгкое.
Он улыбнулся.
Я тоже.
***
После завтрака пошли купаться.
Вода оказалась холоднее, чем выглядела с берега. Я вошла по колено, остановилась, сделала ещё шаг и услышала позади себя Анну:
— Если ты будешь так долго привыкать, наступит осень.
— Я изучаю условия.
Она обогнала меня, вскрикнула и тут же нырнула.
Вольфганг плыл уже далеко. Было приятно следить за ним: ровные гребки, поворот головы, короткий блеск мокрого плеча. Он не боролся с водой, как я в первые минуты, а сразу находил свой темп.
Я поплыла следом.
Когда он повернул обратно, мы встретились там, где я ещё доставала ногами дно.
— Дальше не пойдёшь? — спросил он.
— Хватит пока.
— Тогда к берегу?
Я кивнула.
Он поплыл рядом, медленнее, чем мог, но не настолько медленно, чтобы это выглядело заботой о слабой пловчихе. Я была ему за это благодарна.
На берегу Вольфганг подал мне полотенце. Я вытирала лицо, а он стоял рядом, стряхивая воду с волос.
Мне хотелось прикоснуться к его спине.
От этого простого желания стало и хорошо, и грустно.
В Берлине я почти убедила себя, что между нами всё закончилось. Здесь выяснилось, что тело ничего об этом не знает.
***
Днём играли в мяч.
Курт спорил с Дитером о границе площадки. Дитер показывал на проведённую в песке черту, Курт утверждал, что её уже затоптали и потому она не считается.
— Она перестала считаться, когда ты за неё попал? — спросила Анна.
— Именно тогда её и затоптали.
Мать сидела в тени и чинила прореху в полотенце. Отец следил за игрой с видом человека, который мог бы судить гораздо справедливее, но предпочитает не вмешиваться.
Вольфганг играл за другую сторону.
Он высоко подпрыгнул у сетки, отбил мяч и приземлился легко, чуть согнув колени. Я проводила его взглядом и пропустила следующую подачу.
— Грета! — крикнул Курт.
— Вижу!
— Поздно.
Анна отвернулась, пряча улыбку.
Позже, когда мы вдвоём пошли за хлебом к столу под тентом, она сказала:
— Ты всё-таки на него смотришь.
— А ты не заметила бы?
— Я его сестра. У меня иммунитет.
Я рассмеялась.
Анна отрезала толстый ломоть, потом ещё один, поменьше.
— Он ждал этой поездки.
Я взяла хлеб.
— Я тоже.
Она посмотрела на меня, но спрашивать больше не стала.
***
Хороших часов оказалось неожиданно много.
Мы помогали матери готовить обед, ходили за сухими ветками, плавали, лежали на песке. Курт рассказывал историю, которую я уже слышала, но теперь в ней появились новые подробности и человек, о существовании которого в прежнем варианте не упоминалось.
— Он откуда взялся? — спросила я.
— Всегда там был.
— В прошлый раз не было.
— В прошлый раз я рассказывал сокращённо.
Дитер засмеялся первым. Анна лежала рядом с Куртом, подложив под голову свёрнутую кофту. Когда он увлёкся рассказом, она взяла его за руку и положила себе на плечо.
Я заметила, как Дитер отвёл глаза.
Потом он попросил передать кружку, и разговор продолжился.
Никто из нас не умел устроить всё так, чтобы никому не было больно. На несколько дней нам хотелось хотя бы не торопить то, в чём мы сами ещё не разобрались.
С Вольфгангом мы тоже не возвращались к маю.
Он спрашивал об экзаменах. Я рассказывала, как на одном из них сначала не поняла вопроса и начала отвечать совсем о другом.
— Ты? — удивился он.
— Представь себе.
— И что?
— Меня остановили.
— Удивительно, что сумели.
Я толкнула его плечом. Он поймал мою руку и несколько шагов не отпускал.
Я могла идти так очень долго.
***
Однажды после обеда Вольфганг спросил:
— Значит, ещё год?
Я кивнула.
— Если всё сдам вовремя.
— Сдашь.
— Надеюсь.
Мы сидели на поваленном стволе у края стоянки. Я высыпала песок из туфли, он чинил ремешок своей сумки.
— А потом наконец выспишься, — сказал он.
— Сначала найду работу.
— Ты же уже работаешь.
— Сейчас я помогаю Майер. Я хочу работать инженером.
— Знаю.
Он протянул ремешок в пряжку, проверил, держится ли.
— В Берлине тоже есть заводы.
Я перестала вытряхивать туфлю.
Вольфганг смотрел на сумку.
— Есть, — сказала я.
— И технические бюро.
— Ты хочешь, чтобы я переехала?
Он поднял голову.
— А ты бы не хотела?
Мне понравилось, что он наконец спросил. Несколько мгновений я даже успела представить себе другую комнату, дорогу на работу, его ключ в замке.
— Не знаю, — ответила я. — Я об этом не думала.
— Подумай.
Он сказал это без нажима и снова занялся ремешком.
Я надела туфлю.
— Ты искал?
— Что?
— Работу для меня.
— Нет. Пока нет.
Я кивнула.
— Просто мне было бы хорошо, если бы ты жила ближе, — добавил он.
— Мне тоже иногда этого хочется.
Он улыбнулся, и я поняла, как много он услышал в моём «иногда».
***
В предпоследний вечер мы пошли к морю вдвоём.
За дюнами ещё было светло. На сухом песке оставались глубокие следы, ниже, у воды, можно было идти почти не проваливаясь.
Вольфганг взял меня за руку.
Я позволила.
Мы прошли довольно далеко. Голоса со стоянки исчезли, слышались только вода и редкие крики птиц.
— Ты подумала? — спросил он.
— О Берлине?
— Да.
— Немного.
— И?
Я остановилась.
Он тоже остановился, продолжая держать мою руку.
— Вольфганг, как ты это представляешь?
— Что именно?
— Нас.
Он посмотрел на море, потом снова на меня.
— Сначала ты заканчиваешь учиться. Я за это время постараюсь найти квартиру побольше. Не сразу, конечно, но…
— А я?
— Ты переезжаешь.
— И работаю?
— Если найдёшь место.
— Инженером?
Он чуть улыбнулся.
— Ты так спрашиваешь, будто я собираюсь тебя запереть.
— Я не поэтому.
— Тогда почему?
Я не знала, как объяснить, что услышала в его ответе.
Мы сели на песок, выше мокрой полосы. Вольфганг подтянул колени, я расправила юбку.
— Мне важно попробовать, — сказала я. — Не просто получить диплом. Поработать по-настоящему. Научиться тому, чего я ещё не умею.
— Я понимаю.
— Иногда мне кажется, что нет.
Он повернулся ко мне.
— Я четыре года слушаю про твои занятия и мастерские.
Это было справедливо.
Он слушал. Спрашивал, как я сдала экзамен, не устала ли, не обижают ли меня в бюро. Радовался моим удачам. Я не могла сделать вид, что всего этого не было.
— Ты хочешь, чтобы у меня получилось, — сказала я.
— Разумеется.
— А потом?
— Что потом?
— Когда получится.
Вольфганг взял горсть песка, медленно высыпал между пальцами.
— Потом будем жить.
Я опустила глаза.
— Я и сейчас живу.
— Грета, я не это имел в виду.
Он стряхнул песок с ладони.
— Ты хочешь когда-нибудь семью?
— Хочу.
— Детей?
Я кивнула.
— Ну а как ты тогда собираешься целыми днями сидеть в конструкторском бюро?
— Не знаю.
Он ждал продолжения.
Его не было.
Я действительно не знала. Мать не знала. Отец, когда речь заходила об этом, сердился именно потому, что считал ответ очевидным.
Я сама не могла представить, как уйду утром на завод, если дома останется маленький ребёнок. Но стоило подумать, что после всех этих лет я однажды закрою тетради и больше никогда не вернусь к работе, — мне становилось страшно.
— Видишь, — негромко сказал Вольфганг.
Я посмотрела на него.
— Что?
— Рано или поздно всё равно придётся выбрать.
— Я понимаю.
— И ты ещё не знаешь, что выберешь?
Мне хотелось ответить так, чтобы не ранить его.
— Нет.
Он кивнул и отвернулся.
Некоторое время мы молчали.
— Я думал, когда мы будем вместе, тебе уже не захочется столько работать, — сказал он наконец.
В его голосе не было насмешки. Он говорил о хорошем будущем, в котором мне больше не потребуется уставать, мёрзнуть по дороге на занятия, засыпать над расчётами.
— Мне хочется быть с тобой, — сказала я. — Но это желание никуда не девает другое.
— Значит, меня недостаточно.
— Я не умею это сравнивать.
Он потёр ладонями колени.
— А я не умею жить так, будто всё время мешаю чему-то более важному.
Эти слова задели меня.
Я открыла рот, чтобы возразить, но остановилась. Ему ведь тоже представлялась какая-то жизнь. Он имел право хотеть её.
***
— Дело всё-таки в книгах? — спросил Вольфганг.
— И в них тоже.
Он медленно кивнул.
— Я так и знал.
— Я не могу сделать вид, что мы не говорили тогда.
— Но ты же их забрала.
— Да.
Он посмотрел на меня с усталостью.
— Что мне ещё сделать?
Я не ответила.
Мне было нечего у него потребовать. Купить новый экземпляр? Написать письмо? Сказать правильные слова?
— Я не хочу тебя проверять, — произнесла я наконец. — И ждать, что однажды ты ответишь так, как мне нужно.
— Но ждёшь.
Я провела пальцем по песку.
— Наверное.
Вольфганг помолчал.
— Это тяжело, Грета.
— Знаю.
Он покачал головой.
— Не уверен.
Мне стало стыдно, но соглашаться только из стыда тоже было бы нечестно.
Я посмотрела на него. На знакомый профиль, на руки, на выгоревшие волосы у виска. Мне по-прежнему хотелось придвинуться ближе.
— Я не перееду к тебе, — сказала я.
Он долго ничего не отвечал.
Потом спросил:
— Пока?
Я покачала головой.
Вольфганг встал, отряхнул брюки. Сделал несколько шагов к воде и остановился.
Я осталась сидеть.
Мне казалось, что я должна подойти, обнять его, объяснить лучше. Но я боялась, что объятие скажет совсем не то, что я только что с таким трудом произнесла.
Когда он вернулся, уже начинало темнеть.
— Пойдём, — сказал он. — Нас потеряют.
Я поднялась сама.
Обратно мы шли рядом, не касаясь друг друга.
***
Анна увидела нас первой.
Она сидела возле костра, положив голову Курту на плечо. Приподнялась, посмотрела на меня.
— Чай ещё есть, — сказала она.
Я кивнула.
Вольфганг взял кружку и сел рядом с Дитером. Тот подвинулся, что-то спросил. Я не услышала ответа.
Мать протянула мне кофту.
— Надень. С моря холодно.
Я надела.
Курт рассказывал отцу о моторе. Отец возражал, что по одному звуку нельзя быть уверенным. Обычно я немедленно включилась бы в этот разговор.
Сейчас я держала горячую кружку и смотрела на огонь.
Через некоторое время Анна села рядом. Не обняла, ничего не спросила. Просто прижалась плечом.
Я была ей благодарна.
***
Утром собирались долго.
На тенте оставалась роса. Отец не позволял складывать его мокрым, Курт уверял, что до поезда ещё успеет высохнуть, мать пыталась выяснить, куда исчезло полотенце.
Дитер нашёл его на ветке, возле которой все уже прошли несколько раз.
Вольфганг помогал с палатками.
Когда мне понадобилось придержать стойку, он подошёл сам. Мы вместе опустили её, вытянули из ткани и положили на траву.
— Так? — спросила я.
— Да. Теперь с другого конца.
Мы ещё могли делать что-то вместе.
От этого почему-то заболело сильнее.
Перед уходом я спустилась к воде вымыть руки. Море было спокойным. На песке лежало маленькое перо, мокрое с одного края.
Мне не стало легко после вчерашнего разговора.
Я знала, что отказала человеку, который любил меня и которого мне самой будет не хватать. Никакой другой человек на его месте ещё не появился даже в воображении.
Со стороны стоянки позвал отец.
Я вытерла руки о платок и пошла наверх.
Вольфганг стоял возле вещей. Увидев меня, поднял мой рюкзак и по привычке придержал лямку, пока я продевала руку.
— Спасибо, — сказала я.
Он кивнул.
Потом взял свою сумку и пошёл вперёд, догонять Дитера.
Я поправила лямку на плече и двинулась следом.
Глава 21. Новый инженер
Штутгарт, конец июля — начало августа 1933 года.
В мой первый день после отпуска фройляйн Майер посмотрела на меня поверх очков.
— Загорели.
— Там было солнце.
— Здесь тоже. Садитесь, я оставила вам письма.
На моём столе лежала аккуратная стопка. Сверху — записка её почерком: что перепечатать, что сверить, куда подшить ответы.
Я провела ладонью по столешнице. За несколько дней здесь ничего не изменилось. Даже нижний ящик открывался с прежним усилием.
Это почему-то обрадовало.
— Экзамены закончились? — спросила Майер.
— Да.
— Тогда после обеда сможете остаться?
— Сегодня могу.
Она кивнула и передала мне ещё один лист.
О новом инженере я узнала минут через десять, когда из соседней комнаты донёсся незнакомый голос:
— Простите, а где здесь можно…
Дальше я не расслышала. Баумгартнер что-то ответил, отодвинулся стул.
Майер подняла голову.
— Герр Мюллер. Из Берлина. Поступил, пока вас не было.
— В какой отдел?
— Пока у Штайнера. Если попросит бланк заявки, дайте новый. Вчера ему выдали старый, потом полдня объясняли, почему он заполнил неправильно.
Она сказала это с таким выражением, что я поняла: объяснявшим тоже досталось.
***
Штайнер представил нас перед обедом.
— Фройляйн Шмидт помогает Майер. За старыми чертежами и перепиской можете обращаться к ней.
Мюллер встал.
Он был худощавым, со светлыми волосами, которые возле виска лежали неправильно, словно утром он пригладил их мокрой ладонью и больше не смотрел в зеркало. Рукава рубашки были закатаны на разную высоту.
— Эрих Мюллер.
— Грета Шмидт.
Он пожал мне руку и подвинул со стула портфель.
— Вы хотели сесть?
— Нет, я принесла папку.
— Ах да.
Он взял её, посмотрел на надпись и сразу раскрыл.
Я стояла рядом, ожидая, понадобится ли что-нибудь ещё.
— Здесь должны быть результаты испытаний, — сказал он.
— В конце. После переписки.
Он перелистнул несколько страниц.
— Нашёл. Благодарю.
Я уже повернулась к двери, когда он спросил:
— А более ранний вариант сохранился?
— Должен быть.
— Мне бы сравнить крепление.
Я подошла обратно.
На верхнем листе был изображён кронштейн. Я помнила этот чертёж: весной искала его для Баумгартнера и тогда долго пыталась понять по двум проекциям, как деталь выглядит целиком.
— У прежнего здесь было иначе, — сказала я, показав на основание.
Мюллер посмотрел на мой палец.
— Вы помните?
— Примерно. Сейчас принесу.
***
Старый чертёж нашёлся быстро. Медленнее было отыскать записку, ради которой Штайнер запрашивал его в прошлый раз.
Когда я вернулась, Мюллер уже освободил половину стола.
Мы разложили листы рядом.
— Вот, — сказала я. — Здесь опору расширили.
— Вижу.
Он придвинул к себе записку и прочёл её. Потом вернулся к чертежам.
— Странно.
— Что?
— Я ожидал другого изменения.
Он объяснил, какого именно. Я наклонилась ближе.
Сначала мне показалось, что он прав. Потом я посмотрела на боковую проекцию.
— А поставить её так получится?
— Почему нет?
— К нижнему болту чем подлезать?
Мюллер взглянул на меня, затем снова на лист.
— Ключом.
— Каким?
Он открыл рот, но не ответил. Подвинул чертёж, словно с другой стороны доступ к болту мог оказаться лучше.
Я почувствовала знакомое удовольствие: сейчас мы смотрели на одно и то же и оба пытались разобраться.
— Вы видели узел в сборе? — спросил он.
— Нет. Только похожий в мастерской. Там тоже всё хорошо выглядело, пока не понадобилось затянуть крепление.
Он взял чистый лист и быстро набросал несколько линий.
Деталь появилась на бумаге объёмной, слегка повёрнутой, с видимой нижней стороной. Он даже обозначил край соседнего корпуса, который на рабочих чертежах приходилось мысленно переносить с одного вида на другой.
— Вот так? — спросил он.
— Да. Почти. Здесь ближе.
Он исправил расстояние.
Мы посмотрели на рисунок.
— Пожалуй, вы правы, — сказал он. — Надо посмотреть на месте.
Мне понравилось, что он не стал ни спорить из упрямства, ни хвалить меня за необыкновенную проницательность.
— Вы хорошо рисуете, — сказала я.
— Для этого не очень хорошо и требуется.
— Мне требуется. Я бы уже три раза стёрла.
Он улыбнулся, не поднимая головы.
— Вы чертите?
— Учусь.
— На курсах?
— В Высшей технической школе. Закончила третий год.
Теперь он посмотрел на меня.
— Машиностроение?
— Да.
— Простите. Мне сказали, что вы секретарь.
— Я помогаю секретарю.
Он кивнул.
Из дверей позвала Майер:
— Фройляйн Шмидт, ответ из Мангейма у вас?
Я выпрямилась.
— Сейчас принесу.
Мюллер отодвинул мой рукав от края чертежа, чтобы я не зацепила им лежавшую поперёк линейку.
— Спасибо за записку, — сказал он. — Без неё я бы ещё долго гадал.
***
После обеда он вернул папки.
Положил каждую отдельно, спросил, нужно ли где-нибудь расписаться.
— Не нужно. Только в следующий раз оставляйте закладки на месте.
Он посмотрел на папку.
— Я вынул?
— Две.
— Простите.
Мы нашли одну между листами, другую — на его столе.
Пока он искал, я заметила возле портфеля небольшую книгу.
На обложке стояло имя Стефана Цвейга.
Я задержала взгляд чуть дольше, чем следовало.
Мюллер проследил за ним. Взял книгу и положил в портфель.
— Привёз из дома, — сказал он.
Я кивнула.
— Вы читали?
— Эту — нет.
Он застегнул портфель не сразу.
— Могу дать, когда закончу.
— Буду благодарна.
Мы помолчали.
Мне хотелось спросить, что он думает о сожжении книг. Но мы познакомились несколько часов назад. Он ещё не знал, какие папки у нас можно брать без записи, а я уже ждала от него ответа на вопрос, который не решалась произнести вслух.
Мюллер нашёл вторую закладку под промокательной бумагой.
— Вот она.
Я взяла её.
Книга осталась в портфеле. Почему-то именно это помогло мне успокоиться. Я тоже убрала свои книги с полки.
***
В следующие дни мы разговаривали урывками.
Он спрашивал о преподавателях. Некоторые фамилии знал, о других слышал от знакомых. Рассказывал о Берлине без особенной любви и без желания поскорее забыть его.
Я однажды назвала улицу, на которой жили Анна с Вольфгангом.
— Знаю, — сказал он. — Там недалеко булочная на углу. Хозяин считает, что покупатель должен заранее знать, чего хочет.
Я засмеялась.
— Он и в прошлом году так считал.
— Значит, последователен.
Я едва не рассказала, как однажды Вольфганг купил там не те булочки, потому что не захотел спорить, а потом мы всю дорогу убеждали друг друга, что эти лучше.
Но не рассказала.
Мюллер не заметил паузы. Или сделал вид, что не заметил.
С ним не каждый разговор получался интересным. Иногда он отвечал односложно, потому что был занят. Однажды начал объяснять то, что я и без него знала, и продолжал ещё некоторое время после того, как я об этом сказала.
— Я поняла, герр Мюллер.
Он остановился.
— Да. Простите.
На следующий день я сама увлеклась и принялась рассказывать ему, как у нас составляют перечень изменений.
Он терпеливо слушал, пока не выяснилось, что в прежнем бюро занимался этим несколько лет.
Мы посмотрели друг на друга и рассмеялись.
***
В пятницу Баумгартнер предложил съездить после работы купаться.
Стояла жара. Открытые окна почти не помогали: воздух проходил сквозь комнаты тёплый, пахнущий пылью и нагретым двором.
— Кто едет? — спросил он, стоя в дверях.
Штайнер посмотрел на часы.
— Если недалеко.
— К воде, а не в Италию. Фройляйн Шмидт?
— Поеду.
— Мюллер?
Эрих поднял голову.
— У меня ничего с собой.
— Полотенце найдём. Остальное решите.
Он немного подумал и согласился.
Баумгартнер вёз нас на своём открытом четырёхместном автомобиле. Прежде чем сесть, обошёл его и большим пальцем стёр с дверцы пятно, которого я не заметила бы даже вблизи.
Штайнер устроился впереди. Мы с Эрихом сели сзади.
За городом стало легче дышать. Я подставила лицо ветру и закрыла глаза.
Некоторое время никто не говорил.
Потом Баумгартнер спросил у Эриха, нашёл ли он жильё.
— Пока комнату.
— Удобно добираться?
— Если не уехать в другую сторону.
— Уже успели?
— В среду.
Я открыла глаза.
— Надолго?
— Достаточно, чтобы понять, что возле завода столько огородов быть не должно.
Штайнер засмеялся.
Эрих рассказывал без попытки сделать себя особенно смешным. Оказалось, он сначала решил, что просто не узнаёт дорогу с другой стороны вагона, и потому проехал ещё несколько остановок.
Я представила, как он внимательно рассматривает незнакомые дома и старается согласовать их с тем, что уже знает.
— Мне знакомо, — сказала я.
— Вы тоже путались?
— Я однажды была уверена, что ошибка в условии задачи. Очень долго.
Он повернулся ко мне.
— А ошибка была?
— Была. Только не в условии.
***
У воды мы нашли место в тени.
Баумгартнер сразу ушёл купаться. Штайнер сел на расстеленное полотенце и заявил, что сначала должен перестать чувствовать себя варёным.
Я вошла в воду осторожно. После Балтики она показалась почти тёплой.
Эрих плавал неторопливо. Несколько раз останавливался, поворачивался на спину. На берег выбрался раньше меня и сел, вытянув ноги.
Я подплыла ещё немного вдоль берега, потом вернулась.
Когда я подошла к нашим вещам, он подвинул сумку, освобождая место.
— Здесь меньше корней, — сказал он.
Я села рядом.
Баумгартнер, вытирая волосы, рассказывал Штайнеру, сколько пришлось потратить на машину после покупки. Сначала выходило, что почти ничего. Затем выяснилось, что шины не считаются, мелкий ремонт тоже, а новую обивку он сделал исключительно по собственному желанию.
— Значит, хорошая покупка, — сказал Штайнер.
— Очень.
— Особенно для продавца.
Баумгартнер бросил в него полотенцем.
Я смеялась вместе со всеми.
Потом легла на спину, прикрыв глаза предплечьем. Под деревьями было прохладно. Где-то близко жужжало насекомое, с воды доносились голоса.
Мне не нужно было следить за выражением лица человека рядом, угадывать, не обидела ли я его молчанием, не обещала ли чего-нибудь улыбкой.
Мы просто приехали купаться после жаркого дня.
***
На обратной дороге Эрих спросил:
— Вы после диплома собираетесь остаться здесь?
— Если возьмут инженером.
— Вы серьёзно хотите в конструкторское бюро?
Я повернула голову.
— Да.
Он заметил мой взгляд.
— Я не в том смысле. Просто работа здесь не всегда такая, какой кажется со стороны.
— Я уже третий год смотрю на неё довольно близко.
— Это верно.
Он помолчал.
— В начале мне хотелось, чтобы поскорее дали что-нибудь придумать самому. А дали переделывать чужие чертежи.
— И?
— Теперь понимаю, сколько в них не замечал.
— Но придумать самому всё ещё хочется?
— Конечно.
Я улыбнулась.
— Вот и мне.
Он кивнул, глядя вперёд.
Мы не стали обсуждать, как далеко простирается это сходство.
У поворота Баумгартнер притормозил, пропуская телегу. Лошадь шла медленно, не обращая на нас внимания. Мы ждали. Штайнер снял шляпу и обмахивался ею.
Эрих положил локоть на край борта.
— Хорошая машина, — сказал он.
Баумгартнер немедленно оживился.
— Я же говорил.
— Только сзади тесновато.
— Зато не скучно.
Я поджала ноги, освобождая немного места.
— Вы тоже хотите такую? — спросила я.
— Когда-нибудь.
— Чтобы ездить к воде?
— Для начала можно и к воде.
***
В понедельник на моём столе лежала книга, завёрнутая в бумагу.
Сверху — записка:
«Обещанный Цвейг. Не торопитесь возвращать. Э. Мюллер».
Я провела пальцем по сгибу обёртки и убрала книгу в сумку.
Позже отнесла ему письмо на согласование.
Он прочитал его, сделал одну пометку и вернул мне. Рядом лежал знакомый рисунок кронштейна, уже дополненный размерами.
— Посмотрели в мастерской? — спросила я.
— Посмотрел.
— И как?
Он развернул лист ко мне.
— Ваш болт оказался ещё хуже, чем мы думали.
— Почему мой?
— Вы первая его заметили.
Я придвинула стул.
— Покажите.
Глава 22
Женские дела
Штутгарт — Ладенбург, август 1933 года
В четверг после обеда фройляйн Майер велела мне закончить письма к вечеру.
— Завтра вас не будет.
Я подняла голову.
— Почему?
— Поедете в Ладенбург с доктором Нибелем и герром Штайнером. Возьмите блокнот. И права.
Последние слова она произнесла уже над своей машинкой, и мне пришлось переспросить:
— Я поведу?
— Если не передумают.
Передумывать им я очень не хотела позволить.
Штайнер нашёл меня за проверкой последнего письма. Под мышкой у него был плоский свёрток в серой бумаге.
— Слышали о завтрашней поездке?
— Да. А к кому мы едем?
— К фрау Бенц.
Я перестала следить за строкой.
— К Берте Бенц?
— Другой фрау Бенц, к которой нам следовало бы ехать с этим, я не знаю.
Он положил свёрток на свободный край стола и отогнул бумагу. Под ней оказался альбом в тёмном кожаном переплёте. Я увидела фотографию старого трёхколёсного автомобиля, потом — заводские корпуса, машины, выстроенные для общего снимка, лица людей, о которых читала в книгах.
— Сорок пять лет со дня той поездки, — сказал Штайнер. — Хотим поздравить. Доктор Нибель попросил вас записать разговор, если фрау Бенц согласится.
Я осторожно коснулась уголка страницы.
— Она согласится?
— Завтра узнаем. Пока позаботьтесь, чтобы карандаш был острый.
Дома я выложила из сумочки всё лишнее. Потом положила обратно платок, кошелёк и расчёску, добавила второй карандаш, запасной блокнот и снова проверила права.
Мама наблюдала за мной из дверей.
— Ты ведь не на экзамен едешь.
— Знаю.
Я закрыла сумочку, открыла и проверила, не забыла ли первый блокнот.
***
Служебная машина ждала у ворот. Я пришла раньше назначенного времени, чтобы успеть устроить сиденье и разобраться со всем, чего не знала в этом автомобиле. Когда появился Штайнер, я уже проверила, как берёт сцепление, и ещё раз обошла машину.
— Что-нибудь нашли?
— Заднее левое колесо кажется немного мягче остальных.
Он посмотрел, присел, потом позвал работника гаража. Манометр показал, что я почти ошиблась: разница была небольшая. Воздуха всё же добавили.
Я пожалела, что заговорила. Штайнер забрал у меня дорожную карту и сел рядом.
— Лучше сейчас, — сказал он. — Чем всю дорогу гадать.
Доктор Нибель устроился сзади. Альбом лёг возле него, отдельно от портфеля.
Первые несколько улиц я проехала так старательно, что сама себе не нравилась. Слишком долго держала низкую передачу, заранее убирала ногу с газа там, где вполне могла ехать. Штайнер смотрел в карту. Нибель молчал. От их молчания мне казалось, будто каждый из них мысленно выставляет отметки.
Потом впереди показалась телега. Возница придержал лошадь, я дождалась свободного встречного участка, обошла её и плавно вернулась вправо. Дорога пошла под небольшой уклон. Я наконец перестала думать о своих руках.
За городом воздух стал прохладнее. Через приоткрытое окно пахло пылью и скошенной травой. На поворотах солнце переходило с одного края капота на другой.
— Вы её раньше встречали? — спросила я.
— Фрау Бенц? Да, — ответил Нибель.
— Какая она?
Он не сразу отозвался.
— Не любит, когда при ней слишком долго говорят о ней самой.
Я вспомнила блокноты в сумочке.
— Тогда что же спрашивать?
— То, что вам действительно интересно.
Штайнер свернул карту.
— Только не всё сразу.
***
В Ладенбурге было жарко. Пока мы ехали по улицам, я успела заметить тень под воротами, женщину, вытряхивавшую у порога маленький половик, и мальчика с хлебом под мышкой. Всё здесь продолжалось своим чередом. Мне почему-то представлялось, что возле дома Берты Бенц должно быть особенно тихо.
Нас встретила её дочь Клара.
Она провела мужчин в комнату, а меня на мгновение задержала, показывая, куда можно положить шляпу и сумочку.
— Вы вели машину?
— Да.
— Тогда сначала вымойте руки. Здесь, пожалуйста.
Я посмотрела на свои пальцы. Они были чистыми, но на ладонях остался запах нагретого рулевого колеса. После прохладной воды стало легче.
Берта Бенц сидела возле окна. Маленькая, очень прямая, в тёмном платье, с аккуратно уложенными белыми волосами. Ей было восемьдесят четыре года. Когда она протянула мне руку, я наклонилась ниже, чем собиралась, и едва не задела сумочкой стол.
— Фройляйн Шмидт помогает у нас в бюро и учится в Высшей технической школе, — представил меня Нибель.
— Чему?
— Машиностроению, фрау Бенц.
Она оглядела меня внимательнее.
— Давно?
— Три года. Следующим летом надеюсь закончить.
— Надеетесь или закончите?
Я почувствовала, как улыбнулась.
— Закончить ещё нужно. Экзамены за меня никто не сдаст.
— Это верно. Садитесь.
Кресло рядом с ней было глубоким. Я села на самый край, прижав колени друг к другу. Сумочка всё время норовила сползти.
Нибель вручил альбом. Берта провела ладонью по переплёту, выслушала поздравление и открыла первую страницу.
Я ждала, что сейчас начнётся торжественная часть, но она поднесла фотографию ближе к глазам и спросила:
— Клара, принеси мои очки. В этих они все одинаковые.
Клара ушла. Штайнер подвинул стул, чтобы свет падал на страницы. Нибель придержал тяжёлую крышку альбома. Я вдруг перестала сидеть навытяжку.
На снимках были люди, которых Берта узнавала с первого взгляда, и другие, чьи фамилии приходилось напоминать. Иногда она только кивала. Возле одного лица задержалась, спросила, жив ли ещё этот человек, и, услышав ответ, некоторое время не переворачивала страницу.
Потом появился старый автомобиль.
— Вот этот вы знаете, — сказала она мне.
— По фотографиям.
— Значит, всё самое важное о нём уже прочли?
— Наверное, не всё.
— Хорошо, что вы это допускаете.
Я рассмеялась вместе с ней и достала блокнот.
— Разрешите записывать? Доктор Нибель просил. И мне самой хотелось бы сохранить.
— Записывайте. Только если я забуду название какой-нибудь деревни, спросите у Клары. Она умеет помнить то, при чём не присутствовала.
— Потому что слышала это много раз, мама.
Клара поставила на стол чашки. Берта посмотрела на неё поверх очков и улыбнулась.
***
Историю поездки я действительно знала. Маннгейм, Пфорцхайм, двое сыновей, больше ста километров на машине, которой ещё почти никто не доверял. В книгах это помещалось на нескольких страницах. До сих пор мне казалось, что я вполне представляю себе тот день.
— Вы решили уехать заранее? — спросила я.
— Я давно хотела съездить к матери.
Она поправила лежавшую на коленях салфетку.
— И хотела, чтобы автомобиль наконец увидели в дороге. Карл столько над ним работал. А люди всё спрашивали, зачем он нужен, если есть лошадь.
— Он знал, что вы поедете?
— О нашей затее — нет.
Я подняла глаза от блокнота.
— Боялись, что не разрешит?
— Он стал бы готовить машину. Потом решил бы ещё кое-что улучшить. Потом нашёл бы, что погода неподходящая.
Нибель едва заметно улыбнулся. Берта увидела.
— Вы ведь понимаете, о чём я говорю, доктор.
— Понимаю.
— Вот. А мне хотелось к матери.
Она сказала это с таким простодушным упрямством, что я снова рассмеялась.
— Мальчики помогали?
— Конечно. Без них пришлось бы гораздо труднее. На подъёмах — особенно.
Я посмотрела на фотографию. Узкие колёса, высокая скамья, всё открыто. Попробовала мысленно поставить эту машину на дорогу, по которой мы приехали. Убрать наш капот, ветровое стекло, удобное сиденье. Оставить пыль, подъёмы и необходимость добраться до следующего селения.
— А когда двигатель останавливался, вы сразу понимали почему?
— Не всегда.
Ответ прозвучал так спокойно, что я на мгновение перестала писать.
— Я хорошо знала нашу машину, — продолжала она. — Но это не значит, что она каждый раз останавливалась по той же причине.
— Я, наверное, прежде всего испугалась бы.
— А кто вам сказал, что я не пугалась?
В комнате стало слышно, как Клара поставила кофейник на подставку.
Берта не смотрела на меня строго. Скорее удивлялась.
— Когда едешь с детьми, очень не хочется застрять неизвестно где. Только ведь от испуга машина не заведётся. Приходилось смотреть.
Я записала несколько слов и остановилась. Рядом сидели Нибель и Штайнер, я сидела в чужой гостиной с хорошим карандашом в руке. Легко было записать: «Приходилось смотреть». Гораздо труднее — представить, как смотришь на заглохший двигатель, когда до дома уже далеко, а до конца дороги ещё дальше.
— В Вислохе вы купили лигроин в аптеке?
— Да.
— И сколько его там оказалось?
Берта задумалась.
— Вот этого я вам не скажу. Не помню.
Я оставила место в строке. Она заметила и коснулась пальцем края блокнота.
— Не нужно потом придумывать число ради порядка.
— Не буду.
Штайнер посмотрел на меня с совершенно непонятным выражением. Кажется, он сдерживал улыбку.
— Фрау Бенц, можно ещё один вопрос? Немного странный.
— После стольких лет меня трудно удивить. Попробуйте.
— Если бы у вашего мужа была другая фамилия, как вы думаете, мы так же называли бы топливо бензином?
Штайнер повернул голову.
— Слово появилось раньше автомобиля, фройляйн Шмидт.
— Я знаю. Раньше самого Карла Бенца. Но ведь химики могут сколько угодно пользоваться каким-нибудь словом, а остальные люди его даже не услышат.
Я положила карандаш.
— А тут — «Бенцы заправляют бензином». Или: «Бензин — топливо для Бенцев». Один раз услышал и запомнил. Вам не кажется, что с другой фамилией этому слову было бы труднее прижиться? Может быть, до сих пор чаще говорили бы «лигроин».
— Вы хотите сказать, наша фамилия помогла продавать горючее? — спросила Берта.
— Помогла запомнить название.
Она улыбнулась.
— Об этом я не думала.
Нибель чуть подался вперёд.
— Созвучие удобное. Но как вы установите, что люди выбрали слово именно поэтому?
— Не знаю, — призналась я. — Я ведь спрашиваю.
— Тогда вопрос оставим открытым.
Берта посмотрела на него, потом на меня.
— А мне нравится. Обычно спрашивают, сколько Карл потратил на автомобиль. Вы хотя бы нашли, что наша фамилия могла дать бесплатно.
Клара рассмеялась первой.
Я снова взяла карандаш.
За окном прошёл человек. Его шаги на несколько секунд заглушили голос Берты, и я попросила повторить. Она повторила без раздражения. Я уже не боялась перебивать её короткими вопросами.
— А что оказалось самым тяжёлым?
— К вечеру я хотела приехать, — сказала она. — Очень хотела. Уже не хотелось ни показывать автомобиль, ни отвечать людям. Хотелось добраться.
Я кивнула.
— Вы понимаете?
— Кажется, да.
— Вот и запишите.
***
Клара предложила кофе и подвинула ко мне тарелку. Я отказалась от второго куска пирога, но через несколько минут передумала. С утра я почти ничего не ела.
Берта наблюдала, как я пытаюсь одновременно держать чашку и не потерять страницу в блокноте.
— Положите его. Если я за это время скажу что-нибудь замечательное, Клара вам напомнит.
— Я вообще-то тоже хотела выпить кофе, — сказала её дочь.
Я убрала карандаш.
На подоконнике стояла фотография семьи. Клара заметила мой взгляд, взяла её и передала мне. Я долго разглядывала лица. Детей на старых снимках всегда трудно представить взрослыми, даже когда один из них только что налил тебе кофе.
— Это вы?
— Да.
Я перевела глаза с фотографии на Клару. Она уже догадалась о следующем вопросе.
— Нет, в Пфорцхайм тогда меня не взяли.
— Вы хотели?
— Конечно.
— Ей было одиннадцать, — сказала Берта.
— А я считала, что уже большая.
В её голосе вдруг послышалось что-то девичье, и я представила не знаменитую поездку, а оставшуюся дома девочку. У всех троих будет своё приключение. Они вернутся и станут рассказывать, перебивая друг друга. А она услышит всё потом, вместе с остальными.
Я вспомнила Курта, его первые отъезды и собственную обиду, когда взрослые говорили о вещах, к которым меня не собирались подпускать.
— Я бы тоже обиделась, — призналась я.
— Вот видишь, мама.
Берта протянула руку за фотографией.
— До сих пор не простила.
— Теперь уже поздно. Привыкла.
Они улыбнулись друг другу. Нибель наклонился к Штайнеру и негромко спросил о каком-то человеке на другом снимке. На минуту беседа разделилась надвое.
Клара спросила, откуда я родом, кем служит отец, есть ли у меня братья или сёстры. Я рассказала про Курта, про мастерские, про то, как работала там перед поступлением.
— Отец не возражал?
— Возражал. Но устроил.
Берта повернула голову.
— Хороший отец.
— Да.
Я почувствовала, что ответила слишком быстро и слишком горячо. В последнее время, когда разговор заходил о моей учёбе, я чаще перечисляла отцовские возражения. О том, что он встал раньше обычного и повёл меня к мастеру, вспоминала реже.
— Он думал, что я устану и сама откажусь, — добавила я.
— Устали?
— Очень.
— Но не отказались.
— Нет.
Клара подлила мне кофе.
— Тогда, по крайней мере, теперь знаете, чего ждать.
Я хотела согласиться, но не смогла. После трёх лет учёбы я всё ещё плохо представляла, как меня будут принимать в бюро, когда я приду туда с дипломом и попрошу работу инженера. Я уже знала, кому можно задать вопрос, где лежат чертежи и как добиться ответа из мастерской. Однако место возле стола Майер принадлежало мне куда определённее, чем любое место у чертёжной доски.
— Не совсем, — сказала я.
Ни Клара, ни Берта не стали уверять меня, что всё непременно устроится.
***
Пока мужчины рассматривали фотографии заводских цехов, Берта откинулась на спинку кресла. Вблизи было видно, что она устала. Очки она сняла и положила на закрытый блокнот, словно это был её собственный столик. Я пододвинула к себе тарелку с недоеденным пирогом.
Мне давно хотелось спросить ещё об одном. Я несколько раз начинала фразу про себя и всякий раз понимала, насколько глупо она прозвучит.
Наконец всё-таки спросила:
— Вам никогда не хотелось, чтобы ваш муж занимался чем-нибудь… более обыкновенным?
Берта посмотрела на меня.
— Чем, например?
— Не знаю. Чтобы приходил домой к определённому часу. Чтобы можно было не тревожиться о деньгах.
Она некоторое время молчала. Я уже пожалела о вопросе.
— О деньгах я тревожилась, — сказала она. — И очень хотела, чтобы их хватало.
— Простите.
— За что?
— Не следовало…
— Вы спросили. Я ответила.
Она взяла очки, но не надела.
— Только я ведь ещё до свадьбы знала, за кого выхожу.
— А он? — спросила я.
— Что — он?
— Он тоже знал, на ком женится?
Берта посмотрела на меня внимательнее.
— Полагаю, да. Хотя кое-что выяснил потом.
Клара улыбнулась, но я не сразу поняла шутку.
— Простите, — сказала я. — Я не про вашу семью.
— А про чью?
Я провела пальцем по краю закрытого блокнота.
— Мы недавно расстались. С человеком, за которого я могла бы выйти замуж.
Берта молчала. Это было легче, чем если бы она сразу начала меня утешать.
— Он хороший, — добавила я. — И я ему нравилась. Только он думал, что потом я стану другой.
— Какой?
— Обыкновенной. Закончу учиться, выйду замуж. Буду заниматься домом, детьми.
— А вы этого не хотите?
— Хочу.
От собственного ответа стало ещё тяжелее.
— Я и детей хочу. Но он говорил о моей будущей работе так, будто к тому времени я уже сама о ней забуду.
Клара тихо поставила чашку.
— Вы ему объясняли?
— Да. Он слушал. Только, кажется, не верил, что я всерьёз.
Я замолчала. Не хотелось рассказывать больше: ни о нашем последнем разговоре, ни о том, как он помог мне надеть рюкзак перед отъездом. От этой простой заботы мне тогда едва не захотелось взять свои слова обратно.
Берта некоторое время смотрела на мои руки.
— Давно вы расстались?
— Ещё месяца не прошло.
Она кивнула.
— Тогда понятно.
— Что?
— Почему вы перестали есть.
Я посмотрела на тарелку. От пирога остался маленький кусочек, который я всё это время разламывала вилкой.
— Я думала, вы скажете, что я поступила правильно.
— Я ведь его не знаю, деточка.
Я подняла глаза.
— Да. Конечно.
Почему-то после этого мне стало легче говорить с ней.
Я отложила вилку. Штайнер спросил Нибеля о человеке на фотографии, и я была благодарна обоим за то, что они продолжали свой разговор.
— Я скучаю по нему, — сказала я тише.
Берта чуть наклонилась ко мне, чтобы расслышать. Я больше ничего не добавила, и она не стала расспрашивать.
Через некоторое время Клара придвинула к нам альбом. Берта надела очки и принялась искать фотографию, которую хотела мне показать.
***
Перед отъездом Клара проводила меня за шляпой. Из комнаты доносился голос Нибеля: он благодарил за приём. Штайнер что-то сказал, и Берта засмеялась — негромко, почти беззвучно.
— Она устала, — сказала я.
— Да. Но ей было приятно.
— Я слишком много спрашивала?
Клара покачала головой.
— Она бы вам сказала.
Я убрала блокнот в сумочку. Пальцы были в карандашной пыли; на светлой подкладке осталась серая полоска.
— Можно будет прислать вам то, что я напечатаю? Чтобы вы посмотрели, не перепутала ли я чего-нибудь.
— Конечно. Пришлите.
В гостиной Берта снова сидела прямо. На прощание она подержала мою руку немного дольше.
— А теперь вам опять вести?
— Да.
— Далеко. Вы поели?
— Два куска пирога.
— Тогда хорошо.
Я почему-то запомнила это лучше многих слов, которые успела записать.
У машины Штайнер спросил, не хочу ли я уступить ему руль на обратной дороге.
Я покачала головой.
— Если устанете, скажете.
— Скажу.
Он сел рядом. На этот раз мне не нужно было привыкать ни к сцеплению, ни к молчанию пассажиров.
За городом я остановилась пропустить стадо. Коровы шли медленно, помахивая хвостами. Одна остановилась перед самым капотом и посмотрела на нас с таким равнодушием, что Штайнер вздохнул:
— Кажется, она не признаёт достижений автомобильной промышленности.
Нибель рассмеялся сзади. Пастух поднял руку, извиняясь, и погнал животных к обочине.
Когда дорога освободилась, я тронулась. Впереди светлела длинная полоса между полями. Мне нравилось вести. Нравилось знать, что сумочка с исписанным блокнотом лежит за спиной и вечером я смогу прочесть всё ещё раз.
Через некоторое время Нибель спросил:
— Много записали?
— Достаточно. Но не всё.
— Это и не требуется. Напечатаете, покажете мне. Потом отправим в Ладенбург на просмотр.
— Я уже попросила разрешения у фройляйн Бенц.
— Хорошо.
Он снова замолчал. Штайнер расстегнул верхнюю пуговицу воротника и сложил карту.
Я думала о том, как Берта сказала: «Очень хотела приехать». В этом признании было что-то понятное мне до боли в руках. Усталость в конце длинного дня, когда уже ничего не хочется доказывать, но сделанное всё равно нужно довести до конца.
И всё же больше всего мне вспоминался её смех.
***
Дома мама оставила мне ужин на краю плиты. Отец ещё не ложился и вышел из комнаты, услышав дверь.
— Ну?
— Доехали.
— Это я вижу. Машина как?
— Хорошо. И туда, и обратно вела я.
Он кивнул и взял у меня сумочку, пока я снимала туфли.
— А фрау Бенц? — спросила мама.
Я пошла за ней на кухню. Хотелось рассказать сразу всё: про альбом, про Клару, про очки и чашку, про вопросы, на которые Берта не знала ответа и совершенно этого не стыдилась.
Мама поставила передо мной тарелку.
— Сначала поешь.
Я засмеялась.
— Что?
— Она тоже спросила, ела ли я.
— Разумная женщина.
Отец сел напротив. Я начала рассказывать.
На следующий день в бюро я вложила в машинку чистый лист, отпечатала дату и место встречи. Потом раскрыла блокнот. На одной из страниц было оставлено пустое место — там, где я собиралась вписать количество лигроина.
Я перечеркнула его короткой чертой и продолжила печатать.
Глава 23
Водитель-испытатель
Штутгарт — Берлин, конец августа 1933 года
Фройляйн Майер первой узнала, что я еду в Берлин.
Я узнала об этом от неё.
— В понедельник вас опять не будет, — сказала она. — И во вторник. И до конца недели, если я правильно поняла герра Штайнера.
Я перестала печатать.
— Он сказал — меня?
— Фройляйн Шмидт у меня одна.
Она сняла очки и положила их на письмо, которое проверяла.
— Прежде чем соглашаться, выясните, на сколько дней. В прошлый раз хотя бы предупредили накануне.
Штайнер стоял в соседней комнате над раскрытой папкой. Баумгартнер водил карандашом по столбцу цифр; Эрих сидел напротив с листом, на котором были нарисованы кронштейн и приборная доска.
— А, Грета. Вас-то нам и надо.
— Фройляйн Майер говорит, что я еду в Берлин.
— Один из водителей заболел. На AVUS заказано время, машина уже подготовлена. Если отложим, придётся заново согласовывать всю поездку.
Я посмотрела на Эриха. Он молчал.
— А я при чём?
— Вы можете взять на себя часть пробегов, — сказал Штайнер. — Если справитесь с машиной. Во вторник проверим. Основной испытатель едет с нами, высокие скорости остаются за ним.
— На какой машине?
— SSK.
Я опустила глаза на папку. Вверху листа действительно стояли эти три буквы.
С тех пор как я получила права, мне несколько раз давали вести служебные автомобили. В Ладенбург я отвезла самого Нибеля. Но сейчас речь шла о машине, возле которой я до сих пор старалась не мешать людям, когда те работали.
— Вы думаете, я смогу?
— Думаю, стоит попробовать. Но обещать за вас не буду.
Штайнер повернул ко мне лист.
— Здесь нет гонки. Заданные режимы, остановки, осмотр. Нам нужны сравнимые пробеги. Фогель может выполнить всё один, но тогда работа займёт больше времени. Пока он занят с механиками, вы будете ездить.
Баумгартнер убрал карандаш с бумаги.
— И говорить сразу, если что-нибудь изменилось. Даже если вам кажется, что это пустяк.
Я прочла начало задания, потом ещё раз.
— А если во вторник окажется, что не справлюсь?
— Вернётесь к записям и расчётам. Они там тоже понадобятся.
Мне не понравилось, как легко он это сказал. Потом я поняла, что именно эта лёгкость и позволяла согласиться.
— Поеду.
— Тогда с Майер договоритесь сегодня. В понедельник утром поезд. Вечером будем в Берлине, со вторника работаем, в субботу домой.
Эрих подвинул ко мне второй лист.
— Вот расположение приборов. Если хотите посмотреть заранее.
Я взяла его слишком быстро, и бумага зацепилась за край папки. Эрих придержал угол, пока я освобождала лист.
***
Нибель разрешил поездку, но его подпись не сделала меня спокойнее.
Вечером отец долго молчал, выслушав мой рассказ.
— Они понимают, что ты не гонщик?
— Поэтому и не дают мне гоняться.
— Я серьёзно спрашиваю.
— И я серьёзно отвечаю. Со мной сначала поедет испытатель. Он решит, можно ли мне одной.
Отец потёр большим пальцем край стола.
— Если не получается, скажешь?
— Скажу.
Он посмотрел так, будто именно этому верил меньше всего.
Мама спросила, где мы будем жить. Этого я ещё не знала, и мне пришлось на следующий день выяснять название гостиницы. Оказалось, Майер уже записала его в свои бумаги.
— Родителям оставьте адрес, — сказала она и оторвала для меня листок.
В субботу мне выдали комбинезон. Рукава были длинны, брючины — тоже. Мама укоротила их, а я сидела рядом и держала нитки. Она время от времени просила меня встать.
— Руки подними. Теперь сядь. Не тянет?
Я села на стул, вытянула ноги и взялась за воображаемый руль.
— Нет.
Мама посмотрела на меня и покачала головой.
— Только в гостинице не ходи в этом на ужин.
***
В понедельник мы приехали в Берлин к вечеру.
Штайнер и Баумгартнер почти всю дорогу разбирали бумаги. Эрих сначала читал, потом задремал, подложив под голову свёрнутый пиджак. Я тоже пыталась читать, но каждые несколько страниц доставала схему приборов.
На вокзале я вдруг вспомнила, как меня встречал Вольфганг.
Тогда я ещё издали искала его среди людей. Теперь шла за Штайнером, прижимая к боку чемодан, и нарочно смотрела на спины пассажиров впереди. Мне показалось, что Берлин остался прежним, а моё место в нём куда-то делось.
У выхода Эрих обернулся.
— Вы с нами?
— Да. Конечно.
Он придержал дверь, пропуская меня, и мы вышли к остальным.
В гостинице мне дали маленькую отдельную комнату с умывальником. Ванная была в конце коридора. На письменном столе лежала промокательная бумага с рекламой гостиницы; я сразу представила, как буду вечером переписывать на ней показания.
Не пришлось. После ужина Штайнер велел убрать бумаги.
— Завтра рано.
Я ещё успела оставить Курту сообщение по телефону. Он был занят; мне обещали передать, где я остановилась.
Потом разложила на стуле одежду, поставила будильник и легла. Заснуть удалось не сразу. За стеной кто-то кашлял, внизу звякала посуда. Я мысленно искала на приборной доске указатель давления масла и злилась на себя: я ведь прекрасно помнила, где он.
***
Во вторник утром AVUS показался мне слишком большим.
Я знала, как устроена трасса: две длинные прямые, связанные разворотами. Но на плане расстояния помещались между двумя пальцами. Здесь дорога уходила вдоль леса так далеко, что я не могла разглядеть место, где она переставала быть прямой.
Никакого праздника не было. Ни музыки, ни толпы. Возле нашей машины стояли ящики, канистры и стол, на котором Баумгартнер уже раскладывал бланки. Механик Келлер поднял голову из-под капота и указал мне, куда поставить сумку.
SSK был белым, с потёртым краем сиденья и тёмной царапиной возле застёжки капота. Эти следы прежней работы почему-то обрадовали меня. Машина не выглядела музейной вещью, которую мне разрешили ненадолго потрогать.
Справа от обычных приборов закрепили дополнительные указатели. Эрих проверял крепление. Когда я наклонилась посмотреть, он отодвинулся.
— Видно будет?
— Снаружи — да.
— Тогда сядьте.
Я устроилась за рулём. Сиденье пришлось подогнать. Келлер несколько раз заставил меня выжать сцепление до конца, повернуть руль, убрать ногу с одной педали на другую. Пока мы возились, подошёл Фогель.
Он был немногословен. Поздоровался, спросил, на чём я ездила прежде, и выслушал без заметного выражения.
— Сначала со мной. Вы смотрите.
Я уступила ему место.
На выезде нас задержали, пока не дали разрешение начать работу. Штайнер ещё раз показал сигналы, которыми будут вызывать машину к месту остановки. Я повторила их, хотя всё знала с предыдущего вечера.
Когда мы тронулись, я поняла, насколько мало мне помогли рисунки.
Машину приходилось чувствовать всем телом. Сквозь сиденье шла дрожь, ветер забирался под ворот, запах нагретого масла возникал и исчезал. Фогель почти не двигал плечами. Его руки работали без той видимой старательности, с которой я держала руль по дороге в Ладенбург.
На прямой он дал мне время посмотреть на приборы. Перед разворотом положил ладонь на моё колено, привлекая внимание, и указал вперёд: теперь смотреть на дорогу.
Он тормозил раньше, чем я ожидала. К повороту мы подошли спокойно.
После возвращения он спросил:
— Что запомнили?
Я начала перечислять показания.
— Про дорогу.
Пришлось начать заново.
***
За рулём всё оказалось ещё труднее.
Я умела переключать передачи, но здесь привычного движения не хватало. На первом круге дважды поторопилась, услышала неприятный звук и почувствовала, как у меня нагрелись уши.
Фогель не стал кричать. Дождался остановки.
— Вы хотите сделать быстрее, чем успевает машина. Не торопитесь.
На втором круге получилось лучше. На третьем я наконец перестала ждать от каждой педали того же усилия, что на служебном автомобиле.
Ветер мешал слышать замечания. Фогель показывал рукой; потом, на остановке, объяснял. Я слушала и кивала, стараясь не смотреть в сторону стола, где стояли остальные.
Мне казалось, что они уже давно поняли: ничего не выйдет. Только ждут, когда это пойму я.
Перед обедом Фогель снял очки.
— После перерыва поедете одна. Два круга. В том же режиме.
Я не сразу ответила.
— Вы слышали?
— Да.
— Тогда поешьте.
Я отошла от машины. Ноги были вполне послушными, но пальцы не сразу справились с застёжкой воротника.
Эрих стоял возле столика с бумагами.
— Как приборы?
— Правый дрожит. Когда дорога неровная, стрелку почти не разобрать.
Он посмотрел на крепление.
— Сам прибор или вся планка?
— Кажется, планка. Но я не уверена.
— Посмотрю.
Я ждала ещё какого-нибудь вопроса. Как мне машина, страшно ли, не устала ли. Эрих уже позвал Келлера и показывал ему крепёж.
Я пошла обедать. Это было приятно: я сказала о приборе, и со мной заговорили о приборе.
***
Без Фогеля соседнее сиденье вдруг показалось огромным.
До этого рядом всё время находился человек, который мог заметить раньше меня, подсказать, остановить. Теперь от стола подняли руку, и я тронулась одна.
На первых сотнях метров я слишком крепко сжимала руль. Пальцы начали болеть, и я заставила себя немного ослабить хватку.
Прямая тянулась между деревьями. Я держала заданную скорость, время от времени коротко смотрела на приборы, возвращала взгляд на дорогу. Перед разворотом узнала место, которое показывал Фогель, и почувствовала почти детскую радость: вот оно, я не пропустила.
Машина повернула. Впереди снова лежала длинная дорога.
На обратной прямой мне впервые захотелось улыбнуться.
Я не улыбнулась: губы пересохли и липли к зубам. Но улыбка всё равно была где-то внутри, пока я вела машину к людям возле столика.
Баумгартнер записал время. Штайнер спросил о показаниях, Келлер сразу занялся колёсами. Фогель обошёл машину, наклонился ко мне.
— Нормально. После осмотра ещё раз.
И только тут я поняла, что ждала похвалы гораздо более торжественной.
***
В среду началась работа, ради которой мы приехали.
На машине сравнивали варианты масляного охлаждения. Часть заездов следовало повторять при одинаковых условиях; между сериями механики меняли подготовленные детали, проверяли соединения, доливали масло. Фогель выполнял скоростную часть программы. Я набирала пробег в тех режимах, которые мне разрешили.
За рулём проходила лишь часть дня. Остальное время я ждала возле машины, помогала записывать, ела, смотрела, как работают другие, и снова ждала. Мне казалось, что четыре дня — это очень много. Уже к середине среды выяснилось, сколько времени может забрать одно соединение, которое на холодной машине оставалось сухим, а после прогрева начинало потеть.
Утром мне досталась серия на ста двадцати.
На длинной прямой скорость удерживать было легче, чем я боялась. Труднее оказалось повторять остальное: одинаково выходить из поворота, не менять лишний раз положение ноги, не пытаться наверстать секунды, потерянные там, где я сбросила газ чуть раньше.
После одного пробега Баумгартнер спросил:
— Почему этот круг быстрее?
— Не знаю.
Он поднял глаза.
Я подумала.
— На выходе из южного разворота раньше начала разгоняться.
— Тогда так и запишем.
— Это испортило серию?
— Этот пробег повторим.
Я посмотрела на часы. До конца отведённого нам времени оставалось меньше, чем хотелось.
— Я могу сейчас.
— После проверки машины, — ответил он.
Никто не сердился. От этого было особенно неприятно: я сама отняла у всех время, и торопиться теперь тоже было нельзя.
Повтор получился ровнее. Я уже начала узнавать звук двигателя в нужном режиме, хотя всё ещё проверяла себя по приборам. Лес по сторонам сливался в длинную зелёную полосу. Воздух давил на очки, под комбинезоном было жарко.
В какой-то момент я поймала себя на том, что мне хорошо.
Не после окончания работы, не в ожидании будущего диплома. Сейчас. Я сидела за рулём этой тяжёлой машины, слышала мотор и знала, что должна сделать на следующем участке.
Когда меня вызвали к остановке, я даже пожалела.
Потом попробовала поднять руку, чтобы снять очки, и поняла, как устала.
***
Курт пришёл вечером в гостиницу.
Я увидела его внизу и почти сбежала с лестницы, но последние ступеньки пришлось пройти медленно: ноги болели.
— Что с тобой?
— Работаю.
Он оглядел меня и засмеялся.
— Вижу.
Мы вышли на улицу. Курт спросил, почему я не остановилась у него, и я объяснила, что утром нас всех забирают вместе, вечером ещё бывают записи и обсуждения. Он кивнул. Впервые мне не пришлось доказывать, что это достаточная причина.
— Анне передать, что ты здесь?
— Конечно. Я бы хотела её увидеть. Только не обещай за меня, что завтра смогу приехать.
— Хорошо.
Он немного помолчал.
— Вольфгангу не говорил.
Я посмотрела на него.
— Спасибо.
— Я не знал, надо ли.
Мы прошли ещё несколько домов. Мне хотелось спросить, как Вольфганг, но я боялась ответа — любого. Курт остановился у булочной и купил мне два сладких кренделя, будто я всё ещё была школьницей, которую можно утешить едой.
Я съела один по дороге обратно.
— Тебе нравится? — спросил он.
— Очень.
— Я про машину.
— И она тоже.
Он рассмеялся и обнял меня за плечи. Я прислонилась к нему на несколько шагов. Плечо под его ладонью болело, но убирать руку я не попросила.
У гостиницы Курт пожелал мне не опозорить семейство.
— Ты за себя отвечай, — сказала я.
— Вот это уже моя сестра.
Я поднялась к себе со вторым кренделем в бумажном пакете. От усталости хотелось лечь прямо в платье. Вместо этого я собрала полотенце, чистое бельё и своё жасминовое мыло и пошла занимать ванную.
***
Горячая вода закончилась раньше, чем я успела как следует отмыть шею.
Пришлось заканчивать прохладной. Когда я вышла в коридор, волосы прилипали к вискам, а рукава чистой блузки неприятно касались влажных локтей.
Эрих стоял возле двери своей комнаты с полотенцем через плечо.
— Свободно? — спросил он.
— Да. Только горячей почти нет.
— Сколько — почти?
— Для надежды достаточно. Для мытья — вряд ли.
Он вздохнул, потом вдруг чуть повернул голову.
— Какой приятный запах.
Я машинально коснулась волос.
— Мыло. Жасминовое.
— После сегодняшнего…
Он не закончил, но я поняла. К концу дня масло и бензин, казалось, впитались даже в бумагу, которую мы держали в руках.
— Вы ужинали? — спросил он.
— Нет. Курт приходил. Я только крендель съела.
— Внизу ещё кормят. Штайнер оставил вам записи, но сказал, что можно утром.
Я кивнула.
— А планка больше не дрожит, — сказала я.
— Знаю. Вы сегодня уже говорили.
— Значит, я устала.
— Я тоже. И сейчас ещё буду замёрзший.
Я рассмеялась и пошла к себе. Через минуту из ванной донёсся шум воды, потом короткое, очень выразительное восклицание.
***
В четверг я остановила пробег раньше положенного.
Температура масла росла медленнее, чем прежде, зато давление после прогрева показалось мне ниже. Я посмотрела ещё раз. Стрелка дрожала, и понять, насколько именно она ушла, было трудно.
Первой мыслью было, что я опять что-то делаю неправильно.
Потом — что нельзя каждый раз возвращаться из-за собственного испуга.
Я успела проехать с этими мыслями совсем немного. Показание не вернулось к привычному. Я прекратила задание и остановилась в безопасном месте, как нам объясняли перед началом работ.
После шума мотора тишина показалась ненастоящей. Я сняла очки и сидела, глядя на приборы, которые теперь уже ничем не могли помочь.
Когда к машине подъехали, мне было стыдно почти так же сильно, как страшно.
— Что произошло? — спросил Фогель.
Я рассказала. Он попросил уточнить порядок: сначала температура, потом давление или наоборот. Пришлось признаться, что первого момента я не заметила.
Келлер поднял капот. Фогель посмотрел снизу, вытер пальцы ветошью. Ни течи, ни другой очевидной причины они сразу не нашли.
Я стояла рядом и старалась не повторять: «Но стрелка действительно…» Они уже слышали.
У места работ проверили указатель. Он оказался неисправен.
Баумгартнер отложил карандаш.
— За утро эти показания не берём. После замены повторим.
Я смотрела на снятый прибор.
— Значит, с машиной всё было в порядке?
— Пока похоже на то, — сказал Штайнер. — Ещё проверят.
— Я зря остановилась?
Он поднял голову.
— А как вы должны были узнать за рулём, что врёт прибор?
Я не нашла, что ответить.
Мне всё ещё было жалко времени, которое мы потеряли. Но когда поставили другой указатель и Фогель первым выехал на проверку, я уже не пыталась извиняться.
После обеда мои заезды продолжились.
Теперь хотелось смотреть на давление слишком часто. От этого я начала хуже чувствовать дорогу. Пришлось возвращаться к тому, чему Фогель учил меня во вторник: короткий взгляд, и снова вперёд.
Вечером я записала происшедшее. Первую фразу написала так, будто точно заметила момент падения давления. Перечитала и зачеркнула.
Эрих, сидевший через стол, поднял глаза.
— Ошибка?
— Да. Я не знаю, когда оно начало падать. Заметила уже потом.
Он подвинул ко мне чистый лист.
Я переписала без этой ненужной точности.
***
В пятницу утром мне не хотелось вставать.
Не из-за страха. Я хотела ещё поехать. Но тело, кажется, ничего об этом не знало. Плечи ныли, на ладони появилась натёртость, и даже удерживать чашку было неприятно.
За завтраком Фогель посмотрел, как я беру нож.
— Покажите руку.
Я показала.
— Перчатки давят?
— Нет. Я крепко держалась.
— Заметно.
Келлер помог закрыть натёртое место повязкой. Потом я долго устраивала перчатку, чтобы нигде не собиралась складка.
Утром ехал Фогель. Я стояла возле Баумгартнера и смотрела, как машина появляется вдалеке, растёт, проходит мимо и исчезает. Только теперь мне стало понятно, сколько времени люди возле стола проводят, ожидая одного короткого появления.
Перед моей серией Штайнер спросил, смогу ли я повторить вчерашний режим.
Я уже открыла рот, чтобы сразу ответить «да», но сначала села в машину. Выжала педаль, повернула руль, проверила руку.
— Смогу.
Он кивнул.
Последний день оказался самым спокойным. Без новых назначений, без поздравлений. Мы добирали недостающие пробеги. Один пришлось отложить, пока трасса снова не была свободна для нашей работы. Во время ожидания я сидела на ящике и ела яблоко, которое купила утром.
Эрих присел рядом на корточки, разглядывая снятое крепление.
— Домой хочется? — спросил он.
— Да.
— Мне тоже.
Я посмотрела на него.
— Вы ведь ещё недавно жили здесь.
— Жил. Но вещи теперь в Штутгарте. И работа.
Он повертел деталь в руках.
— Удивительно быстро привыкаешь.
Меня позвали к машине. Я отдала ему недоеденное яблоко, чтобы освободить руки, и только потом поняла, что сделала.
— Подержите, пожалуйста.
— Я догадался.
***
Последний пробег я запомнила плохо.
Зато помнила, как заглушила двигатель и сразу услышала, что кто-то смеётся возле стола. Пока мотор работал, никакого смеха не было слышно.
Я сняла перчатки. Келлер принялся осматривать машину, Баумгартнер сверил время. Штайнер стоял с папкой, прижав большим пальцем листы от ветра.
— Всё? — спросила я.
— Для вас — всё.
Мне хотелось ещё посидеть за рулём. Я провела ладонью по ободу, потом выбралась наружу. Ноги затекли.
Фогель подошёл, когда я складывала очки.
— Если снова предложат, соглашайтесь.
Я посмотрела на него.
— Правда?
— Только не думайте, что теперь всё умеете.
— Я теперь как раз понимаю, сколько не умею.
— Вот и хорошо.
Он ушёл к механикам. Я осталась со своими очками и совершенно глупой улыбкой.
Пока другие заканчивали работу, я помогала собирать бумаги. На столе остался один из утренних бланков. В графе, где указывали водителя, рукой Баумгартнера было написано: «Шмидт».
Рядом стояли время, режим и номера пробегов.
Я уже несколько дней видела свою фамилию на этих листах. Но только сейчас остановилась и прочла её отдельно от цифр.
— Это тоже в папку, — сказал Баумгартнер.
— Да.
Я подшила лист на место.
***
В субботу в поезде я почти сразу заснула.
Проснулась от того, что чем-то пахло. Напротив Эрих разворачивал бутерброд.
— Хотите?
Я посмотрела в окно, пытаясь понять, где мы.
— Который час?
Он показал часы.
— Я столько спала?
— Вы заслужили.
Я взяла половину бутерброда. На сгибе локтя отпечатался шов одежды. Волосы, наверное, стояли ужасно, но доставать расчёску не хотелось.
— Моё яблоко у вас осталось, — вспомнила я.
Эрих перестал жевать.
— Боюсь, я его съел.
— Вместе с моей половиной?
— Другой там почти не было.
Мы рассмеялись. Штайнер посмотрел на нас поверх газеты и снова опустил глаза.
В Штутгарт мы вернулись к вечеру. Дома я поставила чемодан в прихожей и сначала сняла туфли.
Мама вышла из кухни, отец поднялся из-за стола.
— Ну как? — спросил он.
— Четыре дня ездила.
— Все четыре?
— Со вторника по пятницу.
Он кивнул, потом посмотрел на мою руку.
— Натёрла?
— Немного.
Мама забрала чемодан.
— Разберёшь после ужина.
Я села за стол. В квартире пахло едой и чистым бельём. Через открытое окно доносились голоса со двора. Я вдруг поняла, что за всю неделю ни разу как следует не подумала, что будет после этой поездки.
В понедельник я пришла к Майер в обычной блузке.
Она оглядела меня, задержалась взглядом на руке и подвинула стопку писем.
— С возвращением.
— Спасибо.
— Сначала закончите отчёт для Штайнера. Потом это.
Я села к машинке. Валик был поднят, на столе лежала новая копировальная бумага. Всё выглядело так, как перед отъездом.
Я вставила лист, поставила дату и начала печатать.
Глава 24
Письмо из Швеции
Штутгарт, сентябрь 1933 года
Письмо лежало на столике в прихожей, под отцовской газетой. Из-под края торчал угол конверта с незнакомой маркой.
Я вытащила его, ещё не сняв жакета.
— Из Швеции, — сказала мама. — После обеда принесли.
Почерк я узнала раньше, чем прочла обратный адрес.
Клареноре.
— Читать за столом не будешь, — предупредила мама.
— Я только посмотрю.
— Вот и посмотри, пока я накрываю.
Я ушла к себе и села возле окна. Конверт был плотным, хорошо заклеенным. Пришлось достать нож для бумаги. Внутри оказалось несколько листов, исписанных с обеих сторон, и я сразу обрадовалась: значит, ответ будет длинным.
***
Первое письмо я отправила ещё до Берлина.
Сначала собиралась рассказать о Берте Бенц. Начала с того, как Нибель предложил поездку, описала дорогу, дом в Ладенбурге, альбом. Потом перешла к нашему разговору и обнаружила, что пишу уже о Вольфганге.
Слова, произнесённые вслух в чужой гостиной, на бумаге выглядели гораздо решительнее, чем я чувствовала себя сама.
«Мы расстались».
Я перечитала эту фразу и оставила.
Зато дальше принялась объяснять, какой он хороший. Получилось почти так, будто я просила Клареноре убедить меня вернуться. Я разозлилась, отложила письмо, а на следующий вечер всё-таки дописала. Рассказала о работе, о предстоящем последнем курсе и о новом инженере из Берлина.
Об Эрихе было легко писать. Он пока ничего от меня не требовал и ни в чём не был виноват.
Я упомянула его рисунки, книгу, которую он дал мне почитать, и нашу поездку к озеру с Баумгартнером и Штайнером. Написала даже, как он в первые дни перепутал направление трамвая. После этого пришлось добавить ещё лист.
Второе письмо ушло уже после AVUS. Короткое, на двух страницах, — я не смогла дождаться ответа на первое. Мне хотелось немедленно сообщить Клареноре, что я тоже водила машину на испытаниях. Пусть только несколько дней. Пусть рядом был Фогель, а самые сложные заезды оставались за ним.
В середине письма я поймала себя на том, что оправдываюсь за собственную радость, и вычеркнула половину оговорок.
Теперь передо мной лежал ответ на оба.
***
«Дорогая Грета!
Начала отвечать на твоё первое письмо, но пришло второе, и начало пришлось переписать. Поздравляю с поездкой. Ты пишешь о натёртой ладони так, словно это награда, которую тебе неловко показывать. Надеюсь, к тому времени, как придёт мой ответ, она уже заживёт.
Про неисправный указатель прочла Карлу-Акселю. Он велел передать, что остановиться было разумнее, чем привезти безупречно заполненный бланк и испорченный двигатель. Больше всего ему понравилось, что ты потом исправила запись о времени неисправности. У него профессиональная неприязнь к людям, которые ради стройного рассказа начинают помнить то, чего не видели.
И ещё он велел передать: сами показания записывай сразу в чистовые бланки. Никаких черновиков. При переписывании слишком легко подправить цифру, которая выпадает из ожидаемого ряда. Сначала убедишь себя, что просто ошиблась в записи, а потом уже и не вспомнишь, что на самом деле показывал прибор.
Я сказала, что ты и без него умеешь заполнять бланки. Он ответил, что дело не в аккуратности: объяснение можно переписать, а первоначальные показания должны остаться. Если ошиблась при записи, зачеркни так, чтобы прежнюю цифру можно было прочесть, и рядом поставь исправленную. Эту часть письма он даже попросил прочитать ему вслух, чтобы я ничего не смягчила.
У нас всё благополучно. Вчера собиралась закончить это письмо утром, но понадобилось ехать по хозяйственным делам. Сегодня дождь, и я наконец сижу за столом. Карл-Аксель говорит, что тебе следует присылать письма чаще: тогда меня иногда можно будет найти в доме».
Я улыбнулась.
Мне было трудно представить Клареноре за обычным столом, возле обычного окна. В памяти она всё ещё стояла среди гостей в Берлине и отвечала на мои вопросы так, будто у нас впереди было сколько угодно времени.
Я сама знала, что это неправда. Тогда её всё время кто-нибудь окликал. Просто каждый раз она сначала дослушивала меня.
«Очень рада твоей встрече с фрау Бенц. Особенно тому, что ты спросила её об усталости. О храбрости у таких людей спрашивают охотно, а потом удивляются, когда выясняется, что им хотелось спать и есть.
Пришли мне, если можно, копию своих записей после того, как их посмотрят в Ладенбурге. Не торопи ради меня ни фрау Бенц, ни её дочь.
Твоё предположение о фамилии и бензине меня развеселило. Доказать его, вероятно, будет трудно. Но вопрос хорош уже тем, что ради него фрау Бенц не пришлось в очередной раз вспоминать, во сколько она выехала».
Я перевернула лист.
***
«Теперь о Вольфганге.
Ты четыре раза написала, что он хороший человек. Я поняла с первого. Можешь больше его от меня не защищать.
Мне жаль, что вам обоим больно. Он мне запомнился живым, красивым юношей, которому нравилось находиться рядом с тобой. И ты тогда очень старалась не смотреть на него слишком часто.
Но я не понимаю, какого ещё объяснения ты от себя требуешь. Ты хочешь работать после окончания школы. Он рассчитывает, что со временем ты от этой мысли откажешься. Возможно, он совершенно искренне считает, что так тебе будет лучше. Всё равно обещать ему это ты не можешь.
Или можешь? Если я неверно прочла твоё письмо, поправь меня».
Я положила лист на колени.
Вот этого вопроса я сама себе не задавала. Я спрашивала, не слишком ли упряма, не обидела ли Вольфганга, не пожалею ли потом. А Клареноре предлагала ещё раз посмотреть на то, что именно мне пришлось бы ему обещать.
Я попробовала мысленно произнести: «Потом я оставлю работу».
Не получилось даже про себя. Сразу захотелось добавить: «Может быть». Или: «Если сама захочу».
Я снова подняла письмо.
«Ты спрашиваешь, не следовало ли подождать. Этого я не знаю. Ты знаешь его лучше меня. Только ждать имело бы смысл, если бы вы оба понимали, чего ждёте. Из твоего рассказа выходит, что каждый надеялся на перемену в другом.
Не сердись на себя за то, что скучаешь. Вы знакомы несколько лет. Было бы страннее, если бы тебе сразу стало легко.
Но и письмо ему из одной жалости я бы пока не отправляла. Сначала прочитай его так, как прочтёт он. Если найдёшь обещание, которого не собиралась давать, перепиши».
Я посмотрела на ящик стола.
Там лежал начатый лист к Вольфгангу.
Я не писала Клареноре об этом. Не успела: взялась за него уже после возвращения из Берлина, в один из вечеров, когда особенно ясно вспомнила, как мы плавали летом.
В письме было всего несколько строк. Я спрашивала, как у него дела, сообщала, что закончила третий курс, хотя он прекрасно это знал, и почему-то описывала погоду.
Теперь мне стало понятно, зачем я столько времени подбирала безобидное начало. Я хотела услышать от него что-нибудь тёплое и не знала, на что это даст ему право надеяться.
Из кухни позвала мама.
— Иду.
Я сложила листы по порядку и накрыла конвертом.
***
За ужином отец спросил, от кого письмо.
— От Клареноре Штиннес.
— Что пишет?
— Просит прислать записи разговора с фрау Бенц. И поздравляет с испытаниями.
— Ты ей уже написала?
— Да.
Он кивнул, разрезал картофелину. Мне показалось, что сейчас скажет что-нибудь про мою поспешность. Вместо этого спросил:
— Ещё поедешь?
— Не знаю. Пока не предлагали.
— Скоро учёба.
— Я помню.
Он посмотрел на меня. Я услышала собственный тон и пожалела.
— Отказываться от занятий я не собираюсь, — добавила спокойнее. — Остался год.
Отец подвинул ко мне хлеб.
Мама спросила, давно ли Клареноре живёт в Швеции. Я рассказала про её мужа, про хозяйство. Отец слушал, не перебивая.
— Значит, теперь дома сидит? — спросил он наконец.
— По её письму не похоже.
Мама улыбнулась.
— Хозяйство вести — тоже не сидеть.
Я кивнула. Доказывать за Клареноре, что её теперешняя жизнь достаточно необыкновенна, вдруг расхотелось. Она сама выбрала, где ей жить и чем заниматься. Мне хотелось хотя бы однажды сказать это о себе с такой же уверенностью.
***
На следующем листе почерк становился мельче: Клареноре явно пыталась уместить больше, чем позволяла бумага.
«Ты ещё спрашиваешь, что я взяла бы с собой, если бы снова отправилась в дальнюю дорогу.
Больше терпения к задержкам. Но его не продают.
А из того, что можно купить, — запас топлива. Я и теперь в дальней поездке вожу отдельную канистру. Карл-Аксель иногда ворчит, что мы уже не посреди Азии. Я отвечаю, что ближайшая заправка от этого не переедет к машине, если мы остановимся раньше.
Запас нужен и тебе. Я сейчас не про автомобиль: своего у тебя всё равно пока нет.
Постарайся понемногу откладывать деньги, которыми можешь распорядиться сама. На билет, на несколько дней жилья, на необходимость уехать раньше, чем рассчитывала. Я не предлагаю завтра покидать родительский дом. Но у тебя должна быть возможность принять решение, не начиная с просьбы оплатить дорогу.
Мне легко это писать с моей фамилией и теми возможностями, которые она мне дала. Я об этом помню. Поэтому не называю сумму. Пусть сначала это будут совсем небольшие деньги».
Я перечитала последние строки.
О деньгах Клареноре говорила со мной и прежде. Тогда я слушала иначе. Мне нужны были курсы, учебники, водительские уроки; деньги всегда заранее имели назначение. Я даже гордилась тем, что могу объяснить каждую заметную трату.
Здесь предлагалось отложить на то, чего пока не случилось и чему нельзя было дать точное название.
«И ещё, Грета. Из Германии приходят письма, после которых мне хочется, чтобы мои друзья могли добраться до меня, если понадобится. Не стану писать тебе, как и где хранить сбережения: издали слишком легко дать совет, который окажется бесполезным. Но ты взрослая и умеешь задавать вопросы. Узнай сама, какие у тебя есть возможности.
Мой адрес у тебя есть. Сохрани его отдельно от этого конверта».
Я перестала читать.
В комнате было тихо. За стеной отец разворачивал газету. С улицы донёсся звонок велосипеда.
Клареноре не объясняла, о каких письмах говорит. Я тоже не рассказала ей всего, что произошло весной в Берлине. Написала только, что мы с Вольфгангом по-разному отнеслись к истории с книгами.
В шкафу, за сложенным бельём, стояли три спасённых тома.
Мне захотелось проверить, на месте ли они. Я даже повернулась к шкафу, но не встала. Они были там. Утром я брала оттуда чистую блузку и видела край газетной обёртки.
Я прочла ещё раз: «Могли добраться до меня».
Потом взяла маленькую записную книжку и переписала адрес.
***
В конце Клареноре вернулась к самым обыкновенным вещам. Просила передать привет родителям и Курту, спрашивала, какие предметы у меня остались на последний год. Сообщала, что собирается ответить на письмо ещё одной знакомой, если я наконец перестану присылать новые раньше, чем она расправится с предыдущими.
Я снова улыбнулась.
Под подписью была приписка:
«О твоём новом коллеге я теперь знаю, как он рисует, что читает, на каком трамвае однажды уехал не туда и что сказал о твоём мыле. Для человека, которого ты называешь просто одним из инженеров, он занимает удивительно много бумаги.
Ничего не объясняй. Лучше в следующий раз расскажи, как идёт учёба. Про герра Мюллера ты, я думаю, и без моей просьбы вспомнишь».
— Вот ведь, — сказала я вслух.
Прочитала приписку ещё раз и сразу решила, что в следующем письме об Эрихе не будет ни слова.
Потом поняла, насколько это глупо.
***
Я достала начатое письмо Вольфгангу.
Долго смотрела на первые строки. Там не было ни просьбы вернуться, ни намёка на то, что я передумала. Но если бы такое письмо пришло от него, я бы тоже стала искать в нём больше, чем новости о погоде.
Рвать его не хотелось. Я перевернула лист чистой стороной вверх и положила в папку для черновиков.
Потом вытащила коробку, в которой держала деньги.
Их оказалось немного. Я пересчитала купюры, затем монеты. Отложила то, что понадобилось бы в ближайшие недели, и некоторое время смотрела на остаток. В июле мне казалось, что к осени я смогу купить себе хорошие туфли. Старые ещё можно было отдать в починку.
Я взяла пустой конверт.
Хотелось написать на нём что-нибудь определённое. «На дорогу» казалось слишком торжественным: будто я уже собиралась бежать. «На всякий случай» — глупым. В конце концов я ничего не написала, положила деньги внутрь и убрала конверт обратно в коробку.
Это было совсем небольшое действие. Мне стало чуть спокойнее — и немного обидно за туфли.
***
На следующий день я спросила Штайнера, можно ли отправить Клареноре копию записей из Ладенбурга, когда придёт ответ от Клары Бенц.
— Если фрау Бенц не будет возражать, конечно, — сказал он. — Только наш экземпляр сначала подшейте. А то отправите единственный.
— Я сделаю копию.
— Тогда хорошо.
Я вернулась к своему столу. У двери Эрих пытался удержать под мышкой два свёрнутых чертежа и достать из кармана ключ. Один рулон всё время сползал.
Я забрала его.
— Спасибо.
Он открыл шкаф, освободил полку, принял у меня чертёж.
— Книга у вас ещё? — спросил он.
— Да. Вам нужна?
— Нет, читайте. Я только хотел спросить, как вам конец. Но если ещё не дошли…
— Не дошла. Вчера письмо получила.
— Хорошие новости?
Я подумала.
— Да.
Эрих кивнул и вернулся к работе. Не стал спрашивать, от кого. Мне захотелось рассказать самой, но Майер уже звала меня проверить адрес на конверте.
К вечеру я несколько раз вспоминала слова Клареноре. Ничего особенного между нами с Эрихом не произошло. Он не сказал ничего, что нужно было бы обдумывать перед сном. Даже книгу не потребовал вернуть.
И всё же, когда я села отвечать, он опять оказался в письме.
Я начала с благодарности. Написала, что ладонь почти зажила, что записи из Ладенбурга пришлю после проверки и что на последний год у меня осталось больше работы, чем хотелось бы признавать.
Потом сообщила:
«Про герра Мюллера Вы, конечно, всё преувеличили. Сегодня он только спросил, дочитала ли я книгу».
Посмотрела на эту строчку и засмеялась.
Зачёркивать не стала.
Глава 25
Шарлотта
Штутгарт — Лугано, начало октября 1933 года
Нойбауэр положил ладонь на папку, которую Штайнер уже собирался убрать в портфель.
— И не начинайте с ноги. Ему все пишут про ногу.
Штайнер поднял глаза.
— Мы везём чертежи, Альфред.
— Вот с них и начинайте.
Мы стояли у стола в тесном кабинете; мне досталось место между вешалкой и дверью. Нойбауэр только что в третий раз объяснил, какие листы следует показать Караччоле, и теперь, кажется, жалел, что не может отправиться с нами.
— Он может сказать, что не хочет ничего смотреть, — добавил он. — Не складывайте сразу обратно.
— А если действительно не захочет?
Нойбауэр убрал руку.
— Тогда сложите.
В списке командированных моя фамилия стояла второй. Мне предстояло вести записи, помогать с бумагами и сменять Штайнера за рулём. Поездку успевали закончить до начала занятий. Фрау Майер велела оставить ей всё, что не могло ждать моего возвращения, и особенно подчеркнула слово «всё».
— В прошлый раз вы уехали, а ваша папка с ответами осталась жить у меня на столе.
Я потянулась за папкой.
— Эта тоже? — спросила она.
Пришлось признаться, что эта тоже.
Эрих принёс один из недостающих листов уже под конец дня. В углу была сделана небольшая карандашная поправка; он попросил не потерять именно этот экземпляр.
— Здесь расстояние уточнили. На старом больше.
Я сверила номер, поставила отметку в описи и убрала лист к остальным.
— Вы ведь расскажете, что он скажет?
— Я для того и еду, чтобы записать.
— Я не про отчёт.
Он помедлил, придерживая дверь.
— Как он смотрит чертежи. Что спрашивает сначала.
Я обещала запомнить.
Вечером отец разложил передо мной дорожную карту и некоторое время водил пальцем по Швейцарии. Альпы на карте занимали гораздо меньше места, чем в его предостережениях.
— На спуске передачу выбирают заранее.
— Знаю, папа.
— Знать можно и у подножия. Наверху поздно вспоминать.
Мама положила рядом с картой шерстяной жакет.
— Это тоже возьми заранее.
***
Мы выехали в сыром утреннем тумане. У домов темнели мокрые стены, фонари ещё горели. В «сто семидесятом» пахло кожей, дорожной пылью и термосом с кофе, который Штайнер поставил между нашими вещами.
Первый день прошёл за рулём, на пограничных остановках и за складыванием карты: нужное место почему-то всегда приходилось на самый неудобный сгиб. Ночевали мы в Люцерне. Я написала домой открытку, сообщила, что добрались благополучно, и только потом подумала, что вернусь почти одновременно с ней.
Утром Штайнер справился о дороге через перевал. Погода держалась, проезд был открыт. На горный участок он сел за руль сам.
Сначала горы ещё позволяли смотреть на себя издалека. Потом придвинулись так близко, что из окна была видна шероховатая каменная стена, а за другим окном земля уходила вниз. Я перестала следить за картой. Дорога заворачивала, исчезала, появлялась выше нас, и по ней ползла машина, которую мы встретили только через несколько минут.
На остановке я вышла размять ноги. Ветер сразу забрал тепло из-под расстёгнутого пальто. Внизу лежали крыши, похожие на маленькие обрезки тёмной бумаги; оттуда мы только что приехали.
— Хорошо, что отец этого не видит, — сказала я.
Штайнер захлопнул капот.
— Он спросил бы, почему мы стоим без дела.
Я засмеялась и застегнулась до подбородка.
По другую сторону гор воздух постепенно сделался мягче. У домов появились другие крыши, на вывесках — другие слова; я пробовала читать их вслух, и Штайнер, знавший по-итальянски ненамного больше моего, уверенно поправил меня дважды, после чего мы оба решили ограничиться названиями населённых пунктов.
Озеро открылось между домами внезапно. Я увидела воду такого цвета, какой прежде встречала только на открытках и считала выдумкой печатника. На дальнем берегу стояла гора; её нижняя часть тонула в голубоватой дымке.
— Смотрите на дорогу, — сказал Штайнер.
За рулём был он.
— Вы тоже, — ответила я.
Он усмехнулся, и до самого поворота мы смотрели перед собой с несколько преувеличенным усердием.
***
К дому мы приехали на следующее утро, отдохнув после дороги. Шарлотта сама открыла нам дверь. На ней было простое светлое платье; один рукав она подвернула, другой спустился на запястье.
— Вы вовремя. Он уже дважды спросил, сколько ехать от вашей гостиницы.
Из комнаты донеслось:
— Один раз.
— Второй раз ты спросил, не перепутали ли они адрес.
Она забрала у меня пальто, и мы вошли.
Караччола сидел у окна. Трость была прислонена к креслу, больная нога вытянута. Когда он поднялся навстречу Штайнеру, лицо его на мгновение застыло; я успела заметить это раньше, чем поняла, куда следует смотреть.
— Фройляйн Шмидт, — представил меня Штайнер. — Вы помните письмо из бюро?
— То, где подписи не поместились на одном листе?
— Мы недооценили число желающих, — сказала я.
— Оно у меня осталось.
Я не знала, что ответить. Весной мы передавали лист от стола к столу; кто-то просил оставить ему место, кто-то долго выводил несколько слов. Теперь человек, которому всё это предназначалось, стоял передо мной, держась за спинку кресла.
Шарлотта придвинула стол. Караччола сел, и только тогда села я.
— Ну, показывайте, что у вас там.
Первый вопрос оказался совсем не о том, чего я ждала.
— Это окончательное?
— Нет, — ответил Штайнер. — Поэтому и привезли.
— Хорошо.
Караччола повернул к себе лист. Я открыла блокнот.
О новой гоночной машине я слышала в бюро каждый день, но сейчас особенно ясно почувствовала, как мало значат привычные слова для того, кто не видел наших столов. Здесь не было ни соседнего отдела, куда можно сходить за уточнением, ни большой доски, ни образца детали. Всё, что мы привезли, лежало на клетчатой скатерти, которую Шарлотта не успела снять. Под углом листа виднелась крошечная прожжённая дырочка.
Штайнер объяснял компоновку. Караччола слушал, иногда просил вернуть предыдущий чертёж. Он не хвалил машину заранее и не делал вида, что может всё понять по нескольким проекциям. Там, где ему не хватало размеров, он спрашивал; там, где речь заходила об ощущениях водителя, Штайнер начинал слушать внимательнее.
— Вот здесь, — Караччола поставил карандаш у края сиденья. — Сколько останется до локтя?
Я подала уточнённый лист Эриха.
— На этом расстояние исправлено.
Он сравнил два числа и кивнул.
— А в перчатках это кто-нибудь пробовал?
— На машине ещё нет, — сказал Штайнер. — Сделаем посадочный макет.
Караччола положил руки перед собой, словно взялся за руль, потом отвёл правую вниз и в сторону.
— На столе места всегда хватает. Мне нужно пройти рукой здесь и вернуться, не зацепившись. Когда спокойно сидишь, это незаметно.
Я записала вопрос о зазоре и уже собиралась перейти к следующей строке, когда он остановил меня:
— Не только зазор. Движение целиком.
Я дописала.
Через некоторое время разговор перешёл к педалям. Караччола говорил медленнее, смотрел на чертёж и дважды менял положение больной ноги. Шарлотта вошла с кофе, поставила чашки и незаметно подвинула к нему маленькую скамеечку. Он заметил.
— Не сейчас.
— Она тебе не мешает.
Шарлотта вышла. Он продолжил фразу, оборванную на полуслове, но я увидела, как карандаш замер у него в пальцах.
Штайнер перевернул лист.
— С этим пока спешить не будем. Я хотел ещё спросить о расположении приборов.
Минут через десять нога Караччолы уже лежала на скамеечке. Никто на неё не смотрел.
О моих поездках на AVUS он узнал, когда я спросила, какой прибор ему удобнее видеть рядом с тахометром.
— А вы где сидели?
— На SSK. Испытательные пробеги, в августе.
Он посмотрел на Штайнера, тот подтвердил.
— Быстро?
Мне не хотелось произносить свою скорость после всего, что я знала о нём. Пришлось.
— По заданию — сто двадцать. Самые быстрые режимы выполнял Фогель.
— И куда смотрели?
— На дорогу. На приборы — когда могла.
— Вот это и надо записать. «Когда могла». Прибор может стоять очень красиво и совершенно зря.
Я рассказала о давлении масла, о стрелке, которая заставила меня остановиться, и о том, что причина оказалась в самом указателе.
— Вы знали это, когда остановились?
— Нет.
— Значит, правильно сделали.
Он сказал это рассеянно, уже возвращаясь к листу, а я ещё несколько секунд сидела с поднятым карандашом. Потом спохватилась и записала следующий вопрос.
К полудню у меня затекли пальцы. Караччола устал раньше, чем согласился в этом признаться: начал возвращаться к уже обсуждённому и сердиться, когда Штайнер не сразу находил нужную проекцию.
На этот раз Штайнер сам закрыл папку.
— Остальное завтра.
— Мы не закончили.
— Именно поэтому завтра.
Шарлотта появилась в дверях почти сразу, словно ждала за ними, но на стол она посмотрела с искренним удивлением.
— Уже можно кормить людей?
— Это заговор, — сказал Караччола.
— Конечно. Я вступила в него ещё до завтрака.
***
После обеда мужчины остались в комнате. Штайнер рассказывал что-то о заводе; до нас долетали знакомые фамилии и редкий короткий смех Караччолы. Я пошла за Шарлоттой на кухню с подносом.
— Поставьте сюда. Только чашки отдельно, у них ручки ненадёжные.
Она налила воду в таз, опустила туда ложки и вдруг остановилась, опершись ладонями о край стола. Я стояла с двумя блюдцами, ожидая, куда их положить.
— Простите, — сказала она. — Я сейчас.
— Я могу сама вымыть.
— Да, пожалуйста.
Она села на стул у окна. Я закатала рукава и принялась за чашки, стараясь не стучать ими друг о друга.
— Он сегодня долго говорил, — сказала Шарлотта.
— Мы его утомили.
— Утомили. Но он хоть разозлился из-за машины.
Я повернулась. Она смотрела во двор, где на верёвке висело бельё.
— Бывают дни, когда всё сводится к нескольким шагам от кресла до двери. Вчера дошёл. Сегодня больнее, сегодня не хочет. Потом сердится, что я заметила. Я стараюсь не смотреть — сердится, что не смотрю.
Она взяла со стола полотенце и провела им между пальцами.
— А я всё спрашиваю, не лучше ли ему. Можно сойти с ума от одного этого вопроса. Наверное, и я бы сошла.
Из комнаты донёсся голос Караччолы. Шарлотта подняла голову, прислушалась и опять опустила её.
— Иногда я жду, когда он уснёт. Просто чтобы некоторое время никто ничего не спрашивал. Потом лежу и слушаю, спит ли.
Я продолжала мыть. На одной чашке оставалась тонкая коричневая полоска; я тёрла её дольше, чем требовалось.
— Это ужасно звучит, да?
— Нет.
Шарлотта посмотрела на меня, и я испугалась, что сейчас начну говорить лишнее: про мужество, про надежду, про то, как всё непременно наладится. Я не знала, наладится ли.
— Вы когда сегодня ели? — спросила я вместо этого.
Она удивилась.
— За обедом.
— Вы нарезали хлеб, потом ходили за солью. А когда я закончила, ваша тарелка ещё была полная.
— Вы всё замечаете?
— Только еду. Мама научила.
Шарлотта засмеялась, совсем негромко. Я нашла чистую тарелку, положила на неё хлеб и сыр. Она принялась есть стоя, затем сама заметила это и снова села.
— Руди раньше терпеть не мог, когда я на ходу что-нибудь жевала. Всё говорил: сядь, у тебя есть пять минут.
Она отломила кусочек хлеба.
— А сейчас есть?
Я посмотрела на дверь.
— Пока они не вспомнят про кофе.
Мы помолчали. Шарлотта доела сыр, аккуратно собрала крошки с платья и спросила, понравился ли мне Лугано.
Я начала рассказывать про воду, которую увидела с дороги, и, кажется, сказала, что она не может быть настоящей.
— Очень даже настоящая. И холодная.
— Вы купаетесь?
— Купалась. Тут есть место недалеко от дома.
Она опять посмотрела в окно.
— Сегодня солнце с самого утра. Я всё собиралась выйти и посмотреть, что там делается.
— Пойдёмте.
Я сказала это, не успев решить, не слишком ли свободно распоряжаюсь чужим временем. Шарлотта несколько секунд молчала.
Потом встала и открыла шкаф.
***
— Мы ненадолго, — сказала она мужу. — Спустимся к воде.
Караччола посмотрел на полотенца у неё в руках.
— Вы серьёзно?
— Посмотрим.
— Сейчас октябрь.
— Я знаю. Письма датирую.
Штайнер сделал вид, что занят застёжкой портфеля. Караччола перевёл взгляд на меня.
— Это вы её уговорили?
— Пока неизвестно, кто кого, — ответила Шарлотта. — Скоро вернёмся.
Дорожка шла вниз между кустами. В одном месте приходилось придерживаться за каменную стенку; я несла полотенца, Шарлотта — небольшую сумку. Она шла быстро, словно боялась, что прогулку ещё могут отменить, а потом остановилась и подождала меня.
Внизу лежала узкая полоса гальки. За выступом берега почти не было ветра; солнце грело плечи через платье. Я присела у воды и опустила в неё руку.
— Ну? — спросила Шарлотта.
— Лучше бы я этого не делала.
Она попробовала сама и засмеялась.
Мы разделись за большим камнем, оставив одежду на сухом полотенце. Я вошла первой, осторожно переступая по гальке. Вода обхватила лодыжки так холодно, что сразу захотелось вернуться на берег и долго объяснять, почему это разумно.
Шарлотта стояла рядом, прижимая локти к бокам.
— До того камня, — сказала она. — Дальше не надо.
Я кивнула. Мы ещё немного прошли, я наклонилась, окунула плечи и оттолкнулась. На мгновение дыхание сбилось; пришлось остановиться, встать и дождаться, пока смогу спокойно выдохнуть. Шарлотта плеснула себе на грудь, выругалась так неожиданно, что я захлебнулась смехом, и всё-таки поплыла.
Мы сделали всего несколько гребков вдоль берега. Холод уже забирался под кожу, и я охотно повернула обратно. На мелководье Шарлотта поскользнулась, схватилась за моё плечо; мы обе устояли и выбрались на гальку, стараясь попасть ступнями на сухие светлые камни.
У неё стучали зубы. У меня тоже. Мы торопливо вытирались, путались в рукавах и смеялись, потому что она никак не могла попасть ногой в чулок, а я бесполезно пыталась застегнуть платье негнущимися пальцами.
— Дайте, — сказала Шарлотта. — Повернитесь.
Она справилась с моими пуговицами, я — с её. Потом мы надели жакеты и сели на прогретый камень, поджав ноги под себя.
Вода опять выглядела неправдоподобно красивой. Теперь я знала, чего стоит приблизиться к ней вплотную.
— Хорошо, что вы приехали, — сказала Шарлотта.
Я подумала, что она опять заговорит о чертежах, о Руди, о его возвращении. Но она только достала из сумки гребень.
— У вас волосы торчат сзади. Вот здесь.
Она пригладила мне затылок и передала гребень.
На обратном пути нам стало жарко. Шарлотта сбавила шаг; у самой калитки остановилась перевести дыхание и сказала, что зимой хотела бы хоть ненадолго уехать туда, где есть снег.
— Покататься?
— Да. Если получится всё устроить. Я соскучилась по лыжам.
Я представила белый склон после этого голубого озера и поняла, что тоже хочу. Очень. Но у меня были занятия, работа и денег едва хватало на то, что уже требовалось.
— Завидую, — призналась я.
— Погодите. Я ещё даже чемодан не достала.
Руди сидел на террасе. Перед ним лежал закрытый портфель Штайнера, на котором он устроил пепельницу. Увидев нас, он выпрямился.
— Всё-таки залезли?
— Ненадолго, — сказала Шарлотта.
Он взял её за руку, будто собирался проверить, согрелась ли она. Она попыталась забрать руку, но он удержал, и тогда Шарлотта села на подлокотник его кресла.
— Ты пахнешь озером, — сказал он.
— А ты опять курил.
— Немного.
— Я тоже немного купалась.
Он улыбнулся. Я подняла полотенца, которые уже положила на соседний стул, и понесла в дом искать, где их развесить.
***
На следующий день мы со Штайнером вернулись к записям. Я прочитала вслух спорные места, Караччола поправил две формулировки и заставил вычеркнуть слово «неудобно».
— Мы пока не знаем, удобно или нет. Я сказал: проверить.
Я зачеркнула слово одной чертой. Под ним оставалось видно прежнее.
Накануне мне хотелось увезти как можно больше его замечаний. Теперь я следила, чтобы не увезти лишнего — того, что сама успела додумать между двумя фразами.
После обеда Штайнер остался с ним, а Шарлотта предложила пройтись по городу. Ей нужно было кое-что купить. Мы долго выбирали в лавке нитки: все оттенки казались мне одинаковыми, пока она не приложила к мотку принесённую из дома перчатку.
У банка Шарлотта остановилась.
— Вы подождёте? Я недолго.
Я посмотрела на дверь, затем на вывеску. Вспомнилось письмо Клареноре, её запас на дорогу и собственные деньги, отложенные дома. Там было совсем немного; от этого хотелось разобраться во всём поскорее, словно знания могли заранее заполнить недостающее.
— Можно, я тоже зайду? Мне нужно спросить.
Служащий говорил по-немецки. Выслушав мой вопрос, он попросил уточнить, где я живу постоянно.
— В Штутгарте.
Он положил перо.
— Тогда прежде всего вам следует выяснить немецкие валютные предписания.
Я знала об ограничениях: перед отъездом бухгалтерия выдала нам деньги на расходы, пришлось заполнить бумаги. Но почему-то представляла себе, что мои небольшие личные сбережения относятся к совсем другой жизни.
— Даже если сумма маленькая?
Он не рассмеялся и не стал спрашивать, насколько маленькая. Объяснил, что возможность иметь счёт здесь ещё не означает возможности свободно перевести на него деньги из Германии. И что иностранный вклад не освобождает меня от обязанностей перед учреждениями у себя дома.
Я задавала вопросы, чувствуя себя всё моложе. Он отвечал терпеливо, но не обещал, что всё устроится, стоит только принести паспорт. В конце дал мне карточку с адресом банка и предложил написать, когда я выясню, что именно смогу оформить.
На улице Шарлотта спросила:
— Разузнали?
— Узнала, что придётся ещё узнавать.
Она кивнула так спокойно, что я перестала чувствовать себя глупо.
Карточку я убрала в кошелёк. Счёта у меня не появилось. Зато исчезла уверенность, что он появится сам собой, как только я накоплю достаточно денег.
Шарлотта купила шоколад для Руди. Потом, немного подумав, взяла вторую плитку.
— Эту съедим по дороге. Первую он делит так, словно дома голод.
Мы шли вдоль витрин и отламывали по кусочку. Шоколад размягчался в пальцах, приходилось брать его через бумагу. Шарлотта рассказывала, как однажды Руди спрятал сладкое от гостей и забыл куда; я вспомнила мамин шкаф с праздничной посудой, в котором нашлось бы всё, кроме посуды на каждый день.
Разговор сам собой перешёл на мою семью. Про Курта я рассказала охотно, про родителей — тоже. На вопрос, ждёт ли меня кто-нибудь ещё, ответила, что нет, и сразу почувствовала, как неприятно прозвучало это короткое слово.
— Раньше ждал, — добавила я.
Шарлотта сложила обёртку.
— Давно?
— Расстались летом.
Мне захотелось объяснить всё сразу: какой он, почему я уехала, что мне иногда до сих пор хочется написать ему о самой обыкновенной вещи. Я открыла рот и закрыла. На мостовой перед нами женщина поправляла ребёнку сползший носок.
— Я понимаю, — сказала Шарлотта. — Можно не рассказывать.
Я благодарно кивнула. Чуть позже мы остановились у книжной витрины. Там лежала книга Цвейга, которую я знала, и ещё две, которых не читала. Я долго смотрела на них через стекло, хотя покупать не собиралась.
— Зайдём?
— Нет. В следующий раз.
Возвращаясь к дому, я уже придумывала, что привезу Шарлотте, если нас действительно пошлют ещё раз. Нитки отпадали: нужного оттенка я всё равно не узнаю. Шоколад здесь был свой. Может быть, просто что-нибудь из Штутгарта, выбранное для неё, без отношения к болезни Руди и гоночным машинам.
***
Перед отъездом Караччола ещё раз попросил показать список вопросов, оставшихся без ответа. Штайнер обещал передать их в бюро.
— Только не присылайте сразу всё, — сказал Руди. — Сначала вот это. И посадку.
Он провёл пальцем по двум строкам. Я поставила напротив них пометки.
На прощание он пожал мне руку и попросил передать привет тем, кто подписал весеннее письмо. Шарлотта проводила нас до машины. Пока Штайнер укладывал портфель, она наклонилась ко мне:
— Если будете писать, напишите и мне. Можно без копии в ваше бюро.
— Обязательно.
Она обняла меня. От её волос пахло мылом; мокрые полотенца вчера давно высохли, и озера в этом запахе уже не было.
До поворота я смотрела назад. Шарлотта стояла у калитки, приподняв руку. Потом дом скрылся, и я села прямо.
На более ровном участке Штайнер уступил мне руль. Он устроился рядом, расстегнул воротник и довольно скоро задремал. Я вела осторожно: машина была незнакомее SSK, потому что на ней мне приходилось встречать грузовики, пропускать людей и каждый раз решать, что находится за следующим поворотом. На испытательной прямой таких вопросов не было.
В портфеле лежали чертежи с пометками и мои записи. Я помнила, о чём обещала рассказать Эриху: первый вопрос, руки Караччолы над листом, движение к рычагу, которое не удавалось показать одной размерной линией.
Но прежде всего мне почему-то хотелось рассказать о Шарлотте: как она ела хлеб с сыром, осторожно откусывая над тарелкой, как смеялась на берегу и не могла натянуть чулок. Я ещё не знала, сумею ли объяснить это Эриху. Может быть, просто скажу, что мы подружились.
У следующей развилки Штайнер проснулся, посмотрел на указатель и потянулся за картой.
— Всё верно, — сказала я. — Нам прямо.
Он сложил карту обратно. Через несколько минут я остановилась у почты: хотела отправить маме ещё одну открытку, пока озеро всё ещё было рядом и я могла посмотреть, правильно ли его напечатали.
Глава 26
Дипломный проект
Штутгарт, осень 1933 года
Профессор Келлер прочёл моё заявление, положил его на стол и спросил:
— Что именно вы собираетесь рассчитывать?
— Компрессорный наддув автомобильного двигателя.
— Это я прочёл. Что именно?
Я начала объяснять. Он слушал, не перебивая, и понемногу отодвигал локтем лежавшие перед ним работы, освобождая место. Когда я закончила, свободного места стало гораздо больше, а уверенности у меня — меньше.
— Вы хотите рассмотреть двигатель, нагнетатель, привод и заодно решить, как всё это разместить в автомобиле?
Пришлось признать, что примерно так.
— И защититься летом?
— Да, герр профессор.
Он взял карандаш.
— Тогда начнём с того, что уберём из вашего плана три четверти.
Я смотрела, как он проводит короткие черты возле пунктов, которые накануне казались мне совершенно необходимыми.
— Двигатель зададим, — сказал Келлер. — Для него выберете нагнетатель, обоснуете рабочие размеры, рассчитаете привод. Покажете, что происходит при изменении режима. Остальное — в пределах, необходимых для этой задачи.
— А если в процессе выяснится, что нужно менять исходные условия?
— Тогда придёте и объясните почему.
В его голосе не было ни раздражения, ни особого интереса ко мне. До моего прихода он разговаривал с другим студентом, и тому тоже пришлось что-то вычёркивать. Это немного успокаивало.
Келлер спросил, какие материалы у меня есть. Я назвала книги, несколько статей, затем сказала о работе в Даймлер-Бенц. Он поднял голову.
— Заводские данные вам разрешено использовать?
— Я ещё не спрашивала.
— Спросите прежде, чем начнёте. Мне нужна работа, расчёт которой я смогу проверить. Ответ «на заводе так принято» меня не устроит.
Я забрала лист. Из кабинета вышла с темой, которая стала гораздо уже и почему-то тяжелее.
***
Через несколько дней фрау Майер сказала, что меня ждёт Нибель.
— Сейчас?
— Если вы не договорились с ним о другом времени.
Я положила недопечатанное письмо под пресс-папье и только у двери вспомнила, что манжета испачкана лентой. Тереть было бесполезно; я отвернула её пятном внутрь.
В кабинете уже сидели Штайнер и Эрих. На столе лежал мой сокращённый план. Штайнер попросил его утром, сказав, что выяснит, чем мне могут помочь. Я представляла себе разговор о нескольких книгах и старых протоколах.
Нибель указал на стул.
— Ваш профессор согласен с темой?
— С направлением. Окончательное задание ещё нужно обсудить.
— Хорошо. Значит, пока ничего не испортили.
Я села. Эрих чуть подвинул свой стул, чтобы мне не пришлось задеть его локтем.
Нибель спросил, сколько времени я смогу уделять проекту. Я назвала свободные вечера и выходные, потом добавила часы между занятиями. Чем больше перечисляла, тем неправдоподобнее становилось, что всё это помещается в одну неделю.
— А служебную работу когда будете делать?
Я посмотрела на дверь. За ней осталась фрау Майер с недопечатанным письмом.
Штайнер кашлянул.
— Я уже говорил с фрау Майер. Если выделим определённые часы, можно распределить дела. Но не так, чтобы она каждый день искала фройляйн Шмидт по всему зданию.
Нибель кивнул.
— Согласуйте расписание. Учебные занятия остаются учебными занятиями. На заводе в отведённое время будете заниматься проектом. Не успеваете — говорите заранее.
Я ответила «да», всё ещё не вполне понимая, что мне разрешили.
— Теперь о материалах, — продолжил он. — Вы видите здесь больше, чем можете вынести отсюда. Пока перепечатываете чужой документ, это очевидно. Когда начнёте собственный расчёт, легко забыть, откуда взялось число.
Он открыл лежавшую рядом папку.
— Эти размеры не становятся вашими только потому, что вы переписали их своей рукой.
— Я могу выбрать другую тему.
Нибель посмотрел на меня поверх очков.
— Зачем? Вы ещё эту не начали.
Я почувствовала, что покраснела. Он повернул план к Штайнеру.
— Подберите исходные данные, которые можно передать в школу. Опубликованные, разрешённые старые, учебные — но с ясным происхождением. Работа должна иметь смысл и без наших новых чертежей.
Штайнер провёл пальцем по одному из пунктов.
— Если профессор согласится, зададим отдельный расчётный вариант. С новыми размерами он совпадать не будет.
— И не следует, — сказал Нибель. — Нам незачем отдавать туда проект гоночной машины.
Вошла фрау Майер с кофе. Я поднялась помочь, но она взглядом указала мне на стул. Расставила чашки, забрала с края стола несколько подписанных писем и ушла. Ни одной лишней минуты.
— Герр Мюллер будет помогать вам с расчётами и чертежами, — сказал Нибель.
Эрих выпрямился.
— Если речь о проверке отдельных решений…
— Именно о ней. Руководителя в школе мы вам не заменим, — Нибель повернулся ко мне. — А герр Штайнер отвечает за то, какие заводские материалы вы получаете и что уходит за ворота.
Я посмотрела на Эриха. Он следил за разговором с таким вниманием, словно задание дали ему.
— У вас ведь собственная работа, — вырвалось у меня.
— Есть, — сказал он.
Я растерялась. Он заметил и добавил:
— Поэтому лучше сразу договориться, когда вы приходите. И приносить вопросы вместе, а не по одному каждые десять минут.
Штайнер улыбнулся в чашку. Я обещала приносить вместе.
Нибель листал мой план.
— Вы уже работали с настоящей машиной. Теперь попробуете сделать расчёт, за который будете отвечать от начала до конца. Диплом подписываете вы.
Я кивнула. На последней странице стояли моя фамилия и дата; я сама напечатала их на машинке. До этой минуты они казались необходимым оформлением.
Когда мы вышли, Штайнер отдал мне тонкую папку со статьями, а вторую, с заводскими материалами, оставил у себя.
— Сначала договоритесь с Келлером. Потом начнём выдавать то, что потребуется. Не всё сразу.
Эрих придержал дверь, пропуская меня в коридор.
— После обеда сможете подойти?
— Сначала допечатаю письмо.
— Тогда после письма.
От такого порядка мне стало легче. По крайней мере, я знала, с чего начинать.
***
У фрау Майер я задержалась дольше, чем собиралась. Мы разложили расписание занятий, список моих обычных дел и чистый недельный лист. Свободные часы быстро перестали быть свободными.
— Вот здесь вы ещё едете сюда, — сказала она, когда я поставила крестик слишком близко к окончанию лекции. — Или уже умеете быть в двух местах?
Я передвинула крестик.
— А в четверг у нас обычно накапливаются ответы. Этот час лучше оставьте мне.
Мы договорились, какие дела я заканчиваю сама и о каких заранее предупреждаю её. Я собиралась сказать, что всё равно буду успевать больше, но посмотрела на лист и промолчала.
— Хорошо, — сказала фрау Майер. — И обед туда впишите.
— Я помню про обед.
— Впишите.
В конструкторское бюро я пришла с папкой под мышкой.
Штайнер остановил меня возле своего стола.
— Сначала отнесите это Мюллеру.
Я повернулась туда, где сидел Эрих.
— Йозефу, не Эриху, — уточнил Штайнер. — Это в другое бюро.
На обложке я карандашом приписала имя получателя. До недавнего времени фамилии мне хватало.
Когда я наконец добралась до нужного стола, Эрих уже освободил для меня угол. Собственного кабинета у него не было; соседний чертёжный стол стоял так близко, что, отодвигая стул, следовало сначала оглянуться.
— Садитесь сюда. Свет лучше.
Я раскрыла тетрадь. На первой странице стоял длинный заголовок, на второй — аккуратный список литературы. Дальше было почти пусто.
Эрих прочёл то, что оставил Келлер.
— С чего хотите начать?
— С нагнетателя.
— А сколько воздуха вам нужно?
Я принялась отвечать и на середине фразы остановилась. Рассказать, как работают два ротора, я могла. Нарисовать их приблизительное сечение — тоже. Но, чтобы назвать требуемую подачу, нужно было принять несколько условий, а я ещё не решила, какие именно.
Эрих молчал. Мне хотелось, чтобы он подсказал, и одновременно хотелось, чтобы не подсказывал.
— Сначала двигатель, — сказала я наконец. — Объём, обороты, наполнение. И условия на входе.
— Запишите.
Я записала, злясь на себя за то, что собиралась сразу рисовать красивую машину.
Мы разобрали, что известно, что предстоит выбрать и чего нельзя получить одним вычислением. На полях выросли вопросы. Некоторые я сумела уточнить сама, в других застряла. Эрих не делал вид, что все они простые; один вопрос перенёс на отдельный лист и сказал, что посмотрит вечером.
Я удивилась:
— Вы не знаете?
— Сейчас — нет.
Он произнёс это без малейшего неудобства, и я вспомнила, сколько раз за последний час старалась ответить прежде, чем успевала подумать.
Потом речь зашла о мощности привода. Я предложила сначала рассчитать один режим, на котором хотела получить наибольшую прибавку.
— А остальные? — спросил Эрих.
— Потом.
Он начал рисовать оси. Карандаш в его руке двигался легко; у меня даже с линейкой не всегда получалось так ровно. Я смотрела на линию и заметила, что почти перестала слушать.
— …если увеличивать скорость нагнетателя, то…
— Подождите. Я пропустила.
Он повторил. Мне стало стыдно, но уже по другой причине.
Я наклонилась над листом. Прибавка воздуха обходилась двигателю в работу, которую требовал привод; вместе с давлением росла температура. Хотелось получить больше, а приходилось выяснять, сколько из полученного уйдёт на сам нагнетатель и в каких условиях расчёт ещё имеет смысл.
— Я понимаю, почему нужны разные режимы, — сказала я. — Но сначала всё равно хочу пройти один до конца. Иначе у меня будет пять незаконченных расчётов.
Эрих покрутил карандаш.
— До конца одного я бы тоже не дошёл. Как только выберете размеры по единственной точке, начнёте к ним привыкать.
— Тогда предварительный. Без окончательных размеров.
Он подумал и придвинул лист обратно.
— Так можно. Только напишите это сверху. А то через неделю сами забудете, что пока ничего не выбрали.
Я написала: «Предварительный расчёт». Подчеркнула один раз.
Чужие чертежи мне прежде казались законченными ответами. Теперь я видела, как легко ответ появляется раньше вопроса, особенно если умеешь его красиво нарисовать.
***
За исходными сведениями пришлось идти в библиотеку, затем снова к Келлеру. Он поменял одно из предложенных условий, другое разрешил оставить и потребовал отдельно указать допущения. Я вышла от него с исписанным листом, но на этот раз ничего не нужно было вычёркивать целыми разделами.
На следующую консультацию я принесла два яблока. Одно собиралась съесть по дороге, но не успела.
Я положила папку, достала из кармана яблоки и задумалась, куда их деть. Эрих посмотрел на них.
— Это тоже исходные данные?
— Это обед, который велела вписать фрау Майер.
Он взял одно, когда я протянула, и положил на подоконник.
— После расчётов. Иначе здесь всё будет липкое.
Штайнер выдал мне несколько старых заводских протоколов для работы в бюро. К вечеру я нашла в одном из них подходящий ряд измерений и обрадовалась: наконец можно было сравнить числа, а не только спорить о том, какие числа принять.
Радость длилась до следующей страницы. Условия опыта были записаны не там, где я ожидала, и отличались от моих. Я сидела, держа палец между листами, пока не подошёл Эрих.
— Не сходится?
— Сначала сходилось.
Он прочёл примечание.
— На что вы хотите пересчитать?
Я объяснила. Мы попробовали, но часть нужных сведений отсутствовала. Всё время хотелось взять разумное значение, подставить его и идти дальше. Я даже нашла такое значение в другой статье.
— Только это уже будет ваш расчётный вариант, — сказал Эрих. — Сам опыт от этого полнее не станет.
Я закрыла книгу. На черновом листе стояли две почти одинаковые колонки. Одна была выписана из протокола, другая успела обрасти моими поправками, и я уже не сразу видела, где какая.
Пришлось начать ещё раз: отдельно измерения, отдельно принятые мной величины и пересчёт. Я вспомнила Клареноре и её мужа, который не позволял прятать неудобную цифру при переписывании. До чего же быстро появлялось желание помочь результату получиться.
Измерений я не меняла. Но на краю страницы уже была крошечная пометка, из-за которой чужое неизвестное едва не превратилось в моё известное.
— Этот ряд пока не годится, — сказала я.
Эрих посмотрел на часы.
— Пойдём к Штайнеру. Возможно, у него есть продолжение.
Продолжения не оказалось. Штайнер нашёл номер опыта в описи, велел мне оставить запрос и спросил, нужна ли таблица именно для диплома или для того, чтобы разобраться самой.
— Пока для себя.
— Тогда не торопитесь её спасать. Посмотрите сначала, чего вам не хватает.
Я составила список. Он занял меньше половины страницы, но на каждую строку требовалось время, которого у меня становилось всё меньше.
Когда мы вернулись, сосед Эриха уже накрыл чертёжный стол. В комнате горели настольные лампы, окна превратились в тёмные зеркала.
— На сегодня хватит, — сказал Эрих.
— Мы почти ничего не сделали.
— Вы теперь знаете, какой протокол вам не подходит.
— За целый вечер?
Он пожал плечами.
— Вчера я полдня выяснял, что смотрю предыдущий вариант детали. Сегодня тоже рассчитывал успеть больше.
Я засмеялась против воли. Он достал с подоконника яблоко, посмотрел на него, словно впервые увидел, и протянул мне второе.
Мы съели их, стоя у окна. Моё успело нагреться над батареей с одного бока; я поворачивала его, отыскивая прохладную сторону.
— А у вас какой был диплом? — спросила я.
Эрих рассказал. Оказалось, в последние недели ему пришлось переделывать часть расчёта: при проверке обнаружилось, что одно из исходных предположений он принял слишком охотно.
— Руководитель нашёл?
— Я сам.
— И сказали?
Он посмотрел на меня.
— Нужно было, чтобы он нашёл на защите?
Я улыбнулась. Потом спросила, страшно ли было защищаться.
— До начала — очень. А когда начали спрашивать, стало легче. Про работу я хотя бы что-то знал.
Он собрал огрызки в лист негодной бумаги. Я закрыла разрешённую папку, другую отнесла Штайнеру и проверила, не осталось ли на столе заводских листов. Эрих дождался меня у двери.
До трамвайной остановки мы шли вместе. Мне хотелось продолжать разговор, но я не могла решить, о чём спросить. После нескольких часов за одним столом самые обыкновенные вопросы почему-то давались труднее расчётных.
— Я обещала рассказать вам про Караччолу, — вспомнила я.
— Вы рассказали.
— Про чертежи. Ещё я хотела рассказать про Шарлотту.
Он чуть замедлил шаг.
Я начала с купания. Эрих засмеялся, когда я описала, как мы торопились одеться. Потом я рассказала о кухне, но уже не всё. То, что Шарлотта говорила, сидя у окна, повторять не хотелось.
— Мы договорились писать друг другу, — закончила я.
— Вы уже написали?
— Нет. Всё собираюсь.
Подошёл мой трамвай. Эрих отступил, пропуская людей, и я успела сказать только:
— До завтра.
Он поднял руку. Я нашла место у окна, но вагон тронулся раньше, чем удалось повернуться.
***
Дома отец попросил объяснить, чем я теперь занимаюсь. За ужином я говорила почти без остановки, пока мама не придвинула ко мне остывающую тарелку.
— Значит, мотор сам этот компрессор и крутит? — спросил отец.
Я кивнула.
— И ты считаешь, сколько тот у него заберёт?
— В том числе.
— Хорошо. А то прибавку все любят считать.
Мне захотелось рассказать ему про неудачный вечер, про таблицу, которую я не смогла использовать. Но он спросил, кто мне помогает, и я назвала Эриха.
— Мюллер? Племянник нашего Мюллера?
— Да, папа. Я говорила.
Он кивнул, словно проверил что-то давно известное.
— Его дядя спрашивал, как ты работаешь.
— Что ты ответил?
— Что на работе с тобой не сижу.
Мама улыбнулась, не поднимая глаз от тарелки.
После ужина я поднялась к себе. Папка легла на стол рядом с учебниками; тонкая, ещё почти пустая. Я открыла её, перечитала задание и впервые не стала представлять готовый переплёт с фамилией на обложке. На завтра был список из трёх вопросов. На послезавтра — библиотека. Дальше пока не получалось разглядеть.
Я подвинула папку, достала почтовую бумагу и написала:
«Дорогая Шарлотта!
Сегодня мне снова пришлось объяснять, зачем мы полезли в озеро в октябре. Кажется, я так и не сумела. Зато вспомнила, что обещала Вам письмо…»
Из кухни мама спросила, долго ли я ещё буду заниматься.
— Уже закончила! — ответила я.
И вернулась к письму.
Глава 27
Рождество
Штутгарт, декабрь 1933 года
Курт приехал двадцать третьего декабря и сразу загородил чемоданом дверь на кухню.
— Убери, споткнёмся, — сказала мама, не отпуская его.
Он попытался отодвинуть чемодан ногой, но только повернул поперёк прохода. Пришлось вмешаться мне. Пока я возилась с ручкой, он успел поцеловать маму, спросить про отца и снять шарф; пальто всё ещё оставалось на нём.
— Ты опять выросла? — спросил он, обнимая меня.
— С августа?
— Тогда, наверное, я стал меньше.
Я прижалась щекой к холодному воротнику. От брата пахло поездом, шерстью и табаком, которым успели пропитаться вещи в дороге.
Мама уже открывала кастрюлю. Курт сказал, что ел, она ответила: «Это когда было», — и достала тарелку.
— Анна осталась с Вольфгангом? — спросила она.
— Да. К Новому году вернусь к ним.
— Передай, что мы её тоже ждём. Всё собираетесь приехать вместе.
— Передам.
Я повесила пальто и заметила, что он ответил не сразу. Но мама спросила про дорогу, и разговор пошёл дальше.
Отец вернулся, когда Курт уже доедал. Поставил у порога сумку, вытер руки о полотенце и пожал сыну руку. Несколько секунд они стояли друг против друга, потом отец притянул его к себе и хлопнул по спине.
— Ну, показывайся.
Курт развёл руками.
— Весь здесь.
За чаем он рассказал о человеке, который забыл снять с самолёта чехол и успел отчитать помощника за то, что тот не может найти именно этот чехол. Отец сказал, что у них в мастерских однажды полдня искали ключ, на котором сидел мастер.
— Нашёл?
— Встал.
Курт засмеялся так, что мама велела ему сначала проглотить. Он послушно закрыл рот, и от этого нам стало ещё смешнее.
Потом отец спросил о двигателе, с которым у Курта недавно были хлопоты. Они заговорили оба сразу, я придвинула стул. Мама некоторое время слушала, наконец поднялась убирать со стола.
— Только не разбирайте его здесь. Мне ещё тесто ставить.
***
На следующее утро мы с Куртом занялись ёлкой. Отец установил её заранее, но, когда я отошла к двери посмотреть, оказалось, что верхушка заметно клонится к окну.
— Ствол кривой, — объяснил Курт.
— Значит, поверни.
Он повернул. Ёлка стала клониться к шкафу.
— Уже лучше. Из окна не видно.
Я села на пол и принялась разворачивать бумагу, в которую были убраны игрушки. Курт придерживал дерево, пока я выбирала, с какой стороны начинать. Потом устал и спросил, не собираюсь ли я сперва рассчитать нагрузку на каждую ветку.
— Ты держи. Я быстро.
Он посмотрел на коробку.
— Это я уже слышал. Лет десять назад.
На дне лежала стеклянная птица с надломленным хвостом. В детстве я считала, что она должна сидеть как можно выше: настоящие птицы ведь не выбирают нижнюю ветку специально для того, чтобы на них было удобно смотреть. Теперь я прикрепила её примерно на уровне глаз.
Курт заметил.
— Состарилась?
— Хвост жалко.
Он протянул мне следующий шарик, целый, но почти прозрачный с одной стороны: краска облупилась. Я повернула его сохранившимся боком в комнату. Оказалось, ёлку можно нарядить очень красиво, если заранее решить, откуда на неё смотреть.
Мы разговаривали о пустяках. Кто из соседей переехал, кто женился, у кого родился ребёнок. Большую часть новостей Курт уже знал из маминых писем, но слушал так, словно слышал впервые. Я только теперь заметила, что он всегда это делал.
В полдень мама отправила нас за покупками. На улице было сыро; возле водосточной трубы держалась узкая полоска льда. Курт взял корзину, а мне вручил список.
— Ты читай. Если я забуду половину, меня опять обвинят в том, что я разговаривал.
У булочной пришлось подождать. Перед нами стояла женщина с мальчиком, который упорно стягивал варежку. Она надевала её обратно, он терпел несколько секунд и начинал снова. Курт смотрел на них, пока я пересчитывала мелочь.
— Что? — спросила я.
— Ничего.
Мальчик наконец освободил руку и немедленно спрятал её в карман материнского пальто. Курт улыбнулся.
На обратном пути он спросил о дипломе. Я начала с темы, но очень скоро перешла к тому, чего ещё не успела и где не могла получить нужных сведений. Курт слушал внимательно, иногда задавая вопрос. Мне нравилось, что с ним не приходится объяснять, зачем двигателю вообще нужен наддув; зато приходилось объяснять всё, что относилось именно к моей работе.
— Значит, летом заканчиваешь?
— Если защищусь.
— Я не спрашивал, собираешься ли ты проваливаться. Я спрашиваю, когда.
— Летом.
— Вот. Пиши заранее. Постараюсь приехать.
У меня сразу возникло желание возразить: дорога длинная, он работает, я ещё не знаю точной даты. Вместо этого я сказала:
— Я бы очень хотела.
Курт поправил корзину на руке.
— Тогда тем более пиши.
Он спросил, помогает ли мне тот молодой инженер, о котором я рассказывала в письме. Я ответила, что помогает, но иногда после его вопросов работы становится больше, чем до разговора.
— Это хороший признак?
— Не всегда приятный.
— Я про инженера.
— Хороший.
Курт посмотрел на меня, и я торопливо добавила:
— Он не делает вид, что знает всё. Если нужно, идёт проверять. И не сердится, когда я с ним не согласна.
— А часто не согласна?
— По-разному.
— Догадываюсь.
Я толкнула его локтем. Он покачнулся сильнее, чем требовалось, и прижал к себе корзину.
— Осторожнее. Здесь праздничный ужин.
***
Вечером отец зажёг свечи на ёлке. Сначала мы все молчали, хотя видели эту ёлку с утра и сами развесили на ней всё, что теперь блестело. Даже кривой ствол перестал бросаться в глаза.
Мама стояла рядом с отцом. Он посмотрел на неё, она поправила ему воротник — зачем, я не поняла: воротник лежал ровно.
Под ёлкой уже были подарки. Курт привёз маме тёплый платок. Она развернула его, сказала, что незачем было тратиться, и сразу накинула на плечи. Отцу досталась трубка, которую тот долго рассматривал, ощупывая чашечку большим пальцем.
Мой свёрток оказался плоским. В нём лежали карандаши разной твёрдости, хорошая резинка и маленькая записная книжка в плотной обложке.
— Сначала хотел купить большую, — сказал Курт. — Потом вспомнил, сколько ты носишь с собой.
Я провела пальцем по ровным краям карандашей.
— Откуда ты знаешь, какие нужны?
— Спросил. Продавец хотел продать мне ещё половину магазина, но тут я проявил твёрдость.
Я достала свой подарок ему — перчатки. Курт натянул одну, сжал кулак, расправил пальцы.
— Угадала.
Я обрадовалась больше, чем ожидала. В магазине мне несколько раз казалось, что они малы, потом — что велики. Я примеряла их на себя и пыталась вспомнить его руки.
Мама убрала упаковочную бумагу, оставив хорошие листы, а мы сели за стол. Сначала все ели. Потом Курт принялся рассказывать, как я маленькой требовала взять меня с собой всюду, куда он собирался, и особенно туда, куда меня не брали.
— Не всюду, — возразила я.
— Назови хоть одно место.
Я задумалась. Отец засмеялся раньше, чем я успела что-нибудь придумать.
— В школу, — сказала я наконец. — Пока сама не пошла, я туда не просилась.
— Ты просилась на дорогу до школы. Это считалось.
Мама вспомнила, как однажды нашла в кармане его куртки мою рукавицу. Курт объяснил, что я сама отдала её ему, потому что она мешала держаться за ветку.
— За какую ветку? — спросил отец.
Мы с братом переглянулись.
— Теперь уже неважно, папа.
— Очень даже важно.
Но он улыбался, и мама, кажется, всё знала ещё тогда.
Позже разговор зашёл о Берлине. Я спросила об Анне, Курт передал мне её привет и обещание написать. Потом назвал Вольфганга. Я наклонилась за чашкой, хотя пить не хотела.
Он рассказывал что-то общее, о знакомых, о вечере, на котором все собрались. Не говорил, что Вольфганг скучает, и не уверял, что прекрасно обходится без меня. За это я была ему благодарна.
Но всё равно увидела Вольфганга так ясно, словно он стоял в дверях: широкие плечи, светлые волосы, улыбка, от которой ещё летом у меня перехватывало дыхание. Захотелось узнать, с кем он теперь ходит по тем улицам, где мы бывали вместе.
Я не спросила. Курт поймал мой взгляд и продолжил рассказ, чуть отвернувшись к отцу.
Когда мама стала собирать тарелки, я поднялась помогать. Курт унёс блюда. На кухне он поставил их на стол и тихо спросил:
— Ты как?
— Хорошо.
Он подождал.
— Иногда не очень, — сказала я. — Но в основном хорошо.
— Я ему от тебя ничего не передаю.
— Знаю.
Курт кивнул и вернулся за остальной посудой.
***
Мы вышли во двор, когда свечи уже погасили. Курт надел новые перчатки. Я накинула пальто и сунула руки в карманы, уверенная, что ненадолго. Из кухни через занавеску падал свет. Было слышно, как мама передвигает стулья, а отец просит оставить до утра то, что она уже взялась убирать.
Курт дошёл до калитки, вернулся. Я стояла у стены.
— Ты хотел что-то сказать?
Он остановился рядом.
— Анна ждёт ребёнка.
Сначала я только смотрела на него. Потом улыбнулась и шагнула ближе.
— Курт…
Он обнял меня одной рукой, неловко, словно я поздравляла его с чем-то, в чём он ещё сам не разобрался.
— Давно знаешь?
— Недавно. Перед поездкой сказала.
— А мне ни слова.
— Она сама ещё не привыкла.
Я отступила, чтобы посмотреть ему в лицо.
— Ты рад?
Он отвёл глаза к освещённому окну.
— Сейчас — да. А сначала я, кажется, сказал всё не то.
Я молчала.
— Спросил, уверена ли она. Потом начал про жильё, деньги. Что нужно подумать. Она стояла передо мной, а я рассказывал, сколько у нас будет затруднений.
Он потёр большим пальцем шов на перчатке.
— Я ведь давно представлял, что у нас будет ребёнок. Только всё время потом. Когда-нибудь. А она говорит — и оказывается, уже.
Мне вспомнилось, как он смотрел на мальчика у булочной.
— Ты с ней потом поговорил?
— Поговорил. Сказал, что хочу жениться.
— А она?
— Спросила, только ли поэтому.
Я невольно кивнула. Анна вполне могла это спросить.
Курт повернулся ко мне.
— Я и до этого хотел.
— Ей так и сказал?
— Да.
— А дальше?
Он слабо улыбнулся.
— Ты хуже отца.
— Папа ещё не начал.
Курт выдохнул, и улыбка стала настоящей, но ненадолго.
Мы постояли молча. Между нами оставалось имя, которого он не произносил. Я знала, как Дитер относится к Анне. Знала и то, что сама она долго не торопилась решать окончательно. Спрашивать брата о том, что могло быть между ними, мне не хотелось. Анна доверяла мне; это не давало права рассказывать о ней всё, что я знала, даже Курту.
— Она согласилась? — спросила я.
— Сказала, что да. Но хочет, чтобы мы спокойно поговорили после моего возвращения. Без ссор и обещаний, которые даёшь, лишь бы тебя простили.
Он снял перчатку, потом снова надел.
— Я не знаю, как ей теперь показать, что не собираюсь передумывать.
— Вернуться, как обещал. И поговорить.
— Это я и сам понимаю.
— Тогда зачем спрашиваешь меня?
Он посмотрел на меня с таким знакомым выражением, что я не выдержала и засмеялась.
— Прости. Я тоже не знаю, как правильно.
Мы опять помолчали. Холод уже пробрался под воротник; я подняла плечи.
— Я бы только не откладывала всё до тех пор, пока будет идеально, — сказала я. — Если вы оба хотите пожениться.
— Хочу сначала найти нам жильё.
— Ты можешь искать. Но ей ведь нужно знать, что происходит. А не ждать, когда ты принесёшь готовый дом.
Курт кивнул не сразу.
— Да. Наверное.
Мне вдруг очень захотелось увидеть Анну, обнять её и услышать всё от неё самой. Прежде мы могли часами шептаться в её комнате, прерываясь на смех; сейчас мне казалось, что я не нахожу даже первых слов.
— Она хорошо себя чувствует?
— Устаёт. Говорит, всё время хочет спать.
Я кивнула, хотя ничего не понимала в том, как ей сейчас должно быть.
— Напишу ей завтра.
— Только не начинай со свадьбы, — попросил Курт. — Она решит, что я тебя подговорил.
— Я умею писать собственной подруге.
— Знаю. Поэтому и прошу.
Я толкнула его плечом. Он обнял меня за плечи и потянул к двери.
— Пойдём. Ты замёрзла.
— Родителям скажешь?
У самой двери он остановился.
— Скажу. Сам.
***
Мама вытирала чашку, когда Курт попросил её сесть. Она сразу поставила чашку на стол.
— Что случилось?
— Ничего плохого, — быстро сказал он.
Отец отложил газету.
Курт сел напротив них и повторил то, что только что сказал мне во дворе. В комнате стало тихо. Я осталась у буфета с полотенцем в руках; не знала, нужно ли уйти.
— И вы собираетесь пожениться? — спросил отец.
— Да. После возвращения всё обсудим.
— Что именно обсудите?
Курт посмотрел на меня, но я не улыбнулась.
— Когда. Где будем жить. Как всё устроить.
— Это следовало обсуждать раньше.
— Знаю, папа.
Отец хотел добавить что-то ещё, но мама положила ладонь на стол.
— Анна одна сейчас?
— С Вольфгангом.
— Ты ей написал, что доехал?
— Да.
Мама кивнула. Я видела, как она старается освоиться с новостью. В её лице сменилось несколько выражений; наконец она посмотрела на Курта внимательно, словно он только что вошёл с дороги и она ещё не успела его разглядеть.
— Значит, у нас будет внук, — сказала она.
— Или внучка, — ответил он.
Мама засмеялась и тут же прижала пальцы к губам. Курт поднялся, обнял её. Я положила полотенце, которое всё ещё держала, и отвернулась к окну, чтобы самой не заплакать без всякой причины.
Отец тоже встал.
— Когда определитесь с датой, сообщите заранее. Мне нужно договориться на работе.
Курт кивнул.
— Конечно.
— И не накануне.
— Папа, я сообщу.
После этого стало возможно говорить. Мама спросила, что Анна любит есть, хотя прекрасно это знала. Курт не помнил, сохранились ли у неё тёплые вещи с прошлого года. Я сказала, что напишу и спрошу сама. Отец принёс со своего стола карандаш и принялся что-то считать на обороте конверта.
— Мы пока у вас денег не просим, — сказал Курт.
— Я пока вам их не предлагаю. Я считаю.
Мама открыла буфет за чашками, потом закрыла.
— Мы ведь только что пили чай.
— Можно ещё, — сказал отец.
И мы снова сели за стол.
***
Утром я проснулась от голосов внизу. Курт разговаривал с отцом, мама иногда вставляла слово. Никто не шептал. За окном было светло; на краю стола лежала новая записная книжка.
Я раскрыла её. Хотела записать что-нибудь важное для диплома, но вспомнила, что все нужные вопросы остались в другой тетради. Написала только своё имя и адрес, чтобы книжку можно было вернуть, если потеряю, и спустилась завтракать.
Курт сидел на моём обычном месте. Я взяла его за плечо, собираясь согнать, но мама поставила тарелку с другой стороны стола.
— Сядь здесь. Не начинайте с утра.
Он подвинул мне хлеб. На большом пальце у него была старая небольшая царапина, которую вчера скрывали перчатки. Я посмотрела на неё и вдруг представила эту руку рядом с совсем маленькой детской рукой.
— Что? — спросил Курт.
— Ничего.
Теперь уже он посмотрел подозрительно, но я откусила хлеб и не стала объяснять.
После завтрака он забрался в шкаф в своей прежней комнате. Я пришла на шум. На полу лежали книги, коробка с фотографиями и несколько вещей, которых я не видела много лет.
— Ищу одну, — сказал он, показывая на фотографии. — Анна просила, где я маленький.
Я села рядом. Мы перебрали снимки: родители молодые, Курт в одежде, из которой явно вырос, я с таким сердитым лицом, будто фотографирование было наказанием. Нашлась карточка, где мы стояли вдвоём. Курт держал меня за руку, я смотрела куда-то в сторону и тянула его за собой.
— Вот, — сказал он. — Документальное подтверждение.
— Чего?
— Что мной всегда командовали.
Я забрала снимок, рассмотрела и положила ему на колено.
— Эту возьми.
Он спрятал карточку в книгу, чтобы не помялась. Остальные мы долго укладывали обратно: всякий раз находилось что-нибудь ещё, что нужно было показать друг другу.
Позднее мама позвала нас обедать. Курт поднялся первым и подал мне руку. Я опёрлась на неё, потому что отсидела ногу, и мы пошли вниз, не закрыв шкаф.
Глава 28
Телеграмма
Штутгарт — Берлин, январь 1934 года
Тринадцатого января я сидела у себя над расчётом привода нагнетателя. На листе не сходился результат. Я уже проверила умножение и собиралась вернуться к исходным величинам, когда мама позвала меня снизу.
— Грета!
Карандаш я положила поперёк строки, чтобы не потерять место.
Она стояла у кухонного стола. Дверь в прихожую была открыта, оттуда тянуло холодом. В руке мама держала телеграмму.
Я взяла её. Бумага оказалась влажной там, где её сжимали пальцы.
«Курт погиб сегодня при аварии самолёта в Штаакене. Приезжайте. Анна».
Я прочла ещё раз. Потом посмотрела на маму, ожидая от неё объяснения, хотя объяснять предстояло мне.
— Это Анна, — сказала я.
Мама кивнула.
— Я вижу.
Мы продолжали стоять. Я не понимала, почему дверь открыта. Пошла и закрыла её, вернулась. Мама всё ещё смотрела на мои руки.
— Дай.
Я отдала телеграмму. Она разгладила её на столе.
— Нужно папе сказать, — произнесла я.
Мама села. Стул отъехал слишком далеко, и я успела придержать её за плечо. Она подняла на меня глаза.
— Он ведь только был дома.
Я видела Курта у ёлки, с новой перчаткой на руке. Он сжимал кулак, проверяя, удобно ли. Я знала, что это было на Рождество, но сейчас казалось — вчера.
За отцом послали. Пока его ждали, я несколько раз поднималась наверх и спускалась обратно: хотела взять вещи, но всякий раз оказывалось, что забыла, зачем пришла. В конце концов достала чемодан и поставила раскрытым на кровать.
Отец вошёл быстро, не снимая шапки. Посмотрел на маму, затем на меня.
— Что?
Я протянула бумагу.
Он прочёл стоя. Долго не двигался, потом снял шапку и положил рядом с телеграммой. Волосы над лбом были примяты.
Мама заговорила первой. Я не разобрала слов. Отец опустился возле неё на корточки и обнял, прижав лицо к её плечу.
Я вышла из кухни. Постояла в прихожей и вернулась, потому что не знала, где ещё быть.
***
Мы уехали вечером. Соседка помогла маме собрать вещи и принесла еду в дорогу. Отец проверил деньги и документы. Я написала фрау Майер короткую записку, попросила передать её на завод и оставила берлинский адрес.
В комнате всё было как утром. Карандаш лежал поперёк строки. Я убрала его в коробку и закрыла тетрадь: почему-то было невыносимо оставить незаконченный расчёт на виду.
До вокзала мама держалась за отца. В вагоне села у окна, хотя там дуло. Я предложила поменяться. Она покачала головой.
Поезд тронулся. Люди напротив устраивали багаж, кто-то попросил подвинуть сумку. Я послушно подняла её и поставила себе под ноги.
Позже отец развернул бутерброды. Мы отказались. Он тоже не стал есть и завернул обратно, тщательно загнув бумагу по прежним складкам.
Ночью мама ненадолго задремала. Голова её качнулась, и отец подставил плечо. Я смотрела в тёмное стекло на отражение их лиц. Мне хотелось, чтобы поезд остановился раньше Берлина, где-нибудь, где ещё не нужно было выходить.
К утру затекли ноги. Я прошла по коридору и услышала, как в соседнем купе смеются. Сначала рассердилась, потом почувствовала стыд: они ничего не знали.
Вольфганг встретил нас на платформе. Он был без шапки; я заметила это прежде, чем увидела его лицо. Взял у отца чемодан и сказал, что машина ждёт.
— Анна дома? — спросила мама.
— Да.
Он посмотрел на меня, открыл рот, но ничего не произнёс. Я коснулась его рукава, и мы пошли за родителями.
***
Анна стояла в дверях комнаты. Я обняла её, не успев снять пальто. Она прижалась ко мне и вдруг начала часто дышать, будто бежала. Я держала её за спину, пока она не смогла отстраниться.
Мама подошла следом. Анна сразу заплакала.
— Простите…
Мама покачала головой и обняла её. Они долго стояли посреди комнаты. Отец отвернулся к окну.
Вещи Курта были здесь. Шарф на крючке, книга на столике возле дивана. Из книги выступал край фотографии, которую он забрал из дома. Я узнала оборотную сторону: в углу мама когда-то поставила дату.
Я не стала вытаскивать карточку.
Анна усадила родителей, сказала, где они будут спать. Говорила слишком быстро и всё время поправляла покрывало на диване. Вольфганг забрал у неё чашки.
— Я сам. Сядь.
Она села рядом со мной.
— Мы собирались смотреть квартиру, — сказала она тихо. — Вчера.
Я повернулась к ней.
— Он говорил мне на Рождество.
— Я знаю. Рассказал, что вы разговаривали. Сказал, что ты велела не ждать готового дома.
Она попыталась улыбнуться, но губы задрожали.
— Мы ещё спорили из-за этой квартиры. До аэродрома далеко. Я сказала, что он снова будет уходить затемно.
Я взяла её за руку. Она посмотрела на наши пальцы.
— Последнее, что я ему сказала: не забудь вернуться вовремя.
Я придвинулась ближе. Сказать «он знал, что ты любишь его» было бы легко, но я не знала, как это поможет ей сейчас. Мы сидели молча, пока Вольфганг не принёс чай.
***
Дитер пришёл позже. Остановился в прихожей, увидев отца, и не сразу снял пальто.
— Я готовил машину, — сказал он.
Отец смотрел на него.
— Что произошло?
Дитер провёл ладонью по лицу.
— После взлёта двигатель стал работать с перебоями. Потом звук пропал. Он начал разворот…
Голос у него сорвался. Вольфганг взял пальто, которое Дитер так и держал за воротник, и повесил на крючок.
— Сядь сначала.
Дитер сел у самой двери, на край стула. Я принесла воду. Он взял стакан двумя руками, но не пил.
— Я должен был заметить, — сказал он. — Должен был что-нибудь заметить.
— Что? — спросила я.
Он поднял голову.
— Не знаю.
От этого ответа мне стало страшнее, чем от всех предыдущих слов.
На следующий день я снова спросила о самолёте. Мы с Вольфгангом были на кухне; он резал хлеб и никак не мог отрезать ровный ломоть.
— Ты сам видел?
— Нет. Приехал после.
— А Дитер?
— Он был на аэродроме.
Я спросила о высоте, скорости, о том, куда Курт поворачивал. Вольфганг положил нож.
— Грета, я не знаю. Мне пересказывают, я пересказываю тебе. Там разбираются.
Мне хотелось потребовать, чтобы он узнал. Чтобы кто-нибудь принёс подробную схему, протокол, перечень проверок. Не могло же всё закончиться словами «звук пропал».
— Мотор на земле работал? — спросила я.
— Дитер говорит, работал.
— Курт сам проверял?
— Я не знаю.
Я замолчала. В бюро такой ответ означал, что вопрос нужно оставить открытым. Здесь он невыносимо раздражал: мне казалось, что от меня что-то скрывают, потому что иначе непременно нашлись бы точные слова.
Вольфганг налил мне чай. Я не поблагодарила и только потом заметила, что всё это время он тоже едва держится.
— Прости.
Он покачал головой.
— Я сам спрашивал.
Мы посидели рядом. Я знала его руки, привычку поворачивать чашку ручкой к себе, знала, как он щурится, когда не выспался. Эта знакомость немного помогала. Говорить о нас не хотелось ни ему, ни мне.
***
Шестнадцатого января Курта похоронили.
Отец занимался тем, что требовало подписей и ответов. Каждый раз, когда у него спрашивали имя сына, он произносил его полностью. Мама почти не говорила.
Гроб был закрыт. Мне хотелось прикоснуться к Курту, хотя бы увидеть руку, но передо мной было дерево, тёмная гладкая поверхность. Я положила на неё ладонь и сразу убрала.
На кладбище мама держалась за мой локоть. Когда начали опускать гроб, она подалась вперёд. Я обхватила её, отец подхватил с другой стороны.
Анна стояла между Вольфгангом и Дитером. Шарф сполз с её плеча. Дитер поправил его; она, кажется, не заметила.
Я слышала слова, но не могла удержать в голове ни одного предложения. Запомнились мокрый край пальто, земля на чьём-то ботинке и то, как долго человек перед нами снимал перчатку, прежде чем пожать отцу руку.
После похорон все хотели помочь. Нужно было отвечать, благодарить, запоминать, кто оставил адрес. Я делала это, пока не услышала собственный голос: вежливый, почти обычный.
Вечером, оставшись одна, я достала новую записную книжку. Открыла на первой странице, где стояли мои имя и адрес. Курт выбирал её для меня в магазине, разговаривал с продавцом, отказался покупать большую. Я вдруг увидела всё это — то, чего сама не видела, — и заплакала так, что пришлось сесть на пол возле кровати.
***
Через день Анна попросила меня остаться у неё в комнате. Она сидела на постели, подложив под спину подушку. На стуле лежали чёрное платье и чулки, аккуратно сложенные пополам.
— Дитер снова предложил мне выйти за него.
Я посмотрела на неё.
— Сейчас?
— Он не требует сейчас. Сказал, что предложение остаётся.
Я села на край постели. Мне захотелось рассердиться на него за то, что он произнёс это так скоро. Одновременно я почувствовала облегчение и возненавидела себя за него.
— А ты?
Анна провела рукой по покрывалу.
— Я боюсь, что соглашусь от страха.
Я кивнула. Она продолжила:
— И ещё боюсь, что откажусь, чтобы никто не сказал, будто я только и ждала. А потом буду жалеть.
Мы помолчали. Из кухни донёсся стук посуды.
— Ты его любишь? — спросила я.
Она долго не отвечала.
— Я любила Дитера и раньше, Грета. Ты знаешь.
Я знала, но услышать это сейчас было трудно.
— Мне с ним хорошо. Было хорошо и раньше. Только я всё думала, что настоящая моя жизнь начнётся с Куртом…
Анна закрыла лицо руками. Я придвинулась, обняла её за плечи. Она не сразу позволила себя обнять.
— Курт ведь хотел жениться, — сказала я.
— Хотел. Мы собирались. Я не говорю, что он меня бросил.
Она отняла руки от лица.
— Мне от этого ещё хуже. У нас наконец начало получаться.
Я смотрела на её живот. Под свободной блузкой почти ничего не было видно. На Рождество мама сказала «внук», и с тех пор я представляла ребёнка только так, будто уже знала его.
— Я очень хочу, чтобы он был от Курта, — прошептала Анна.
Я подняла глаза.
Она не отвела взгляда, хотя, наверное, ей было легче отвернуться.
— Дитер знает, — сказала она. — Я ничего от него не скрывала.
В комнате было тихо. Мне захотелось спросить о датах, пересчитать недели. Я почти открыла рот и остановилась. Такого ответа, после которого всё стало бы несомненным, у неё не было.
Я взяла её ладонь. Она сжала мои пальцы так сильно, что стало больно.
— Я не знаю, что мне делать.
— Ты можешь пока остаться здесь. Мы будем помогать. Мама уже думает, что тебе привезти.
— Я знаю. И Вольфганг поможет. Но я не хочу выходить за Дитера только потому, что мне нужен кто-нибудь вместо Курта.
— Тогда скажи ему это.
Она устало покачала головой.
— Я всё время ему говорю. А он говорит, что не собирается быть вместо.
Я подумала о Дитере в прихожей, о стакане, который он держал обеими руками.
— Если ты хочешь быть с ним, — сказала я, — я не стану считать, сколько прошло дней.
Анна закрыла глаза.
— А твоя мама?
— Я поговорю с ней. Но ответить за неё не могу.
— Ты сама не будешь думать, что я предала Курта?
Мне хотелось сразу сказать «нет», чтобы ей стало легче. Вместо этого я сказала:
— Мне больно. Но я не хочу, чтобы ты отказывалась от него ради меня.
Она обняла меня, и мы долго сидели, прижавшись друг к другу.
***
С Дитером я поговорила на следующий день. Он принёс покупки и собирался уходить; я попросила задержаться.
— Анна мне сказала.
Он поставил пустую сумку на стул.
— Я её не тороплю.
— Знаю.
Он ждал. Я пыталась подобрать слова, которые не звучали бы как допрос.
— Сейчас ей очень страшно. И тебе тоже. Ты уверен, что хочешь именно жениться?
Дитер посмотрел на меня устало.
— Я хотел до того, как погиб Курт.
Я опустила глаза.
— Прости.
— Не за что.
Он потянулся за сумкой, но снова оставил её.
— Я знаю про ребёнка. Всё, что она сама знает. Мне не нужно, чтобы она придумывала другой ответ.
— А если она будет говорить о Курте?
— Она и сейчас говорит.
— Потом тоже.
Он кивнул.
— Я понимаю.
Я не знала, понимает ли он. Но требовать обещания, что ему никогда не станет больно или обидно, было бы нечестно.
— Не проси её забыть, — сказала я.
Дитер посмотрел мимо меня, на дверь Анниной комнаты.
— Я сам не могу.
Вечером Анна сказала, что согласится. Она уже поговорила с Вольфгангом и хотела сама сказать моим родителям.
Мама выслушала её молча. Отец сидел рядом, положив руки на колени.
— Я не перестану любить Курта, — сказала Анна.
Мама вздрогнула, услышав имя. Потом потянулась к ней.
— И не надо.
Анна опустилась возле её стула. Мама погладила её по волосам, так же, как гладила меня в детстве.
Отец вышел из комнаты. Позже я нашла его у окна в коридоре. Он долго молчал, потом спросил:
— Она сама решила?
— Да.
Он кивнул. Я осталась рядом, пока он не повернулся, чтобы идти обратно.
***
Бумаги собирали несколько дней. Родители Дитера помогали с документами и хлопотами. Чтобы не ждать обычного оглашения, потребовались отдельное ходатайство и разрешение; я только тогда поняла, что нельзя просто выбрать утро и прийти расписаться.
Анна иногда спрашивала, не безумие ли всё это. Однажды сказала, что хочет перенести. Дитер ответил, что перенесут. На следующее утро она сама достала бумаги и пошла с ним.
Они поженились двадцать третьего января.
Свидетелями были Вольфганг и отец Дитера. Его мать приехала тоже. Мы с мамой стояли чуть поодаль; мой отец остался дома. Он сказал, что не может сегодня, и никто не стал уговаривать.
На Анне было простое тёмное платье. Перед тем как войти, она попросила меня поправить воротник. Я застегнула маленькую пуговицу, которую она пропустила.
— Так хорошо?
Она кивнула.
Когда её спросили, согласна ли она, Анна ответила не сразу. Дитер повернул голову. Она посмотрела на него и сказала «да».
Потом они подписывали бумаги. Я следила за её рукой. Ещё совсем недавно представляла эту руку рядом с рукой Курта и сейчас не могла перестать видеть их обоих.
На улице мать Дитера поцеловала Анну. Вольфганг пожал ему руку. Я обняла подругу и почувствовала, как напряжены её плечи.
— Спасибо, что пришла, — сказала она.
Я хотела ответить, но только кивнула.
Дома нас ждал отец. Поднялся навстречу, подошёл к Дитеру и протянул руку. Несколько секунд они стояли так, не говоря ничего.
Торжества не было. Мы поели вместе; мама спросила, хватит ли чашек. Дитер помог убрать со стола. Анна сидела у окна, и время от времени он смотрел на неё, словно всё ещё не верил, что может подойти просто так.
Я тоже смотрела на него. И вдруг подумала о самолёте.
Мысль возникла целиком, без всякого предупреждения: он готовил машину Курта, теперь он женат на Анне.
Мне стало дурно. Я отвела глаза и принялась складывать салфетки.
Я не знала причины аварии. Не видела самолёта, не читала заключения. У меня были два события, между которыми лежала смерть брата, и этого оказалось достаточно, чтобы на мгновение связать их самым страшным образом.
Я заставила себя вспомнить Дитера у двери, его дрожащие руки. Но и они ничего не доказывали. От этой мысли стало ещё хуже.
Никому я ничего не сказала. В тот вечер я не смогла ни поверить своему подозрению, ни совсем от него избавиться.
***
В Штутгарт мы вернулись в конце января.
Мама вошла в дом первой и остановилась у порога кухни. Отец поставил чемоданы, снял пальто. Я пошла за водой для чайника. Всё это мы уже делали после других поездок, и привычный порядок помогал, пока не приходилось заговорить.
Наверху меня ждала закрытая тетрадь. Я села за стол, открыла её и нашла строку, на которой остановилась тринадцатого января.
Нужно было проверить исходные величины.
Я смотрела на них долго. Потом заметила ошибку: перенесла число не из той графы. Такое маленькое, ясное дело, которое можно было исправить одним движением карандаша.
Я исправила. Следующая строка оставалась незаконченной.
В дверь постучал отец.
— Мама зовёт пить чай.
— Сейчас.
Он задержался на пороге, будто хотел спросить ещё что-то. Я закрыла тетрадь и поднялась.
— Пойдём вместе, папа.
Глава 29
Смерти назло
Штутгарт, начало февраля 1934 года
В первый день после возвращения фрау Майер показала мне, какие дела ещё ждут ответа, а какие уже закончены. На моей машинке лежал чехол. Я сняла его, сложила и некоторое время не могла вспомнить, куда обычно убирала.
— Нижний ящик, — сказала она.
Я посмотрела на неё.
— Вы всегда туда кладёте.
В бюро старались не оставлять меня без дела и не давать слишком многого. Иногда это получалось так заметно, что хотелось попросить всех перестать. Иногда я была благодарна и не знала, как сказать об этом.
Эрих принёс лист с вопросами по проекту. Я посмотрела на дату: он составил его ещё до нашего отъезда в Берлин.
— Это можно отложить, — сказал он.
— Не нужно.
— Я не спрашиваю, когда вы ответите. Просто чтобы лист не потерялся.
Он положил его на край стола. Я подождала, пока он уйдёт, и начала читать. Первый вопрос поняла сразу, второй пришлось перечитать несколько раз. Ничего трудного в нём не было; я просто всякий раз теряла начало, не успев дойти до конца.
Дома стало тихо в те часы, когда прежде кто-нибудь непременно разговаривал. Отец уходил на работу, возвращался, спрашивал о том, что нужно купить. Мама отвечала. Если требовалось, они могли довольно долго обсуждать обыкновенное дело — уголь, починку крана, письмо родственникам. Потом разговор кончался, и никто не начинал нового.
Я брала с собой на завод больше книг, чем могла прочесть. Тяжёлая сумка хотя бы объясняла, почему я медленно иду.
***
В понедельник пятого февраля Штайнер подошёл ко мне сам.
— Вы можете выйти на минуту?
Я поднялась. В коридоре он остановился возле окна и некоторое время смотрел на подоконник.
— Из Швейцарии пришло известие. Погибла фрау Караччола.
Я ждала, что он продолжит. Он молчал.
— Шарлотта?
— Да. Лавина.
Я посмотрела на дверь бюро. За стеклом прошёл человек с рулоном бумаги. Ничего не произошло: шаги приближались, затем удалились, где-то закрыли шкаф.
— Её нашли?
Штайнер кивнул.
— Она погибла, Грета.
Он назвал меня по имени без обычного обращения. Я заметила это и сразу рассердилась на себя за то, что замечаю такие вещи.
— А Руди?
— Жив. Остального пока не знаю.
Мне хотелось спросить, кто сообщил, откуда, нельзя ли проверить. После телеграммы Анны я уже знала, что будет дальше, если начать: одни и те же слова, повторённые немного иначе, и ни одного, которое можно принять.
Штайнер принёс стул из соседней комнаты. Я села, хотя не собиралась.
Вспомнилась Шарлотта у кухонного шкафа, выбирающая полотенца. Она ещё не сказала, что пойдёт купаться, но уже достала два. Потом её лицо, когда холодная вода коснулась плеч, смех и гребень, который она протянула мне на берегу.
Я уткнулась ладонями в колени.
— Она хотела на лыжах покататься.
Штайнер стоял рядом, не отвечая.
— Мы ещё говорили об этом.
— Помню.
Ни он, ни я не могли придумать, что сказать после этого.
***
К вечеру я уже несколько раз услышала: «жена Караччолы». Кто-то знал её, кто-то видел только на фотографиях. Для большинства это была прежде всего беда Руди.
Я понимала. Но всякий раз хотелось добавить, что её звали Шарлотта, что у неё были собственные письма и дела, что она долго подбирала нитки к перчатке и любила шоколад, который не нужно было делить на всех.
Я никого не поправляла.
Перед уходом вышла во двор покурить. Курить я начала ещё в Берлине. Сначала попросила сигарету, потом купила пачку. У меня так и не получалось обращаться с ней привычно: бумага прилипала к губам, дым заставлял кашлять. Я стояла в стороне, пока сигарета горела, и можно было не объяснять, почему я здесь одна.
В тот вечер я почти сразу погасила её. Во рту осталась горечь. Я некоторое время держала окурок, не зная, куда деть, пока не заметила жестянку возле двери.
На улице было уже темно. Трамвай подошёл, когда я ещё переходила дорогу, и я побежала. Успела, ухватилась за поручень, села. Сердце сильно билось. Мне стало стыдно за то, с каким усердием я спешила на трамвай, словно ожидание следующего было настоящей неприятностью.
Потом я подумала, что утром всё равно придётся ехать снова.
Дома рассказала о Шарлотте. Мама слушала стоя, с чашкой в руках. Когда я закончила, поставила её на стол.
— Та, у которой вы были?
Я кивнула.
— Молодая ведь.
Отец придвинул мне стул. Я села рядом с ним и некоторое время смотрела, как мама наливает чай в чашку, которую только что держала пустой.
— Напишу ему, — сказала я.
— Напиши, — ответил отец.
Он не спросил, что можно написать человеку после такого. Я была ему за это благодарна.
***
У меня сохранилось письмо Шарлотты. Она ответила на моё осеннее, сначала извинилась, что долго собиралась, потом рассказала о совершенно обыкновенных вещах. Руди сердился на погоду. В доме потерялся ключ. Кофе, который прежде им нравился, оказался хуже прежнего, хотя продавец уверял, что ничего не изменилось.
В конце она спросила, выбрала ли я подарок маме к Рождеству. Я тогда ответила. Теперь зачем-то проверила дату на её письме, словно могла ошибиться и всё ещё оставалась возможность написать ещё один ответ.
Я прочла письмо дважды. На второй раз остановилась посреди фразы: хорошо помнила, как она произнесла бы эти слова.
Почтовую бумагу достала из того же ящика.
«Дорогой Руди!»
Дальше долго ничего не получалось. Я начала с того, что знаю о его потере, и сразу зачеркнула. Он знал о ней несравнимо больше меня.
Потом написала про Курта. Несколько строк вышло легко, почти слишком легко. Я прочла их и испугалась, что воспользуюсь письмом, чтобы рассказать только о себе.
Лист остался лежать на столе. Я легла, не раздеваясь, и закрыла глаза.
Мне снилось, что я еду по трассе. Я не узнавала её: впереди был поворот, и за ним ничего не было видно. Руль дрожал в руках. Я знала, что ведёт Караччола, но смотрела из его места и сама чувствовала тяжесть руля, натяжение кожи на пальцах.
Пошёл дождь. Капли появлялись на стекле очков, дорога блестела. Я старалась увидеть край поворота, и одновременно почему-то знала, что машина пройдёт. Во сне мне не приходилось учиться тому, чего я ещё не умела.
Потом была прямая. Двигатель работал ровно, на ограждении стояли люди. Я искала среди них Курта, собиралась махнуть ему после финиша. Он должен был увидеть, что у меня получилось.
Я проснулась от собственного движения: рука соскользнула с одеяла. В комнате горела лампа. Сквозь дверь было слышно, как отец поднимается по лестнице.
Он остановился у моей комнаты, прислушался, затем пошёл дальше.
Я села. Несколько секунд ещё держалось нелепое желание рассказать Курту о машине из сна. Потом оно исчезло, и я заплакала.
Письмо на столе никуда не делось.
***
«Дорогой Руди!
Сегодня я узнала о Шарлотте. Начала писать и долго не могла продолжить. Мне всё казалось, что нужно найти слова, от которых Вам станет хоть немного легче. Я таких слов не знаю.
Тринадцатого января погиб мой брат Курт. Он был лётчиком. Когда я вернулась домой из Берлина, нашла расчёт, который оставила в то утро. Не прошло и месяца, а лист показался мне чужим: его писала девушка, у которой ещё был брат. Я помню, о чём тогда думала, и не могу вспомнить, каково это — не знать.
Я рассказываю Вам об этом не потому, что наши несчастья одинаковые. Я только знаю, как иногда трудно выдержать даже самые добрые слова.
Вы были женаты на Шарлотте много лет, а я побыла у Вас всего несколько дней. И всё равно после возвращения собиралась рассказать ей о многом. Не только об учёбе и машинах. Она спросила, почему мне нравится один писатель, а я ответила, что пока не умею объяснить. Я всё ещё собиралась объяснить.
В тот день у озера она помогла мне застегнуть платье. У меня замёрзли руки, у неё тоже, но с чужими пуговицами мы справились быстрее. Потом сидели на камне и грелись. Когда я теперь вспоминаю нашу поездку, сначала вижу её там и только потом Ваш стол с чертежами.
Она просила писать и ей, отдельно. Я была очень счастлива, что мы подружились.
Мне хочется рассказать Вам ещё какую-нибудь подробность, которой Вы не знаете. Но я не могу сейчас отделить то, что видела, от того, что Вы, наверное, видели сотни раз: как она приглаживает волосы, складывает обёртку, выслушивает, прежде чем ответить. Если когда-нибудь захотите услышать о тех двух днях от меня, я расскажу всё, что помню.
Сегодня мне приснилась гонка. Во сне я знала, что за рулём Вы, а дорогу видела сама. Это было так ясно, как будто я действительно там побывала. Машина слушалась. Я хотела, чтобы Курт увидел её на финише, и забыла, что его нет.
Проснувшись, я подумала: как же мне хочется, чтобы Вы снова поехали. Чтобы у нас получилась машина, на которой Вы сможете победить. Я даже написала: мы должны победить ради них.
Потом убрала эту строчку. Мне было бы тяжело, если бы кто-нибудь сказал, что ради Курта я обязана защитить диплом без единой ошибки. Я и без того каждый день боюсь сделать что-то не так.
Но я хочу закончить. Хочу научиться проектировать машины. Хочу однажды стоять у трассы и знать, что хотя бы одна нужная деталь появилась там благодаря моей работе. Курт этого хотел для меня. Теперь мне нужно самой помнить, что этого хотела и я.
Когда думаю о будущем, мне то кажется, что его совсем не осталось, то вдруг хочется чего-нибудь самого обыкновенного. Сегодня я бежала на трамвай. Дома проголодалась. Взяла хлеб и на секунду обрадовалась, что он свежий, а потом подумала, как я вообще могу этому радоваться.
У меня пока нет ответа. Я только не хочу отказываться от всего, что ещё могу сделать. И очень хочу, чтобы однажды мы опять разговаривали о машине: где Вам тесно, до чего неудобно дотянуться, что нужно изменить. Я запомнила, как Вы сказали мне: записать нужно всё движение руки, а не один зазор. С тех пор часто вспоминаю об этом за чертежом.
Сейчас я не прошу Вас ни о гонках, ни о работе. Просто хочу, чтобы Вы знали: в Штутгарте есть человек, который помнит Шарлотту и будет рад получить от Вас письмо. Не обязательно отвечать на это. Можно написать потом о чём угодно.
Ваша Грета».
***
Я дочитала и отложила перо. В комнате было холодно; у меня замёрзли ступни. Снизу донёсся звук закрываемой двери. Отец, должно быть, проверил, заперта ли она на ночь.
Письмо оказалось длиннее, чем я собиралась. Я перечитала его ещё раз, убрала два повторения и переписала начисто. Про сигареты рассказывать не стала. Про Анну и Дитера — тоже. Их жизнь не принадлежала мне только потому, что в ней был мой брат.
На черновом листе осталось: «Мы должны победить ради них». Чуть ниже, отдельно, я написала два слова: «Смерти назло».
Черновик я сложила отдельно и убрала в тетрадь с расчётами.
Заклеивать конверт сразу не решилась. Положила сверху книгу, чтобы он не соскользнул, и пошла умываться.
Утром прочитала снова. Мне захотелось вычеркнуть почти всё: сон, трамвай, хлеб. Оставить несколько приличных строк, которые не могли бы никого смутить.
Вместо этого я убрала листы в конверт и заклеила.
***
На заводе попросила фрау Майер уточнить, куда сейчас лучше отправить письмо Караччоле. Она записала адрес, затем посмотрела на конверт.
— Это пойдёт отдельно?
— Да. Личное.
Я забрала его и в обед отнесла на почту. Опустив в ящик, ещё немного постояла рядом. Теперь письмо было отправлено, а мне нужно было возвращаться.
У стола ждал Эрих. Я увидела папку в его руках и прежде всего испугалась, что снова не смогу сосредоточиться.
— Штайнер спрашивал, хотите ли вы посмотреть нагнетатель в мастерской. Его разобрали, скоро начнут собирать.
— Когда?
— Сейчас, если можете.
Я отложила сумку.
По дороге он спросил, написала ли я Руди. Я кивнула.
— Отправила сегодня.
— Хорошо.
Мне хотелось рассказать ему, как трудно было решиться, но я только спросила, не знает ли он чего-нибудь ещё. Он покачал головой. Мы пошли дальше молча.
В мастерской было шумно. На верстаке лежали детали, разложенные в определённом порядке; возле одной стояла жестянка с крепежом. Штайнер уже разговаривал с мастером и повернулся, когда мы подошли.
— Вот. Пока открыт, посмотрите.
Я наклонилась над корпусом. То, что на чертеже приходилось представлять, лежало передо мной: стенки, обработанные поверхности, места под подшипники. У одного отверстия сохранился след инструмента. Я провела по нему пальцем и отдёрнула руку, заметив, что мастер смотрит.
— Осторожнее с кромкой, — сказал он.
Я кивнула, достала книжку. На первой странице были моё имя и адрес. Перевернула.
Эрих подвинулся, освобождая свет. Я начала рисовать разрез, остановилась, посмотрела на деталь ещё раз. Первый набросок вышел неверным: я слишком уменьшила расстояние до фланца. Пришлось зачеркнуть и начать рядом.
Штайнер объяснял что-то мастеру. Я слушала, стараясь успеть за разговором. Не всё было понятно, но теперь я хотя бы знала, где именно перестала понимать.
— Можно ещё раз? — попросила я.
Они остановились. Штайнер повернул корпус, показывая нужное место.
Я смотрела на его руки и думала, что вечером дома опять будет тяжело. Что я ещё не написала Анне. Что на письмо из Швейцарии теперь не нужно ждать ответа от Шарлотты.
Потом мастер попросил держать крышку, пока он показывает, как она садится. Я положила книжку, взялась обеими руками и почувствовала вес металла.
— Так?
— Чуть выше. Да, теперь держите.
Я держала.
Глава 30
Сны о серебре
Штутгарт, февраль — март 1934 года
— На холодную он у нас замечательный, — сказал Ганс. — Надо запретить ему нагреваться.
Штайнер стоял у открытой форточки и выбивал трубку в жестянку из-под печенья. Я пришла за его подписью и осталась в дверях: в курилке обсуждали нагнетатель.
— Или перестать сравнивать разные условия, — отозвался один из мотористов.
— Их привели к одинаковым.
— Значит, неправильно привели.
Ганс заметил папку у меня под мышкой.
— Вот сейчас фройляйн Шмидт скажет, что у неё в расчёте всё сходится.
— Не всё.
— Уже лучше.
Он подвинул мне стул. На подоконнике лежала раскрытая пачка сигарет; я взяла одну, но Штайнер протянул руку за папкой, и сигарету пришлось положить обратно.
С тех пор как я вернулась из Берлина, мне всё чаще хотелось закурить именно тогда, когда нужно было чего-нибудь ждать. Ответа. Трамвая. Пока чужой взгляд остановится на последней строке. Я начинала замечать эту привычку и не любила её.
Штайнер подписал лист.
— Это Майер. Второй экземпляр оставьте у меня.
Я не встала.
— А что с нагнетателем?
Он посмотрел на часы, потом на Ганса.
— Покажите ей.
Ганс разложил протокол на свободном краю стола. После прогрева опытный агрегат подавал меньше воздуха, чем ожидали. Одной поправкой на температуру у входа разницу объяснить не удавалось. Проверили измерительные приборы, соединения стенда, повторили несколько режимов. Результат возвращался.
Я провела пальцем вдоль строк, не касаясь бумаги.
— Эти два прогона после одной сборки?
— Да.
— А этот?
— После замены прокладки. Первые минуты лучше, потом опять.
— Где меняли?
Ганс перевернул лист и набросал корпус с выходной полостью. Я сразу узнала место: похожую крышку мы снимали в мастерской.
— Саму крышку проверяли?
— И крышку, и плоскость. Ещё до того, как вы спросили, — сказал моторист.
Я покраснела.
— Я не думаю, что вы забыли.
— А звучит именно так.
Штайнер убрал кисет в карман.
— Фройляйн Шмидт ещё не закончила вопрос.
Я посмотрела на схему. Теперь было особенно неприятно сказать что-нибудь глупое.
— Проверяли в разобранном виде. А стык после прогрева?
— Подозреваете наружную утечку?
— Не знаю. Просто после новой прокладки что-то меняется.
Моторист потянул к себе протокол.
— Может меняться и после повторной затяжки.
— Может, — согласилась я.
Он ещё раз посмотрел на две строки, которые я сравнивала, и уже без раздражения спросил:
— Завтра у вас занятия?
— До полудня.
— После приходите. Заодно увидите, сколько времени уходит на одно «проверяли».
***
Утром я едва не пропустила нужную остановку. В тетради лежал клочок бумаги с рисунком Ганса, и вместо предстоящего занятия я думала о крышке.
В чертёжном зале пришлось отложить его. Профессор Келлер вернул мне расчёт привода с замечаниями; одно из них означало, что нужно переделать довольно большой кусок работы. Я уже собиралась объяснить, почему выбрала такое допущение, но, начав объяснять, сама услышала, чего в нём не хватало.
— Вот это и напишите, — сказал профессор. — И проверьте, насколько меняется результат.
До завода я добралась позже, чем рассчитывала.
В испытательном помещении было шумно и жарко. Моторист махнул мне из-за ограждения, показывая, где встать. На столе возле него лежали бланки, часы и два хорошо отточенных карандаша.
Здесь нагнетатель приводили отдельно и испытывали на воздухе. Это была ещё не работа в составе двигателя, с его трубопроводами и топливной смесью. Мне объяснили, какие выводы можно будет сделать, а какие останутся за пределами опыта.
Я записывала показания. В одном месте перепутала строку и потянулась за резинкой, лежавшей возле моего эскиза.
— Не надо, — сказал моторист.
Я уже отдёрнула руку.
— Знаю. Зачеркнуть, чтобы было видно.
— Тогда зачем взяли?
Я посмотрела на резинку и положила её подальше.
Когда прогон закончился, механизм остановили. Я шагнула к стенду, но механик придержал меня за рукав.
— Подождите. Там ещё давление.
Он дождался, пока стрелка опустится, и только потом подошёл к агрегату. Движения у него были медленные, без той суеты, которая всё время возникала у меня от желания скорее узнать ответ.
После осмотра стык проверили отдельно, подавая воздух от регулируемой линии. На остывшем узле мыльная плёнка оставалась почти неподвижной. На прогретом, возле середины длинной стороны крышки, вырос пузырь. Лопнул. На его месте начал собираться другой.
Я почувствовала такую радость, словно воздух выходил именно там по моей просьбе.
— Вот!
— Вижу, — сказал моторист. — Только мы пока не знаем, сколько здесь теряем.
Я замолчала.
Он наклонился, посмотрел на соседний участок и велел отметить место.
Прокладку сняли позже, когда узел остыл. Возле болтов материал был обжат сильнее, между ними отпечаток получился менее отчётливым. На поверочной плите крышку снова проверили. По отдельности детали не выглядели испорченными.
— Значит, её ведёт от нагрева, — сказала я.
Моторист покачал головой.
— Возможно. Или меняется обжатие прокладки. Или вместе. Вы уже дали ответ, а мы пока только нашли место.
Мне захотелось возразить: я ведь не сказала, что всё доказала. Но именно так я и сказала.
— Что нужно измерить?
Он подвинул ко мне свободный бланк.
— С этого и начнём.
***
В тот вечер Эрих застал меня над разрезом соединения. Я рисовала его в увеличенном виде, раз за разом проводя слишком толстую линию прокладки.
— Вы её сейчас совсем раздавите, — сказал он.
Я подняла голову. Он смотрел на карандаш.
— Это мягкий. Возьмите мой.
Он протянул мне другой и остался стоять рядом.
— Нашли утечку?
— Нашли. Почему появляется — ещё не уверены.
— А вы?
— Я тоже ещё не уверена.
Эрих улыбнулся. Мне показалось, что он услышал усилие, с которым я это произнесла.
Я рассказала о новой прокладке, о повторных прогонах, показала место, где появлялись пузыри. Он взял отдельный лист и быстро нарисовал крышку в перспективе. Нескольких штрихов хватило, чтобы стало видно, как она опирается на широкую мягкую прокладку и где проходят болты.
Я любила смотреть, как он рисует. У него всё получалось сразу объёмным, даже если это был всего лишь угол корпуса. Мне приходилось вспоминать условности чертежа; он будто поворачивал вещь в руках.
— А если сделать здесь упор? — спросила я.
— Где?
Я показала.
— Чтобы крышка садилась на металл. А уплотнение убрать в канавку. Тогда оно не будет определять, насколько сблизятся детали.
Он некоторое время смотрел на рисунок.
— Возможно. Только канавка должна оставить ему место. Если вы упрячете всю прокладку и не обожмёте, она ничего не уплотнит.
— Я понимаю.
— По рисунку не видно.
Я потянула лист обратно.
— Сейчас будет видно.
Он сел на соседний стул.
Мы спорили до тех пор, пока фрау Майер не подошла за своей сумкой.
— Вы оба собираетесь ужинать здесь?
Я взглянула на часы и ахнула.
— Мама ждёт.
— Тогда идите. Завтра крышка никуда не денется.
Эрих начал собирать листы. Один хотел отдать мне, но я остановила его:
— Это останется здесь.
Фирменные чертежи и записи испытаний я убрала в рабочую папку. Домой взяла только учебную тетрадь с замечаниями профессора. В ней тоже хватало дела.
На лестнице Эрих спросил:
— Вы уверены, что хотите именно этот вариант?
— Нет. Но хочу проверить.
— Тогда завтра нужно показать Штайнеру. И мастеру, который будет это делать.
Я кивнула.
Мне хотелось, чтобы он сказал ещё что-нибудь. Не о прокладке. Я даже замедлила шаг, но Эрих остановился у двери, пропуская меня вперёд, и спросил, не забыла ли я перчатки.
Они были у меня в руке.
***
Штайнер долго рассматривал эскиз.
Он выслушал, спросил о толщине крышки, о болтах, о том, какие поверхности мы собираемся оставить опорными. На два вопроса я ответила, на третий посмотрела на Эриха. Тот разложил свой эскиз.
— Это ещё нужно посчитать.
— Значит, посчитайте.
Мастер рассмотрел канавку и ткнул ногтем в угол.
— Так не сделаю.
Я начала объяснять, что там необходимо выдержать форму уплотнения.
— Форму я вижу. Чем мне сюда подойти?
На моём рисунке угол был вполне убедительным. Для инструмента места не хватало.
Я взяла карандаш.
В итоге от первого рисунка осталось меньше, чем мне хотелось. Пришлось изменить углы, уточнить глубину канавки, проверить, как обожмётся выбранный материал. Металлические площадки должны были задать положение крышки, но сама крышка от этого не становилась бесконечно жёсткой. Болты тоже никуда не исчезали из расчёта.
В какой-то момент я устала настолько, что предложила просто сделать её толще.
— Можно, — сказал Штайнер. — Если обоснуете. Только сначала попробуйте закончить то, что начали.
Опытную деталь изготовили не в тот же день. Пока она была в работе, я исправляла расчёт для Келлера, печатала письма, снова ездила на занятия. Однажды пришла в мастерскую и обнаружила, что механик уже ушёл. На верстаке лежал прикрытый ветошью узел. Я постояла возле него, как будто от этого он мог скорее собраться, и отправилась домой.
Мама встретила меня вопросом:
— Сегодня опять крышка?
Я засмеялась.
Оказывается, я успела рассказать ей о крышке три вечера подряд.
— Сегодня её ещё не поставили.
— Ну тогда садись. Наша уже давно на кастрюле.
Отец поднял голову от газеты. Уголок его рта дрогнул.
За ужином я действительно постаралась говорить о другом.
***
Повторные испытания я запомнила хуже, чем первую мыльную плёнку. Наверное, потому, что теперь всё происходило медленно и я боялась радоваться раньше времени.
Новый стык сначала проверили отдельно. Потом собрали агрегат и повторили выбранные режимы, следя за тем, чтобы условия можно было сопоставить с прежними. После остывания начали снова.
Подача стала лучше. Часть разницы всё ещё оставалась.
Я смотрела на неё почти с обидой. За несколько дней успела представить себе чистую, красивую кривую, которая наконец ляжет куда следует.
— Больше там ничего не выходит? — спросила я.
— Через этот стык на проверенном режиме не обнаружили, — ответил моторист. — Но зазоры внутри вы своей крышкой не отменили.
Я знала это. Между роторами и корпусом оставалось пространство, без которого они не смогли бы работать. Часть воздуха возвращалась назад; нагрев менял условия. Всё это присутствовало в моём расчёте. Только сейчас мне почему-то хотелось, чтобы после удачной переделки оно перестало присутствовать в настоящем нагнетателе.
— Нужно ещё проверить после нескольких прогревов, — сказала я.
— Именно.
Когда мы закончили первую серию, Ганс пришёл посмотреть результаты.
— Ну что, бургомистр стал меньше есть?
— Меньше терять, — ответила я.
— Уже экономия.
Штайнер прочитал записи, сверил обозначения и поставил папку на край стола.
— Фройляйн Шмидт, описание изменения подготовите вы. Эрих проверит расчёт соединения. Результаты следующей серии добавим отдельно.
— Хорошо.
— И отметьте, что это опытный вариант.
Он уже собирался уходить, когда я спросила:
— А его можно будет оставить?
— Если выдержит дальнейшие испытания.
Я кивнула.
— Хорошая работа, — добавил он.
Ганс подождал, пока дверь закроется, и негромко сказал:
— Теперь вам дадут следующую.
В этом не было ни торжества, ни особой церемонии. Механик искал свой ключ; моторист просил не уносить протокол, пока он не закончил запись. Я сдвинула папку, чтобы не мешала, и поняла, что страшно голодна.
Уже на улице захотелось рассказать Курту.
Я даже знала, как начну: «Помнишь, ты говорил, что я буду чинить вещи, которые ещё не успели сломаться?» Он мог и не говорить этого. Наверное, я сама придумала за него подходящую фразу. Всё равно хотелось услышать, что он ответит.
На остановке я достала сигарету, повертела между пальцами и убрала обратно. Трамвай уже шёл. Нужно было найти монеты.
***
Гонки продолжали сниться.
Иногда сон был коротким: мокрый край дороги, рывок руля, чужая рука в перчатке. Иногда я ехала долго. Светлый капот уходил вперёд, дождь разбивался о стекло очков, и я знала, где нужно сбросить газ, хотя никогда не видела этой дороги.
Днём я не обладала таким знанием. На AVUS мне приходилось учиться каждому движению, слушать замечания, уставать, ошибаться. Во сне всё получалось, пока я не пыталась понять, как именно.
Лица Руди я не видела. Я смотрела его глазами. Но иногда, опустив взгляд, обнаруживала на руле собственные руки, без перчаток, с карандашным пятном на среднем пальце.
Серебро машины могло быть просто светом. В бюро я видела чертежи, отдельные детали, металл под лампой, а ночью всё это становилось целым и мчалось по дороге, которую сон строил впереди колёс.
Однажды перед самым пробуждением мотор замолчал.
Я открыла глаза и лежала, прислушиваясь. Внизу скрипнула дверь. Отец вышел за углём. За стеной мама передвинула что-то на кухонном столе.
Было утро.
Я села, нашла ногами тапочки и долго не могла решить, приснилось ли мне что-нибудь страшное. Вроде бы нет. Машина просто перестала звучать.
За завтраком отец спросил, как идут испытания.
— Продолжают. Пока без ухудшения.
— Значит, держит?
— Пока держит.
Он одобрительно кивнул, услышав это «пока».
Я рассказала, как мастер заставил переделать угол канавки. Отец отложил нож и попросил показать. Я нашла на подоконнике старый конверт. Мы склонились над ним с двух сторон.
— Вот здесь? — спросил он.
— Да. На бумаге я нарисовала, а чем выбирать металл — не подумала.
— Теперь подумаешь.
Мама поставила перед нами хлеб.
— Сначала поедите. Потом можете разобрать весь стол.
Отец усмехнулся, но конверт не отдал.
— Мюллер вчера о тебе спрашивал.
Я подняла глаза.
— Какой?
— Наш. Со станции. Как учишься, скоро ли закончишь.
— Летом, если всё сдам.
— Я так и сказал. Племянника своего хвалил. Вы ведь вместе работаете?
— Иногда.
Это «иногда» прозвучало слишком коротко. Отец посмотрел на меня, потом снова на рисунок.
— Толковый парень, говорит.
— Да, папа. Толковый.
Он ничего больше не спросил. Я была благодарна ему и почему-то заранее сердилась на вопрос, которого он не задал.
Перед уходом я вернулась в комнату за тетрадью. На столе лежали замечания профессора. До защиты оставалось несколько месяцев, а незаконченной работы было столько, что стоило ненадолго задуматься о ней — и хотелось немедленно сесть.
Я проверила, взяла ли нужные листы, и застегнула сумку.
Из кухни донёсся голос мамы:
— Конверт-то оставь! Я на нём расходы записываю.
— Здесь он, — ответил отец.
И уже тише добавил, видимо показывая ей рисунок:
— Видишь, как придумала.
Я постояла у двери ещё секунду, потом вышла, стараясь не опоздать на трамвай.
Глава 31
Велосипедная ночь
Унтертюркхайм, май 1934 года
Весь вечер мне хотелось вернуться к чертежу. В одном месте не помещался размер, и я уже придумала, как переставить обозначения, чтобы не пришлось переделывать лист. Оставалось только дойти до стола и попробовать.
Мама собирала посуду. Я подала ей тарелки, смахнула крошки в ладонь и потянулась за своей чашкой.
— Посиди ещё, — сказал отец.
Я села.
Он вытер нож, сложил его рядом с хлебом. Делал всё медленно, словно ждал, когда мама закончит. Она, однако, оставила посуду у раковины и тоже вернулась к столу.
— Мюллер опять о тебе спрашивал.
Я посмотрела в чашку. На дне плавали две чаинки.
— Как учусь?
— И об этом тоже.
Я знала, куда повернёт разговор, и всё же надеялась, что отец ограничится вопросом о дипломе. Он уже несколько раз упоминал своего сослуживца и его племянника. Прежде я отвечала охотно. Мне было приятно слышать имя Эриха дома, где его никто не знал так, как я.
Теперь это удовольствие почему-то исчезло.
— Хороший человек, — продолжил отец. — Образованный. Работа есть. Ты сама говоришь, что толковый инженер.
— Он и есть толковый инженер.
— Ну вот.
Отец произнёс это так, будто мы уже о чём-то договорились.
Я поставила чашку.
— Папа, что именно сказал герр Мюллер?
— Что племянник о тебе хорошо отзывается. Часто упоминает. Интересуется тобой.
— Мы вместе работаем.
— Разве я спорю?
Он действительно не спорил. Ждал, когда я пойму то, что для него было очевидно.
— Эрих просил его поговорить с тобой?
Отец нахмурился.
— Не знаю, что он его просил. Я же не сватаю тебя сегодня вечером.
— А что ты делаешь?
Мама чуть подвинула мою чашку от края стола.
— Грета.
Я услышала собственный голос и пожалела о вопросе. Отец не заслуживал, чтобы с ним разговаривали таким тоном. Он ещё ничего обидного не сказал.
— Прости. Просто я пока не думаю о замужестве.
— А когда ты собираешься о нём думать?
— Не знаю. Сейчас мне нужно закончить учёбу.
— Это понятно. Я разве говорю — бросай?
— Нет.
— Доучишься. Будет у тебя диплом. Мы оба будем рады. Но дальше-то что?
Я не сразу ответила. Мне казалось, он давно знает.
— Работать.
— Работать ты уже работаешь.
— Пока не так, как хочу.
Он вздохнул.
Я попробовала объяснить. Что после защиты смогу заняться инженерной работой всерьёз. Что сейчас приходится делить день между занятиями, бюро и проектом. Что на заводе мне уже дают задачи, которые ещё год назад я бы не получила.
Отец слушал, не перебивая. От этого я говорила всё подробнее и только потом заметила, как он устало провёл ладонью по лицу.
— Я понимаю, что тебе интересно, дочка.
Слово «интересно» прозвучало почти ласково. Так он мог бы сказать, если бы я увлеклась фотографией или решила вырастить на подоконнике лимон.
— Мне не просто интересно.
— Знаю. Ты у нас всё всерьёз.
Я посмотрела на маму. Она сидела, сложив руки на столе, и смотрела на отца.
— Но ведь можно и о другом подумать, — сказал он. — О своём доме. О семье. Не всё же время проводить среди моторов.
— Почему ты думаешь, что я не хочу семью?
Он удивился.
— А хочешь?
— Да.
Это было правдой. Мне хотелось своего дома, человека, к которому можно возвращаться, детей. Когда я представляла себе ребёнка, он обычно уже умел ходить, смеялся и требовал показать, что у меня в руках. Я понимала, что это удобное представление. В нём не было ни бессонных ночей, ни стирки, ни необходимости оставаться дома, когда на заводе тебя ждёт работа.
Отец спросил именно об этом:
— А с ребёнком кто будет?
Я молчала.
— Ты ведь не возьмёшь его с собой в мастерскую.
— Не возьму.
— Вот и я о том же.
Он немного смягчился, решив, что наконец меня убедил.
— Всё у тебя будет. И диплом, и работа. А потом появятся заботы поважнее. Ты сама поймёшь.
Я слышала это прежде. В других словах, другим голосом, но почти с той же уверенностью.
— А если я не захочу перестать работать?
— Значит, пока не захочешь детей.
Он сказал это без злости, и оттого возразить было ещё труднее. Я сама не знала, как соединить то, что он так легко разделил. Можно было сказать, что помогут родственники, что найдётся женщина, которая присмотрит за ребёнком. Но это означало заранее распорядиться чужими днями или деньгами, которых у меня ещё не было.
И мне вовсе не хотелось, чтобы моя будущая семья держалась на том, что мама снова начнёт растить маленьких детей.
— Я пока не знаю, как это устроить, — сказала я.
— Так об этом и нужно думать.
— Я думаю.
— Не похоже.
Мама подняла голову.
— Вильгельм, она тебе ответила. Дай ей сначала сдать диплом.
— Да я и не мешаю ей сдавать!
Он повысил голос и сам это заметил. Помолчал, отодвинул нож подальше от края.
— Я боюсь, что она так и будет откладывать. Сначала диплом, потом ещё что-нибудь. Всё время найдётся новая железка, которую нужно довести до ума.
— Это моя работа, папа.
— А жить когда?
Я смотрела на него. Хотела сказать, что я и сейчас живу, что вчерашний день в мастерской тоже был моей жизнью. Что он сам, возвращаясь со смены, иногда ещё полчаса рассказывал о трудной работе, которую наконец удалось закончить. Я слушала его с детства и понимала, почему он доволен.
Теперь он спрашивал меня, когда я начну жить.
— Я пока не собираюсь замуж, — повторила я.
Отец выдохнул через нос.
— Так о чём ты вообще думаешь? О конспектах? О передаточных числах? Ты превращаешься в синий чулок, Грета.
— Вильгельм.
Мама произнесла его имя тихо, но он уже не остановился.
— Ни одному мужчине не нужна жена, пропахшая бензином и думающая только о своих железках!
В комнате стало слышно, как течёт вода из плохо закрытого крана.
Я посмотрела на свои руки. Под ногтем большого пальца оставалась тёмная полоска, которую я не сумела отмыть. Днём я придерживала деталь, пока механик показывал мне след на её поверхности.
Отец тоже опустил глаза к моим рукам.
— Я не в том смысле…
Я встала.
— Грета, послушай.
— Я пойду прокачусь.
Голос получился ровным. Даже слишком ровным: я чувствовала, сколько сил трачу на то, чтобы не заплакать.
В прихожей надела куртку. Мама вышла следом и остановилась у двери кухни.
— Уже темно.
— У меня фонарь.
Она посмотрела на меня, потом на крючок, с которого я сняла куртку.
— Ключ возьми.
Я достала его из кармана и показала.
Мама кивнула.
***
Во дворе было прохладно. Я открыла сарай, вывела велосипед и прикрыла дверь, чтобы не хлопнула.
Сначала всё делала с ненужной тщательностью. Надавила ладонью на шину, проверила тормоз, повернула фару чуть ниже. Пока руки были заняты, удавалось не возвращаться к последним словам отца.
Потом я села и оттолкнулась от земли.
В узкой улице ещё светились окна. У одного дома мужчина вытряхивал половик; пришлось объехать его по другой стороне. Дальше женщина звала кого-то из открытой двери. В обычный вечер я, наверное, ничего бы этого не заметила. Сейчас мне мешало, что вокруг продолжалась такая спокойная, ничем не нарушенная жизнь.
Я нажала на педали сильнее.
Фонарь осветил мостовую. Велосипед привычно откликнулся на движение руля, и от этого простого послушания стало немного легче.
Я не выбирала дорогу. Знала, где свернуть, чтобы выйти к подъёму, по которому ездила прежде. За последними домами улица становилась круче, а дальше шла дорога между виноградниками.
Сначала я ещё мысленно разговаривала с отцом.
Он сам принёс мне когда-то инструмент. Сам устроил в мастерские. Помогал готовиться, спрашивал об экзаменах, гордился, когда я поступила. Мне хотелось перечислить ему всё это, как доказательства в споре, который он не имел права выиграть.
Потом вспомнился его голос над моим рисунком: «Видишь, как придумала».
От этого стало хуже.
Он и сегодня мог бы сказать то же самое. Похвалить находку, помочь, если что-то не получается, а потом спросить, когда я оставлю всё это ради настоящей жизни.
Я сильнее наклонилась к рулю.
Подъём начался почти незаметно. Через несколько десятков оборотов стало тяжело, ещё через несколько я уже дышала ртом. Куртка мешала. Я расстегнула её на ходу, на миг отпустив одну руку, и тут же обеими вцепилась в руль: колесо попало в неровность.
Нужно было смотреть на дорогу.
Я смотрела.
Свет фары качался перед колесом. В его круг попадали камешки, стебель у обочины, край водостока. Вокруг было темно, но я знала этот участок и помнила, что за поворотом уклон станет ещё круче.
До поворота.
Теперь до столба.
Можно было слезть и повести велосипед рядом. От этой мысли я почему-то рассердилась и поднялась с седла. Педаль под правой ногой пошла вниз, потом под левой. Велосипед качнулся, но продолжал двигаться.
Бёдра горели. Я слышала собственное дыхание громче, чем всё вокруг.
Слова отца ещё возвращались, но теперь между ними были длинные промежутки. Не получалось одновременно придумывать ответ и вытягивать следующий оборот. Мысль обрывалась, едва начавшись.
Я перестала её договаривать.
Впереди появился знакомый просвет. Там дорога выравнивалась. Казалось, до него совсем близко, но он долго оставался на прежнем месте.
Ещё немного.
Руки устали держать руль. Я села, сразу почувствовала, что сил стало меньше, снова приподнялась. Последние метры ехала почти шагом, удерживая равновесие мелкими движениями.
Наконец педали пошли легче.
Я проехала ещё немного по ровному, остановилась у края дороги и поставила ногу на землю.
***
Дышать было больно. Я расстегнула куртку до конца, откинула со лба прилипшие волосы и только тогда посмотрела вниз.
Между тёмными склонами лежали огни. Отдельные окна различить было уже невозможно; улицы угадывались по цепочкам света. Где-то там был наш дом, моя комната и лист, на котором не помещался размер.
Я вспомнила об этом и вдруг рассмеялась. Воздуха не хватало, смех получился коротким и хриплым.
Размер по-прежнему не помещался.
Отец по-прежнему считал, что мне пора подумать о замужестве.
Я стояла над велосипедом с дрожащими ногами и не знала ни одного нового ответа.
Зато могла наконец вдохнуть, не чувствуя, что сейчас заплачу.
Я достала платок, вытерла лицо и постояла ещё. Ветер трогал мокрую рубашку под курткой. Стало холодно; я застегнулась, проверила, не сбился ли фонарь, и медленно развернула велосипед.
Первые метры нужно было чуть подтолкнуть его педалями.
Потом дорога повела сама.
Я поставила педали ровно и замерла, согнув локти. Велосипед набирал скорость. Щёлканье свободного хода участилось, ветер ударил в лицо, полы куртки затрепетали по бокам.
Вверх я считала каждый метр. Теперь знакомые места исчезали прежде, чем успевала их назвать.
Я слегка притормозила перед поворотом, наклонила велосипед и вышла на прямой участок. За ним дорога хорошо просматривалась в свете фары. Я отпустила тормоз.
Меня понесло вниз.
Педали стояли неподвижно. Ноги всё ещё помнили тяжесть подъёма, но от них больше ничего не требовалось. Я держала руль, чувствовала под ладонями мелкую дрожь, ловила лицом воздух и не могла перестать улыбаться.
Радость была такой сильной, что я коротко вскрикнула.
Никто не ответил. Только ветер свистнул возле уха.
Я снова рассмеялась, уже свободно.
Внизу показались первые дома. Пришлось сбросить скорость. Фонарь осветил знакомый забор, закрытую калитку, край тротуара. Я прокатилась мимо почти беззвучно и только на ровной улице опять начала вращать педали.
Теперь можно было ехать медленно.
В одном окне ещё горела лампа. Над столом склонилась женщина, и на мгновение мне показалось, что она тоже что-то чертит. Я не стала присматриваться. Проехала дальше.
***
Дома было темно.
Я убрала велосипед, закрыла сарай и вошла с чёрного хода, придерживая дверь за ручку. На кухне пахло остывшим ужином. Возле раковины стояла вымытая посуда, накрытая полотенцем.
Кран больше не капал.
Я сняла куртку и прислушалась. Из родительской комнаты донеслось отцовское дыхание. Мама тоже спала.
На краю стола оставили чашку и кувшин с водой. Я налила себе, выпила, потом налила ещё немного. Вода была прохладной. Пальцы плохо слушались, когда я ставила кувшин обратно.
В своей комнате я зажгла лампу.
Чертёж лежал там, где я его оставила. Я посмотрела на него и сразу увидела, куда перенести обозначение. Можно было сделать это сейчас, за несколько минут.
Я не стала.
Прикрыла лист чистой бумагой, вымылась и переоделась. Когда села на край кровати, мышцы ног отозвались приятной тяжестью. Завтра, наверное, будет трудно подниматься по лестнице.
Я вспомнила Эриха. Как он сидел рядом со мной над эскизом, откинувшись на спинку стула, как улыбнулся чему-то, чего я уже не могла вспомнить. Мне хотелось снова увидеть его.
Отцу я об этом не сказала бы. Пока не сказала бы даже Анне.
Я легла, вытянула ноги и погасила лампу.
Разговор за ужином оставался неприятным. Утром нужно будет выйти к родителям, сесть за тот же стол. Я знала, что не смогу сделать вид, будто ничего не было.
Но утро ещё не наступило.
Я повернулась на бок, устроила ладонь под щекой и заснула.
Глава 32
Защита диплома
Штутгарт, май — июль 1934 года
Наутро после ссоры отец извинился.
Он дождался, пока мама выйдет из кухни, и сказал, глядя не на меня, а в чашку:
— Про синий чулок я зря. И про остальное тоже.
Я держала свою чашку обеими руками. Ноги после ночного велосипеда болели так, что по лестнице я спускалась боком, как старуха.
— Мне было очень обидно, папа.
— Знаю.
Он хотел добавить что-то ещё и передумал. Я была ему за это благодарна. Если бы он начал объяснять, как беспокоится о моём будущем, мы поссорились бы во второй раз, и на этот раз я бы уже не уехала на велосипеде, а осталась и наговорила лишнего.
В дверях он обернулся.
— Когда защиту назначат, скажешь?
— Скажу.
— Я отпрошусь.
До этого дня оставалось пять недель.
***
В мае мне казалось, что диплом почти готов.
Задание было известно с осени: подобрать нагнетатель для заданного двигателя, обосновать размеры и рассчитать привод. Расчёты были сделаны, чертежи начерчены. Оставалось привести всё в порядок.
На словах это умещалось в одно предложение. На столе занимало каждую свободную поверхность.
И постепенно выяснялось, сколько незаконченного прячется в работе, которую считаешь законченной.
Сначала я нашла, что в двух разделах обозначаю одну величину разными буквами. Потом — что ссылаюсь на таблицу под старым номером. Это исправлялось за вечер.
А потом нашла место, где перенесла в окончательный расчёт допущение, годное только для первой прикидки.
Я долго смотрела на страницу. Пересчитала, надеясь, что ошибаюсь сейчас, а тогда всё было верно.
Тогда было неверно.
На консультацию я принесла оба варианта.
Профессор Келлер положил их рядом, как кладут два образца металла, чтобы сравнить излом.
— Когда заметили?
— Вчера.
— Вывод меняется?
— В этом диапазоне нет. Но запас становится меньше.
— Насколько?
Я раскрыла тетрадь. Мы разбирали это минут двадцать. Когда закончили, он вернул мне листы.
— Исправьте все места, где это допущение используется дальше.
— Уже нашла.
— Все?
Я замялась.
— Проверю ещё раз.
Он кивнул и потянул к себе следующую работу.
В коридоре я постояла у подоконника. Мне хотелось, чтобы он сказал: ничего, бывает. Или хотя бы заметил, что ошибку я нашла сама, а не он.
Но он уже разговаривал со следующим студентом.
Пришлось идти исправлять без утешения.
***
На заводе фрау Майер заранее распределила мои дела на последние недели.
Я собиралась всё равно приходить и помогать, пока она не поставила передо мной стопку папок.
— Лучше объясните сейчас, что здесь осталось незаконченным.
— Я могу допечатать…
— Грета. Объясните.
Мы просидели над бумагами почти час. Некоторые вещи казались мне понятными сами собой ровно до той минуты, когда я попыталась рассказать, где лежит нужное письмо и почему ответ на него до сих пор не отправлен.
Майер записывала коротко, иногда переспрашивала. Потом закрыла блокнот.
— Теперь идите заниматься дипломом.
— А если понадоблюсь?
— Мы знаем, где вы живёте.
Я сняла со спинки стула кофту и вдруг поняла, что скоро этот стол будет нужен кому-то другому. Машинка стояла без чехла. Я накрыла её и разгладила ткань ладонью.
— Не прощайтесь заранее, — сказала Майер. — До защиты ещё можно передумать.
Я обернулась. Она улыбалась.
***
Эрих проверял то, о чём мы договаривались, и отказывался читать весь диплом подряд.
— Почему? — спросила я однажды.
— Потому что тогда вы перестанете смотреть сами.
— Не перестану.
— Тогда вам и не нужно, чтобы я читал за вас.
Меня это рассердило. Только потом я поняла, чего на самом деле от него ждала: чтобы он посмотрел каждую страницу, сказал, что всё правильно, и я могла бы наконец перестать бояться.
Последний разговор о приводе у нас был в пустеющем бюро.
Эрих задавал вопросы, я отвечала, потом он менял исходное условие, и отвечать становилось труднее.
— Допустим, утечки больше, чем вы приняли.
— Насколько?
— Выберите сами. Мне интересно, что вы будете делать.
Я начала с того, что подниму частоту вращения. Он дождался конца и спросил:
— А чем заплатите?
Я потянулась за листом с расчётом привода.
Он не помогал искать. Сидел напротив и ждал.
Через какое-то время я перестала на него сердиться. Мысли пошли быстрее, и мне даже захотелось, чтобы он спросил что-нибудь ещё.
Но Эрих посмотрел на часы.
— На сегодня хватит.
— Ещё один.
— Нет. Вы второй раз отвечаете на предыдущий вопрос вместо нынешнего.
Я открыла рот и закрыла.
На улице было светло. Я давно не выходила с завода засветло и несколько минут шла, щурясь, как будто день начался без меня.
***
Дома все научились обходить мои листы.
Мама перестала спрашивать, скоро ли я закончу. Приносила чай, освобождала край стола и иногда молча уносила остывший, до которого я так и не дотронулась.
Однажды отец вошёл с маленькой деревянной планкой.
— Под ножку подложи. У тебя стол качается.
Он опустился на колено, подсунул планку и надавил ладонью на столешницу.
— Теперь?
Я попробовала.
— Хорошо.
Он поднялся и задержал взгляд на чертеже.
— Красиво.
— Здесь ещё исправлять.
— Всё равно красиво.
Я хотела попросить его остаться, но он уже вышел. Внизу звякнула посуда: родители садились пить чай.
Я посмотрела на часы, закрыла чернильницу и спустилась к ним.
Мы посидели втроём недолго. Отец рассказывал про станцию, мама — про соседку, которая никак не могла поладить с портнихой. Я ела хлеб с маслом и слушала.
Потом поднялась наверх и за десять минут закончила страницу, с которой не могла справиться весь вечер.
***
Накануне защиты я разложила всё в том порядке, в каком собиралась показывать. Потом переложила. Проверила приложение, вынула его, убедилась, что оно на месте, и положила обратно.
К ночи мне стало казаться, что я не знаю ничего.
Я открыла первую страницу и прочитала начало. И не смогла представить, как произнесу это вслух перед людьми, которые знают больше меня.
Мама постучала.
— Ты ложишься?
— Скоро.
Она вошла и посмотрела на раскрытую папку.
— Ты это уже читала?
— Много раз.
— Тогда оставь до утра.
Я чуть не ответила, что она не понимает. Но мама стояла босая, в ночной рубашке, придерживая дверь рукой. Она не собиралась меня учить. Она пришла узнать, собираюсь ли я спать.
Я закрыла папку.
Лежала потом долго. Слышала, как прошла по улице последняя шумная компания, как где-то закрыли ставни. Несколько раз начинала про себя доклад и каждый раз теряла место.
Под утро уснула.
***
В коридоре Высшей школы пахло бумагой и нагретым деревом.
Кто-то ходил от окна к двери и обратно. Другой студент сидел на скамье, держа папку стоймя между колен, и смотрел на неё так, будто она могла сбежать.
Я узнала это выражение и немного успокоилась.
Отец пришёл со мной, но у лестницы остановился.
— Я внизу подожду. Чтобы не мешать.
Он надел выходной костюм. Я поправила ему загнувшийся край воротника.
— Ты не мешаешь.
— Всё равно подожду здесь.
Когда назвали мою фамилию, я поднялась слишком быстро и задела папкой соседнюю скамью.
В аудитории сидела комиссия. Келлер — ближе к окну, со своим вечным карандашом. От завода был Нибель; он кивнул мне, когда я вошла, и больше ничем не показал, что мы знакомы.
Один угол чертежа завернулся, пришлось закреплять заново. Пока я расправляла бумагу, руки успели перестать дрожать.
Я начала.
Первые фразы оказались легче, чем ночью в собственной комнате. Передо мной была работа, которой я жила много месяцев. Я знала, где что лежит. Могла показать, почему выбрала нагнетатель Рутса, как определила подачу, какие размеры приняла и чем ограничила частоту вращения.
Один раз запнулась. Посмотрела в записи и продолжила.
Вопросы начались раньше, чем я дошла до последнего листа.
— Вы говорите о расходе. Объёмном или массовом?
Я ответила слишком быстро и сама услышала неточность.
— Простите. Здесь я показываю объёмный, приведённый к условиям на входе. Для расчёта количества воздуха в цилиндрах перехожу к массе.
— Что изменится, если воздух на входе теплее?
Я показала нужное место. Тот же объём уже не означает той же массы. Значит, надо учитывать плотность, а дальше проверять, что происходит со всем остальным.
Попросили перейти к приводу.
Этого вопроса я ждала и всё равно перепутала листы. Один упал на пол. Никто не кинулся его поднимать. Я наклонилась, подняла и нашла нужную страницу.
Теперь спрашивали, почему нельзя просто заставить нагнетатель вращаться быстрее.
Я показала затраты мощности на привод. Пришлось вернуться к предыдущему чертежу. На этот раз я не торопилась: понятный ответ был важнее быстрого.
Потом один из членов комиссии некоторое время рассматривал график и спросил о режиме, который я подробно не разбирала.
Я начала прикидывать прямо у доски. Получалось неубедительно.
— Точного ответа сейчас не дам, — сказала я. — Нужно пересчитать.
— А чего вы ожидаете?
На это я могла ответить. Сказала, в какую сторону сдвинется результат и почему. Он задал ещё один вопрос, уже по моему объяснению. Я взяла мел.
Когда мы закончили, Нибель, до того не проронивший ни слова, открыл лежавшую перед ним папку.
— Фройляйн Шмидт, эти зазоры вы проверяли на работающем агрегате?
— У своего проекта — нет.
— Но опыт у вас есть.
— Есть. С другим агрегатом.
Мне очень хотелось рассказать про переделанную крышку, которую потом приняли в серию. Я удержалась. Она ничего не доказывала про те размеры, что висели сейчас перед комиссией.
— Без стендовой проверки, — сказала я, — эти зазоры остаются расчётом. Я так и написала в выводах.
Нибель закрыл папку.
— Благодарю.
И больше ничего не спросил.
Мне сказали, что достаточно. На пальцах осталась белая пыль. Я вытерла их платком и только тогда заметила, что всё это время держала в другой руке указку, так ни разу ею и не воспользовавшись.
***
Ждать за дверью было хуже, чем отвечать.
Я вспоминала не те места, где ответила хорошо, а упавший лист и вопрос про режим. Сосед по скамье спросил, какая у меня тема. Я назвала — и вдруг поняла, что не хочу произносить слово «нагнетатель» хотя бы до вечера.
Меня позвали обратно.
Келлер поздравил меня. Оценка — «очень хорошо».
Я переспросила.
Он повторил, на этот раз с едва заметной улыбкой.
Потом объясняли, где и когда оформят документы. Я старалась запомнить и боялась, что выйду и обнаружу, что удержала в голове только оценку.
В коридоре мне помогли собрать чертежи.
На лестнице этажом ниже, у окна, стоял отец. Он обернулся на шаги.
Я не смогла сказать ничего из того, что придумала заранее.
— Папа. Всё.
Он смотрел на меня, ещё не понимая.
— Я защитилась.
— Хорошо?
— Очень хорошо.
Он засмеялся и обнял меня, неловко прижав вместе с папкой. Край бумаги упёрся мне в подбородок.
— Погоди, помнёшь.
Он отпустил, забрал у меня чертежи и ещё раз посмотрел мне в лицо. Я поняла, что сейчас заплачу. Но по лестнице спускались люди, и нам пришлось отойти к стене.
— Маме надо сказать.
— Пойдём.
По дороге отец завёл меня в кондитерскую. Сам выбрал пирог, потом спросил, какой хочу я, и заказ пришлось менять. Продавщице он объяснил, не удержавшись:
— Дочь сегодня защитила диплом. Инженер.
Я отвела глаза и улыбнулась.
Мне был двадцать один год, и я чувствовала себя девочкой, которой отец купил сладкое за хороший ответ у доски.
***
Сам диплом я получила в конце июня.
Дома отец долго его рассматривал, хотя читать там было нечего: несколько строк, печать, подписи.
Потом нахмурился.
— Тут ошибка.
— Где?
Он показал пальцем. Diplom-Ingenieur. Мужской род.
— Это не ошибка, — сказала я. — Так пишут всем.
— Всем — это кому?
— Всем, кто защитился.
Отец помолчал.
— Надо попросить, чтобы исправили.
— Не надо, папа.
— Почему?
Я подумала.
— Потому что это правильно, — сказала я. — Звание одно. Оно не мужское и не женское. Оно просто инженер.
Он посмотрел на меня долго, потом кивнул и отдал документ маме.
Мама держала его за края.
— Надо убрать, чтобы не испортился.
Я принесла папку.
Мама посмотрела на моё имя, провела пальцем рядом со строкой, не касаясь чернил.
— Курт так хотел приехать, — сказала она.
Я кивнула.
На минуту стало тихо.
Потом отец спросил, кому я уже написала. Анне я написала сразу после защиты — коротко, потому что знала, что у неё сейчас совсем другие заботы и совсем маленький сын. Клареноре Штиннес ещё собиралась.
— Напиши, — сказала мама. — Она будет рада.
Вечером я разложила бумагу для писем. Начала с того, что теперь могу подписаться инженером, и тут же зачеркнула: прозвучало так, будто раньше я вообще не имела права ставить подпись.
«Дорогая Клареноре! Я защитила диплом».
Дальше пошло легче.
***
В начале июля мой перевод на инженерную должность был оформлен.
Нибель вызвал меня, пожал руку, спросил, закончила ли я передачу дел. Я сказала, что мы с фрау Майер всё разобрали.
— Ваш диплом мне понравился, — сказал он. — Особенно выводы. Вы честно написали, что без стенда расчёт остаётся расчётом. Это пишут редко.
— Я не могла написать иначе.
— Поэтому и понравился. — Он взял со стола лист. — Завтра приходите в бюро. Герр Штайнер объяснит, с чего начнёте.
Я ждала, что прозвучит что-нибудь ещё. Не знаю что. Может быть, он заметит, как долго я шла к этому утру.
Но Нибель уже читал следующую бумагу.
Только в коридоре я поняла: он уже говорил со мной о следующей работе. Как будто вопрос, справлюсь ли я, был решён.
На следующее утро у Штайнера меня ждало рабочее место и задание, в котором с первого чтения я поняла далеко не всё.
Это было неприятно и удивительно приятно одновременно.
Ближе к обеду пришла Майер. Принесла карандаш, забытый мною в ящике.
— Ещё пригодится.
— Спасибо.
— И не забудьте, — сказала она уже в дверях, — на письма теперь тоже придётся отвечать. Должность от этого не освобождает.
***
Вечером мы вышли с Эрихом вместе.
Он предложил пройти немного пешком, и я согласилась. Было тепло. Сумку я несла в руке, чтобы ремень не тёр плечо; в ней лежал обед, до которого я опять не добралась.
— Как первый день?
— Уже есть вопрос.
— Только один?
— Остальные я ещё не сумела сформулировать.
Он засмеялся.
У витрины я остановилась поправить волосы и увидела в стекле его отражение рядом со своим.
— Грета, — сказал он, когда мы пошли дальше. — Может быть, будем на «ты»?
— Давай.
Он кивнул, как будто мы решили небольшой рабочий вопрос. Мне захотелось взять его под руку. Я не решилась и переложила сумку в другую руку.
Он спросил, довольны ли родители. Я рассказала про пирог, про отца на лестнице с моими чертежами, про ошибку в дипломе, которая не ошибка. О ссоре в мае не рассказала.
— Он теперь всей станции рассказывает, — сказал Эрих.
— Наверняка.
Мы оба улыбались.
С ним было легко идти рядом. Можно говорить, можно молчать. Он не требовал, чтобы я каждую минуту была интересной или красивой, хотя именно сейчас мне самой хотелось быть красивой.
— Через несколько лет посмотришь на свой диплом и удивишься, — сказал он.
— Чему?
— Сколько времени ушло на вещи, которые будешь делать не думая.
— Лишь бы не начать делать не думая то, над чем думать надо.
— Бывает и так.
Он помолчал.
— Хотя через несколько лет у тебя, может быть, совсем другие заботы будут.
— Какие?
— Семья. Дети.
Он сказал это спокойно. Я не поняла, говорил ли он и о себе тоже или просто представлял моё будущее, как представляют погоду.
— И диплом тогда можно убрать подальше?
— Почему подальше? Просто несколько лет будет не до работы.
Мы прошли ещё несколько шагов.
— А потом?
— Потом вернёшься, если захочешь.
Он сказал это так уверенно, что я остановилась.
Эрих тоже остановился.
— Что?
— Ты сейчас сам сказал, сколько я буду знать через несколько лет. А если эти несколько лет я проведу дома?
— Я не говорю, что ты всё забудешь.
— Но нового не узнаю. Во всяком случае, того нового, что за эти годы узнаешь ты.
Он задумался, и по его лицу я видела: до этой минуты он не думал об этом как о потере. Для него это было как смена сезона — сначала одно, потом другое, и всё своим чередом.
— Можно читать. Следить за тем, что выходит.
— Можно. А работать?
Он провёл ладонью по затылку.
— Грета, я ведь не предлагаю тебе увольняться завтра.
— Я понимаю.
— И не думаю, что ты зря училась.
Я знала. Он помогал мне весь год, тратил своё время, спорил над расчётами, ждал ответа не подсказывая. Он радовался моей защите — я это видела. Всё это было настоящим.
— Мне сегодня в первый раз дали работу как инженеру, — сказала я. — Я ещё даже толком не начала. А ты уже знаешь, когда мне станет не до неё.
Он посмотрел на мою сумку, потом на меня.
— Не знаю, — сказал он. — Сказал не подумав.
Я молчала.
— Прости.
Мне хотелось сразу ответить, что ничего страшного. Вечер ведь был хороший — до последних нескольких фраз. Но сказать это значило оставить непонятное место и надеяться, что оно рассосётся само. А я весь последний месяц только и делала, что находила в расчётах места, которые не рассасываются.
— Я тоже не знаю, как всё устроить, — сказала я. — Только не хочу заранее соглашаться, что работа кончится.
Он медленно кивнул.
Готового ответа у него не было. И я вдруг поняла, что именно это мне и понравилось — что он не стал делать вид, будто ответ у него есть.
На остановке он помог мне поднять сумку на площадку трамвая и остался внизу.
— До завтра, Грета.
— До завтра.
Я села у окна. Он всё ещё стоял на остановке, и я помахала ему, прежде чем трамвай тронулся.
***
Дома мама спросила, как прошёл день.
Я сняла туфли, поставила сумку на стул.
— Хорошо. Очень много непонятного.
— На работе?
Я посмотрела на неё и улыбнулась.
— И на работе тоже.
Мама подвинула мне тарелку.
Я села ужинать. Только теперь заметила, как проголодалась.
Мне всё ещё хотелось взять Эриха под руку. И всё ещё хотелось договорить.
Глава 33
На озере
Июль 1934 года
В пятницу Ганс спросил, умею ли я ничего не делать.
Я подняла голову от чертежа.
— Сейчас или вообще?
— В воскресенье.
Штайнер, стоявший у шкафа, обернулся.
— На озеро собирается, — пояснил он. — Уже полчаса подбирает начало разговора.
— Я подбираю компанию. Это сложнее.
Ганс отодвинул стул и сел на него верхом.
— Утром выезжаем, вечером обратно. Еду каждый берёт с собой. Если дождь, остаёмся дома. Если Штайнер начнёт объяснять, почему будет дождь, уезжаем без него.
— А кто уже едет?
— Мы. Эрих. Теперь ты.
Я посмотрела на свою работу. В одном месте ещё предстояло разобраться, и я собиралась посвятить этому воскресенье. Штайнер проследил за моим взглядом.
— В понедельник покажете, — сказал он.
— Я хотела сначала закончить.
— Вот и покажете то, что успеете. Только не уносите опять весь стол домой.
Ганс встал.
— Заеду к девяти.
У двери он остановился.
— Купальник не забудь.
***
Мама завернула мне столько хлеба, что я вынула половину.
— Вас же четверо.
— Остальные тоже будут с едой.
Она вернула два ломтя в свёрток.
— На воздухе проголодаетесь.
Я положила полотенце поверх купальника, попробовала закрыть сумку и переложила всё заново. Мама смотрела, как я укладываю туфли для берега.
— Кто едет?
Я назвала всех троих.
— Эрих тоже?
— Я его только что назвала, мама.
— Я слышала.
Она протянула мне свёрток. Больше ни о чём не спросила.
Отец вышел проводить меня до калитки. На нём была домашняя рубашка, застёгнутая через одну пуговицу. Я поправила её, пока он разглядывал подъехавшую машину.
Ганс поздоровался с ним и потянулся открыть дверцу. Эрих уже вышел с другой стороны.
— Доброе утро.
Он взял мою сумку. Отец пожелал всем хорошего дня и постоял у калитки, пока мы устраивались.
Я села сзади рядом с Эрихом. Штайнер впереди держал на коленях большой свёрток и не позволял Гансу его трогать.
— Там пирог, — объяснил он. — Если положу назад, до озера не довезём.
— Неправда, — сказал Ганс. — Половину довезли бы.
Отец поднял руку. Я помахала ему и оглянулась ещё раз на повороте. Он уже возвращался в дом.
***
Первое время мы говорили о работе.
Я сама спросила Штайнера о месте, которое не давало мне покоя с пятницы. Он повернулся вполоборота и начал отвечать. Ганс вмешался. Через несколько минут они уже спорили друг с другом, забыв, что вопрос задала я.
Эрих наклонился ко мне.
— Ты получила ответ?
— Пока два. И они разные.
— Доедем — будет третий.
Ветер трепал мне волосы. Я собрала их у затылка, но через минуту прядь опять оказалась во рту. Эрих протянул платок.
— Хочешь подвязать?
Платок был небольшой. Пришлось сложить его наискось. Узел я затянула под волосами, на ощупь.
— Криво?
Он посмотрел.
— Немного.
— Поправь.
Его пальцы коснулись моего затылка. Я опустила руки на колени и сидела неподвижно, пока он расправлял ткань.
— Теперь хорошо.
Впереди Штайнер положил ладонь на свой свёрток: Ганс проехал колесом по выбоине.
— Ты пирог береги.
— Я дорогу берегу. Она одна, а пирог вы ещё испечёте.
Я засмеялась. Эрих убрал руку, и я повернулась к окну.
Город уже кончился. За оградой тянулись огороды, между деревьями мелькало бельё. У одного дома мальчик поливал землю из лейки, поворачиваясь всем телом вслед за струёй. Рядом стояла женщина и показывала ему на грядку. Он старательно лил мимо.
Я смотрела, пока дом не остался позади.
***
У воды было гораздо больше народу, чем мы ожидали.
Ганс медленно провёл машину мимо велосипедов, прислонённых к ограде, и остановился у кустов. С другой стороны открывался проход к берегу. Там уже расстилали одеяла; ребёнок тащил за верёвку деревянную лодочку, которая всё время переворачивалась в траве.
Штайнер вышел первым и окинул взглядом место.
— Подай ещё немного вперёд.
Ганс переместил машину на несколько шагов. Теперь между её боком и кустами осталась узкая полоса тени.
Я открыла сумку. Платье повесила на спинку сиденья, подальше от колеса. Эрих положил рядом свою рубашку, а Ганс попросил подвинуться, потому что не мог достать вещи. Всем четверым пришлось разом переступить в разные стороны.
— Вот теперь стоянка выбрана правильно, — сказал он.
Со стороны воды кто-то окликнул ребёнка. Я потянулась за полотенцем и на мгновение замерла, прислушиваясь. Потом расправила лямку купальника и вышла из-за машины.
У берега вода была тёплой. Я прошла дальше, пока под ногами не стало прохладнее, оттолкнулась и поплыла.
Первые несколько гребков думала о том, чтобы не намочить платок. Потом остановилась, развязала его и вернулась.
Эрих ещё стоял по колено в воде.
— Подержи.
Он взял платок, а я снова оттолкнулась от дна.
Когда оглянулась, он уже плыл следом.
Я не стала ждать.
Мы доплыли до места, где вода потемнела, и повернули обратно. Я немного опережала его и слышала сбоку дыхание и плеск. У самого берега он прибавил. Я тоже попыталась, но ладонь уже задела дно.
— Нечестно, — сказала я, вставая. — Ты выше.
— Я ещё ничего не сказал.
— Собирался.
Он отфыркнулся и провёл ладонями по лицу. Платок остался у него зажат в кулаке.
— Намок, — сказал он.
Я взяла его и отжала.
— Теперь точно не потеряем. Привяжу к сумке.
***
На берегу я легла на спину и закрыла глаза.
За веками было красно от солнца. Где-то рядом Ганс разворачивал бумагу. Хрустело так настойчиво, что я приподнялась на локте.
— Уже едим?
— Ты можешь подождать. Мы тебя не торопим.
Штайнер разрезал пирог. Эрих освободил место для моей еды, и выяснилось, что мама была права: хлеба оказалось как раз достаточно.
Некоторое время все молчали.
Потом Ганс спросил, правда ли отец пришёл со мной на защиту. Я рассказала про лестницу, про кондитерскую, про то, как пришлось менять заказ.
— А мой бы сначала спросил, зачем менять, — сказал Ганс. — Пирог ведь уже выбран.
— Мой тоже мог спросить, — ответила я. — Просто в тот день ему было не до этого.
Штайнер протянул мне ещё кусок.
— Ешьте. Этот уже выбран окончательно.
Я легла снова, положив голову на свёрнутое полотенце. В бюро в это время дня свет падал бы на правый край моего стола. Я представила лежащий там чертёж, вспомнила недоделанное место — и обнаружила, что могу подумать о нём потом.
Рядом опустился Эрих.
— Спишь?
— Нет.
— Глаза закрыты.
— Они тоже отдыхают.
Он помолчал.
— Хорошо, что поехала.
Я открыла глаза. Он сидел, обхватив колени, и смотрел на воду.
— Хорошо, — согласилась я.
На его плече засохла тонкая полоска ила. Я стёрла её большим пальцем.
Он повернул голову, но я уже убрала руку и снова устроилась на полотенце.
***
Мы купались ещё дважды.
В последний раз Ганс поплыл с нами, а Штайнер остался возле вещей. Когда мы вернулись, он сидел в тени и читал газету. Ганс лёг рядом, так и не вытершись, и сразу получил газетой по мокрому плечу.
— Ты всё зальёшь.
— Высохнет.
— На мне.
Потом солнце ушло за деревья, и я первой потянулась за полотенцем. Вода с волос попадала под лямки, от ветра стало зябко.
— Ещё раз? — спросил Эрих.
Я покачала головой.
— Хватит. А то усну по дороге.
Мы собрали бумагу, крошки стряхнули с полотенец. Я обошла наше место, проверяя, не оставили ли чего-нибудь в траве. Нашла чужую заколку и положила на пень, где её было видно.
У машины Ганс открыл дверцу, чтобы достать одежду. Штайнер передал ему свёрнутую газету. С той стороны, где лежали отдыхающие, прошли две женщины с корзинкой; пришлось подождать, пока они минуют проход между машиной и деревьями.
Я достала платье и повесила его выше, на край открытой дверцы.
Мокрый купальник плохо поддавался. Я скрутила его, но с нижнего края всё ещё текло.
— Дай, — сказал Эрих.
Он взял другой конец. Мы повернули руки в разные стороны, и вода заструилась на землю.
— Только не оторви.
Он ослабил хватку.
— Так?
— Теперь хватит.
Я оставила купальник у него и подняла ногу, проводя полотенцем по ступне.
За моей спиной Ганс негромко возразил Штайнеру:
— На холодном ты этого не увидишь. Надо сначала прогреть.
Штайнер отступил и задел меня спиной. Пришлось подскочить на одной ноге и ухватиться за плечо Эриха.
— Простите, Грета.
— Вы только не двигайтесь оба.
Эрих придержал меня за локоть. Я поставила ногу на землю, прямо в пыль.
— Зря вытирала.
Он улыбнулся, но руки не убрал.
— Грета, я тебя люблю.
Я подняла голову.
Он стоял в шаге от меня. На плече у него лежало полотенце, в другой руке был мой купальник. Я видела, как с ткани сорвалась капля и упала ему на ногу.
— Выходи за меня замуж.
Ганс за моей спиной закончил фразу. Штайнер что-то ответил, но я не разобрала.
Я всё ещё держалась за плечо Эриха.
— Ты серьёзно?
Он кивнул.
— Давно хотел сказать.
Мне захотелось спросить, насколько давно. Со дня защиты? С той прогулки? Ещё раньше? Но он ждал ответа совсем на другой вопрос.
Я отпустила его плечо и взяла купальник.
— Эрих, я пока не собираюсь замуж.
Он посмотрел мне в лицо.
— Совсем?
— Сейчас. Я не знаю, когда соберусь.
За спиной звякнула пряжка. Ганс попросил Штайнера передать ему рубашку.
— Я мог бы поговорить с твоим отцом, — сказал Эрих.
— Сначала со мной.
— Конечно. Я не это имел в виду.
Я положила купальник на полотенце и потянулась за платьем. Оно зацепилось пуговицей за край дверцы. Эрих освободил ткань и подал мне.
— Спасибо.
Я просунула руки в рукава. Волосы попали под ворот, пришлось вытащить их наружу. Эрих нагнулся за брюками. Когда он выпрямился, я всё ещё не знала, как сказать остальное.
— Мне с тобой хорошо, — начала я.
Он опустил глаза к застёжке.
— Но?
Я помолчала.
— Я только начала работать. Мне хочется прийти завтра в бюро, и послезавтра тоже. Узнать, что у меня получится. Я столько лет ждала.
— Я ведь не прошу тебя бросить работу.
— Сейчас не просишь.
Он посмотрел на меня. Мы оба помнили вечер после моего первого дня.
Я застегнула не ту пуговицу, расстегнула её снова.
— Я хочу детей, Эрих. Когда-нибудь. Только я пока не понимаю, как всё это будет. Ты понимаешь?
Он потёр ладонью щёку.
— Люди как-то устраивают.
— Знаю.
Ганс обошёл машину. Штайнер пошёл следом, унося пустую бутылку и газету. Они продолжали говорить, теперь уже громче. Никто не оглянулся.
Я наконец застегнула платье.
— Может быть, дело не только в работе, — сказала я. — Я не умею сейчас ответить тебе так, чтобы потом не оказалось, что обещала больше, чем могла.
Он молчал. Мне хотелось поправить его мокрые волосы, как он утром поправил мой платок. Я не стала.
— Ты просишь подождать? — спросил он.
— Нет. Я не могу просить тебя ждать неизвестно сколько.
Произнести это оказалось труднее всего. Я сжала в руках полотенце.
— Но ты иногда спрашивай. Если твоё предложение ещё будет в силе.
Он поднял голову.
— Иногда?
— Всё меняется. Вдруг и я изменюсь.
— К завтрашнему дню?
Я невольно улыбнулась.
— Навряд ли.
Он тоже попытался улыбнуться. Потом взял с сиденья рубашку.
Я присела, завернула купальник в полотенце и убрала в сумку. Обе туфли оказались под машиной. Одну удалось достать сразу, за второй пришлось потянуться почти до середины.
Эрих опустился рядом, подвинул её ко мне и встал.
— Пойдём?
— Сейчас.
Я надела туфли. Очень хотелось задержаться ещё на минуту, чтобы выйти к остальным с обычным лицом. Эрих стоял рядом и ждал, не торопя.
***
Ганс протянул мне ключи.
— Поведёшь?
Я посмотрела на него, потом на машину.
— Можно?
— Для этого и даю.
До сих пор я сидела в его машине только пассажиром. На заводе мне доверяли технику, к которой Ганс сам подходил с осторожностью, но его собственная машина почему-то оставалась отдельным делом.
Я взяла ключи.
— Тогда расскажи, что мне нужно знать.
— Штайнер будет всю дорогу говорить, что ты поздно тормозишь.
— Я говорил это тебе, — отозвался Штайнер.
Ганс обошёл машину и сел рядом со мной. Он показал, где регулируется сиденье, и подождал, пока я устроюсь. Я проверила, удобно ли доставать до педалей, положила руки на руль.
Платье натянулось на коленях. Я освободила подол и подвинула сумку подальше от ног.
— Сцепление берёт ближе к концу, — сказал Ганс. — Не пугайся.
— Тормоза?
— Вправо не тянет. Но сначала попробуй сама.
Я кивнула.
Штайнер сел за Гансом. Эрих устроился с другой стороны, за мной. Я заметила это в зеркале и сразу опустила глаза к приборам.
Мотор запустился не с первой попытки. Ганс потянулся было помочь, но остановил руку.
— Чуть-чуть газа.
Я попробовала снова. Теперь получилось.
До дороги ехала медленно. Мимо прошёл тот самый ребёнок с лодочкой; теперь он нёс её в руках, а верёвка волочилась следом. Я подождала, пока её конец исчезнет перед капотом.
На свободном месте нажала тормоз, отпустила, проверила ещё раз. Машина откликалась иначе, чем те, к которым я привыкла. Руль был тяжелее на малой скорости, педаль сцепления требовала другого движения ноги. Я несколько раз переключилась, прислушиваясь.
Ганс сидел спокойно, положив руки на колени.
Когда выехали на дорогу, я спросила:
— Так нормально?
— Ты дорогу смотри. На меня смотреть не надо.
Я почувствовала, что улыбаюсь.
***
Обратно говорили меньше.
Штайнер что-то рассказывал Эриху, но их голоса терялись в шуме. Ганс заранее показывал повороты. Один раз я поздно заметила велосипедиста и убрала ногу с газа резче, чем хотела. Ганс ничего не сказал. Я дождалась свободной дороги и обошла велосипед с большим запасом.
Потом движения стали привычнее. Я перестала искать педаль, перестала думать о том, где у этой машины начинается сцепление. Солнце попадало в глаза сбоку, мелькало между стволами. Ганс опустил козырёк, но от него было мало толку.
— Платок у тебя? — спросил сзади Эрих.
Я вспомнила, что он привязан к ручке сумки.
— Да. Совсем забыла вернуть.
— Я не поэтому.
На прямом участке я посмотрела в зеркало. Он чуть подался вперёд, проверяя, не мешают ли мне волосы.
— Не мешают, — сказала я.
Он кивнул и откинулся на сиденье.
У первого городского перекрёстка пришлось остановиться. Я выжала сцепление, перевела рычаг и только тогда заметила, как устала. Не от дороги: от воды, солнца, долгого дня.
Ганс посмотрел на меня.
— Сменить?
— Нет. Довезу.
Он показал налево.
— Тогда здесь.
***
У дома я остановилась чуть дальше калитки. Хотела подать назад, но Ганс уже открыл дверцу.
— Хорошо. Оставь.
Я выключила зажигание. После мотора тишина показалась очень большой.
— Спасибо, — сказала я, отдавая ключи.
— В следующий раз сразу сядешь за руль.
Я выбралась из машины. Эрих подал сумку и вышел следом.
— До завтра.
— До завтра.
Мы стояли у калитки. За ней темнела дорожка, на кухне горел свет. Мне хотелось сказать ему что-нибудь ещё, но всё, что приходило в голову, казалось либо недостаточным, либо слишком большим обещанием.
— Платок, — вспомнила я.
Он отвязал его от сумки. Ткань высохла и смялась тугими складками.
— Я бы выстирала.
— Успеется.
Он убрал платок в карман.
Я коснулась его руки.
— Спасибо за сегодня.
Эрих накрыл мои пальцы ладонью и почти сразу отпустил.
Ганс ждал за рулём. Я отошла к калитке, помахала Штайнеру. Машина тронулась, и Эрих повернул голову в мою сторону.
Я вошла в дом, когда они скрылись за углом.
***
Мама сидела у кухонного стола и чинила наволочку.
— Накупалась?
— Очень.
— Голодная?
Я подумала.
— Да.
Она отложила шитьё. Я выложила на стол пустую бумагу из-под хлеба.
— Всё съели.
— Я же говорила.
Я достала полотенце, чтобы развесить. Купальник внутри всё ещё был влажным, и с него пахло озёрной водой.
— Ты сама приехала за рулём? — спросила мама.
— Обратно я вела.
— Отец видел. Пошёл было к окну, потом отошёл.
Я посмотрела на неё.
— Почему?
— Сказал, пусть сначала выйдут.
Она поставила передо мной тарелку. Я села и вдруг поняла, как близко мы сегодня были к тому, чтобы войти в этот дом вдвоём и сказать родителям совсем другое.
Мама поправила край скатерти.
— Хорошо съездили?
Я подняла на неё глаза.
— Хорошо.
Она немного подождала, потом взяла наволочку.
Я ела, слушая, как тихо щёлкают ножницы. Про предложение решила пока не рассказывать.
Наверху повесила платье на спинку стула. На подоле осталась сухая полоска земли. Я потёрла её пальцами и вспомнила, как Эрих держал другой конец купальника и послушно ослабил руки, когда я попросила.
Перед сном подошла к окну. Улица была пуста.
Завтра мы увидимся на работе. Мне хотелось, чтобы он пришёл пораньше.
Глава 34
Моя подпись
Штутгарт, июль — сентябрь 1934 года
В понедельник я пришла раньше обычного.
Положила сумку в ящик, вынула чертёж и долго разглаживала угол, хотя он уже лежал ровно. У соседнего стола разговаривали. В коридоре прошёл кто-то с тяжёлой поступью Ганса, но это оказался другой человек.
Эрих появился за несколько минут до начала работы. Поздоровался со всеми, повесил пиджак и подошёл ко мне.
— Доброе утро.
— Доброе.
Он положил на стол линейку.
— Твоя. В пятницу у меня осталась.
Я взяла её.
— Спасибо.
Он посмотрел на чертёж.
— Покажешь потом, что получилось?
— Покажу.
Эрих кивнул и пошёл к себе. Я проводила его взглядом, потом открыла тетрадь.
Первую цифру написала не в ту строку.
***
В начале августа Штайнер принёс мне папку с тонким картонным корешком.
В ней были эскиз размещения приборов, размеры места для установки и перечень того, что должно было поместиться перед наблюдателем в испытательной машине.
— Нужна съёмная панель, — сказал он. — Чтобы приборы можно было переносить, не собирая каждый раз всё заново. Крепления сделаете вы.
Я посмотрела на эскиз. Несколько отверстий, два кронштейна, крепёж. После дипломного нагнетателя это казалось работой на несколько дней.
— Когда нужно?
— Сначала сходите к тем, кто будет с ней ездить. Потом скажете.
Я раскрыла папку шире.
— Все приборы здесь?
— На бумаге — да. Остальное выясните сами.
К обеду у меня было три дополнения к перечню и одно возражение против места установки. После обеда — ещё два возражения, уже друг другу.
Ганс хотел, чтобы показания можно было читать, почти не опуская головы. Мотористу требовался доступ к соединениям с обратной стороны. Человек, которому предстояло записывать результаты, попросил оставить место для колен и планшета с бланками.
Я принесла картон, вырезала прямоугольник и села с ним в машину.
Пока держала его перед собой, всё помещалось. Когда положила на колени папку и потянулась записать число, угол упёрся в живот.
Ганс наблюдал снаружи.
— На чертеже удобнее?
— Гораздо.
Он подождал, пока я выберусь, и сел на моё место. Картон пришлось переставить ещё раз.
К вечеру панель стала меньше, наклонилась иначе, а от первых кронштейнов остались только точки, которыми они крепились к машине.
Я принесла всё Штайнеру.
— На несколько дней? — спросил он.
Я подняла глаза.
— Я этого не говорила.
— Зато посмотрели так.
***
Первый чертёж я отнесла в мастерскую сама.
Мастер разложил его на верстаке и пригладил ладонью. На бумаге сразу осталось тёмное пятно. Я заметила, но промолчала.
Он спросил, сколько таких комплектов потребуется. Потом — чем я собираюсь затягивать гайку в одном из углов.
Я показала.
Он положил на чертёж настоящий ключ.
Ключ упирался в соседнюю деталь раньше, чем успевал повернуться.
— Здесь место есть, — сказала я, показывая на вид сверху.
— Для гайки есть.
Я унесла чертёж обратно.
Эрих сидел у окна. На его столе лежала чужая работа, и я уже прошла мимо, когда он спросил:
— Что сказали?
— Что гайку я поставила, а ключ забыла.
Он отложил карандаш.
— Покажи.
Я развернула лист. Он посмотрел и подвинул его обратно.
— Если перенесёшь сюда, с обратной стороны сможешь удержать болт?
Я представила узел в машине.
— Нет.
— Тогда начни с того, как будешь собирать. И снимать тоже.
Я осталась стоять у его стола.
— Ты мог сразу сказать, куда перенести.
— Мог. Но я пока тоже не знаю.
Он улыбнулся, и я впервые за несколько дней перестала подбирать ответ заранее.
Мы взяли два обрезка картона, прокололи их карандашом и стали складывать так, как должны были стоять детали. Картон быстро размочалился. Эрих нашёл кусок проволоки.
К концу разговора на столе была маленькая кривая конструкция. Я осторожно перенесла её к себе, как нечто ценное.
***
Дома отец спросил, что я теперь проектирую.
— Крепление для приборов.
— Большое?
Я показала руками.
Он кивнул, а мне почему-то захотелось объяснить, что это только первое задание, что дальше будут более серьёзные вещи.
— Пока такое, — сказала я.
— А что с ним не так?
— Всё так.
Отец посмотрел на меня и взял хлеб.
Я рассказала про ключ, который не поворачивался. Он засмеялся.
— У нас однажды для такого дела ключ обточили. Потом он гнулся, а гайка не шла.
— И что сделали?
— Разобрали больше, чем собирались.
Мама поставила чайник и села рядом.
— В воскресенье опять на озеро?
— Не знаю. Не договаривались.
— Погода пока хорошая.
Я подняла на неё глаза. Она наливала чай отцу.
Позже, уже наверху, я разложила учебник и чистый лист. Заводской чертёж остался в бюро. Я попыталась по памяти нарисовать, как рука подходит к гайке, и вдруг поняла, что снова рисую только ключ.
Пришлось пририсовать руку.
***
Первый комплект принесли через неделю.
Я знала каждую линию на бумаге, но готовые детали всё равно показались неожиданными. Кромка, которую я провела одним движением карандаша, теперь была холодной и ощутимой. За неё можно было взяться.
На одном кронштейне остался заусенец. Мастер забрал его у меня прежде, чем я успела провести пальцем ещё раз.
— Сейчас.
Вернул через несколько минут.
Мы установили панель. Приборы вошли в отверстия. Крепёж удалось затянуть обычным ключом. С обратной стороны хватало места для соединений. Я села, положила папку на колени, проверила, что видно со своего места.
Ганс сел рядом.
— Ну?
— Пока удобно.
Он постучал пальцем по краю.
— Посмотрим на ходу.
В тот день машина никуда не поехала. Сначала нам нужно было проверить установку при работающем двигателе.
На малых оборотах всё выглядело хорошо. Стрелки стояли там, где должны были. Я записывала показания, моторист постепенно менял режим.
Потом край панели задрожал.
Сначала я решила, что мне показалось. Наклонилась ближе, пытаясь разобрать деления. Цифры оставались на месте, но смотреть на них стало неприятно, словно бумагу с мелким текстом кто-то быстро двигал перед глазами.
Моторист прибавил ещё немного. Дрожь уменьшилась.
Я подняла руку.
— Верните, пожалуйста, как было.
Он снизил обороты. Панель опять затряслась.
Я записала режим. Почерк получился хуже обычного.
***
Мне очень хотелось, чтобы виноват был плохо затянутый болт.
После остановки мы проверили весь крепёж. Всё было затянуто. Трубки и провода нигде не касались края. Я сверила размеры деталей с чертежом.
Совпадали.
Это почему-то обидело сильнее, чем если бы в мастерской ошиблись.
Штайнер пришёл, когда мы закончили осмотр.
— Что предлагаете?
— Усилить кронштейны.
— Какие?
Я показала.
— Почему именно их?
Я начала объяснять и услышала, что пока могу сказать только одно: мне кажется, так будет лучше.
Штайнер дождался, пока я закончу.
— Прежде чем заказывать новые, попробуйте понять, что здесь движется.
Он попросил оставить ему протокол и ушёл.
Я стояла рядом с машиной. За дверью мастерской кто-то звал Ганса. Тот отозвался, но сначала наклонился ко мне.
— Не снимай пока. После обеда вернёмся.
— Я могу сама.
— Можешь. Только двигатель одна не запускай. Дождись моториста.
Я кивнула.
Когда все разошлись, я ещё раз нажала на угол панели. Под рукой она чуть подалась и вернулась обратно.
В расчёте я проверила вес приборов и нагрузку на крепления. Сейчас передо мной было то, чего этого расчёта не хватило объяснить.
***
Эрих нашёл меня в бюро над раскрытым справочником.
— Есть будешь?
— Позже.
Он посмотрел на часы.
— Позже уже почти наступило.
Я закрыла книгу, оставив палец между страницами.
— Она дрожит.
— Ганс сказал.
— Конечно, сказал.
Эрих помолчал.
— Он сказал, что вы нашли режим и будете разбираться после обеда.
Я вынула палец из книги.
Мы поели вместе. Я рассказывала, как проверяла крепления. Эрих слушал, потом попросил показать рукой, в какую сторону двигалась панель.
Я качнула ладонью.
— Так. Наверное.
— Наверное?
Я вздохнула.
— Я смотрела на шкалу. На сами кронштейны почти не смотрела.
— Тогда посмотрим.
После обеда мы поставили возле края неподвижный указатель, оставив зазор. Во время следующего прогона стало легче увидеть, как движется панель. Я уже не пыталась одновременно читать приборы и следить за креплениями. Показания записывал другой человек.
На остановленной машине примерили дополнительную распорку. Закрепили, проверили, не мешает ли она соединениям, и повторили прогон.
На прежнем режиме стало спокойнее. Я обрадовалась слишком рано: при другой частоте дрожь вернулась, хотя уже не такая сильная.
Ганс посмотрел на меня.
— Продолжаем?
Я кивнула и перевернула бланк.
***
Следующие несколько дней запомнились обрезками картона, металлической стружкой у верстака и постоянно грязным ногтем на правом большом пальце.
Мы меняли расположение опор и повторяли проверки. Я пыталась сделать крепление жёстче, не перекрыв доступ к приборам. Один удачный на первый взгляд вариант пришлось сразу отложить: панель нельзя было снять, не отсоединив соседний узел.
В другой раз я пришла в мастерскую с исправленным размером, а деталь уже сделали по прежнему.
— Я же вчера сказала… — начала я.
Мастер положил передо мной лист.
На нём стояли вчерашняя дата и моя подпись.
Я замолчала.
На своём столе я исправила размер. Этот экземпляр остался в мастерской, и до него мои слова не дошли.
— Переделаем? — спросил мастер.
— Да. Сначала я принесу правильный чертёж.
Он кивнул и свернул лист.
В бюро я нашла все выданные копии. Одну пришлось искать у человека, который уже собирался уходить. Он недовольно посмотрел на часы, но папку открыл.
Домой я вернулась поздно.
Мама оставила ужин под тарелкой. Я ела прямо на кухне, не переодеваясь.
— Случилось что-нибудь?
— По моему чертежу сделали не то.
— Неправильно сделали?
Я покачала головой.
— Правильно. Чертёж был старый.
Мама села напротив.
Я рассказала ей всё, хотя собиралась только поесть и подняться наверх. Она слушала, не предлагая решения.
Когда закончила, мне стало легче. Деталь всё равно нужно было переделывать, но теперь я хотя бы перестала мысленно спорить с мастером.
***
В конце августа мы ещё раз выбрались к воде.
На этот раз я села за руль у своего дома. Ганс передал ключи и сразу полез назад.
— Сегодня моя очередь смотреть по сторонам.
Эрих сел рядом со мной. Штайнер не поехал: у него были домашние дела.
На берегу было меньше людей. Мы заняли прежнее место, хотя трава там уже примялась и пожелтела. Я положила платье в машину и проверила, чтобы рукав не попал в дверцу.
Эрих купался недолго. Вернувшись, сел на полотенце и стал наблюдать, как мы с Гансом спорим, откуда удобнее заходить в воду.
Позже я легла рядом с ним. Он отломил кусок хлеба, протянул мне.
— У тебя на щеке что-то.
Я провела рукой.
— Убрала?
— Нет. С другой стороны.
Я повернула к нему лицо. Он стёр крошку большим пальцем и задержал руку на мгновение дольше, чем было нужно.
— А сегодня? — спросил он тихо.
Я поняла сразу.
— Пока нет.
Он кивнул и посмотрел на воду.
Я села.
— Эрих…
— Всё хорошо. Ты сама разрешила спрашивать.
Голос у него был спокойный. Я не стала торопливо объяснять, что ничего не изменилось: это было бы неправдой. Я уже привыкла искать его глазами, когда входила в бюро. Но сказать «да» всё ещё не могла.
Ганс позвал нас купаться. Эрих поднялся первым и протянул мне руку.
Я взялась за неё.
***
В сентябре по утрам стало прохладно.
Мама напоминала взять кофту. Я забывала, возвращалась от калитки, потом сердилась, что опаздываю на трамвай. На работе к полудню снова становилось жарко.
Новый комплект креплений пришёл в начале недели.
Панель установили, проверили соединения. Я держала в руках бланк и старалась не вспоминать, сколько раз уже стояла на этом месте с надеждой, что теперь всё закончится.
Моторист прошёл прежние режимы, задерживаясь там, где мы раньше отмечали дрожь. Я читала показания вслух, второй человек записывал.
Край панели немного двигался. Совсем неподвижным он не стал, но шкалы теперь читались.
Мы повторили проверку после прогрева.
Потом сняли панель и поставили обратно: нужно было убедиться, что результат не держится на единственном удачном положении. Я стояла рядом с инструментом и напоминала себе не подсказывать человеку, который занимался установкой. Если без моих подсказок он не справится, значит, я ещё не закончила.
Он справился.
В конце дня Ганс спросил:
— Ну что, теперь можно ехать?
— Сначала подпишем протокол.
— Слышал? — обратился он к мотористу. — Уже командует.
Я положила бланки на свободный край стола.
— Вы же сами потом спросите, при каких условиях проверяли.
Ганс взял карандаш.
***
Штайнер читал заключение молча.
Я сидела напротив. В открытое окно доносился скрип тележки. Её несколько раз толкнули, потом кто-то выругался, и скрип удалился.
— Здесь уберите «удовлетворительно», — сказал Штайнер.
Я наклонилась к листу.
— Почему?
— Напишите, что именно проверено. Читать показания можно? Снять и установить можно? При каких режимах? А на дороге вы ещё не были.
Я кивнула.
— Добавлю.
Он вернул папку.
— Само крепление принимаем для дальнейших испытаний. Комплект чертежей приведите в порядок. Все изменения должны быть в нём.
Я взяла папку обеими руками.
— Хорошо.
У двери оглянулась.
— Герр Штайнер, я слишком долго с этим возилась?
Он посмотрел на меня.
— Дольше, чем вы рассчитывали.
— Я не об этом.
Он отложил карандаш.
— Следующий комплект сделаете быстрее. А если нет, тогда и поговорим.
***
Эрих подошёл вечером, когда я собирала листы.
— Приняли?
— Для дальнейших испытаний.
— Значит, приняли.
Я показала ему исправленное заключение. Он прочитал, потом вернул.
— Отметь ещё, какой комплект стоит на машине. Чтобы потом не сравнивали с первым.
Я записала на полях.
Он подождал.
— Теперь домой?
— Сейчас.
Я подписала последний лист. Подпись вышла не очень аккуратной: перо зацепилось за бумагу в середине фамилии. Переписывать ради этого весь лист было глупо.
Эрих помог мне убрать папку в шкаф.
Мы вышли вместе. На улице пахло дождём, хотя тротуар ещё был сухим.
— Ты доволен? — спросила я.
Он посмотрел с удивлением.
— Твоей работой?
Я кивнула.
— Да.
— Ты много помогал.
— Ты тоже мне помогаешь.
— С чем?
— Вчера нашла размер, который я полчаса искал.
— Это не считается.
— Смотря кто искал.
Я засмеялась. Он взял у меня тяжёлую сумку, и я не стала возражать.
До остановки мы шли медленно. Начался дождь — редкий, с крупными каплями. Под навесом уже стояли люди, и нам пришлось потесниться у самого края. Эрих прикрыл сумку пиджаком.
Я подумала, что могла бы просто взять его под руку. На этот раз взяла.
Он ничего не сказал. Только чуть повернулся, чтобы дождь меньше попадал мне на плечо.
***
В конце сентября Штайнер позвал меня к Нибелю.
Я вошла с тетрадью, ожидая вопросов по креплению. Нибель сидел за столом, Эрих стоял у окна. Перед Штайнером лежал лист с фамилиями.
— В октябре поедете в Берлин, — сказал Нибель. — На AVUS. В составе испытательной группы.
Я открыла тетрадь.
Мне объяснили, что предстоит подготовить, какие записи будут на мне и с кем согласовывать работу. Панель тоже отправлялась: теперь её нужно было проверить в тех условиях, ради которых всё и затевалось.
— Герр Мюллер едет с вами, — добавил Штайнер.
Эрих повернулся от окна.
Я посмотрела на него и снова опустила глаза к тетради.
Потом назвали предполагаемые сроки. Я записала начало, провела черту и остановилась.
Четырнадцатое октября приходилось на воскресенье. К этому дню мы должны были ещё оставаться в Берлине.
— Что-то не подходит? — спросил Нибель.
— Нет. Всё подходит.
Я дописала дату.
В коридоре Эрих задержался рядом со мной.
— У тебя ведь день рождения?
— В воскресенье.
— Я помню.
Я закрыла тетрадь.
— Мама расстроится, что меня не будет.
— Поздравим в Берлине.
Он сказал это просто, как о чём-то уже решённом. Я улыбнулась и пошла к своему столу.
Нужно было проверить бланки, собрать перечень приборов, выяснить, где получать командировочные документы. На краю листа я начала писать список и поймала себя на том, что уже думаю, какое платье взять с собой.
Глава 35
Четырнадцатое октября
Берлин, октябрь 1934 года
Платье я положила на самое дно чемодана.
Сверху — бельё, кофту, запасные чулки. Потом достала платье и переложила наверх: если придётся гладить, в гостинице будет неудобно.
Мама наблюдала из дверей.
— К Анне зайдёшь?
— Обязательно. И с Элли увижусь, если она будет в Берлине.
На столе лежал свёрток для маленького Курта. Мама связала ему кофточку и теперь беспокоилась, не мала ли она.
— Ты спроси у Анны, какой у него рост. А лучше пусть сама напишет.
Я убрала свёрток рядом с платьем.
— Спрошу.
До поезда оставалось несколько часов, но отец уже дважды проверил, на месте ли билет. На третий раз я вложила его в сумочку при нём.
— Теперь видишь?
— Вижу.
Он помолчал.
— С днём рождения заранее не поздравляют.
— Тогда поздравишь, когда вернусь.
***
На AVUS я снова почувствовала тот холод, который помнила по прежней поездке. В городе можно было спрятаться за угол, зайти в дверь. Здесь ветер проходил сквозь пальто, пока я стояла с бланками и ждала окончания заезда.
Моя панель оказалась на месте раньше меня.
Я провела пальцем по кромке, проверила крепления, села рядом с водителем. Всё было знакомым, даже царапина возле нижнего отверстия. От этого стало спокойнее.
На неподвижной машине приборы читались хорошо. На ходу добавились толчки, свет менялся, иногда на стекле возникал такой блик, что я видела собственный глаз вместо стрелки.
Пришлось отметить это в бланке.
После остановки я выбралась и потянулась размять спину. Эрих подошёл с другой стороны.
— Как?
— Если сесть иначе, видно лучше. Но тогда неудобно писать.
Он наклонился к панели, потом сел на моё место. Я подождала, пока он посмотрит.
— На следующем заезде поменяемся, — сказал он. — Сравним записи.
Мы менялись, сверяли, снова ехали. К вечеру у меня болели пальцы от карандаша и холода. Один ноготь обломился; он цеплялся за перчатку, и я никак не могла вспомнить, куда положила ножницы.
В гостинице я сначала вымыла руки, потом вынула из сумки свёрнутые бланки. Только после этого вспомнила о платье.
Оно лежало поверх остальных вещей. Я повесила его в шкаф и достала лист с адресом Анны.
В воскресенье собиралась сначала встретиться с Элли, потом поехать к Анне и Дитеру. Хотелось увидеть маленького Курта, посидеть с Анной, поговорить без спешки. Она написала, что я могу прийти в любое время, только пусть не пугаюсь, если дверь откроют не сразу: теперь у них дома всем распоряжался человек, который ещё не умел ходить.
Я перечитала эту строчку и улыбнулась.
***
В субботу вечером выяснилось, что в понедельник я возвращаюсь в Штутгарт.
На заводе ждали первые результаты, уточнения к чертежам и перечень того, что требовалось подготовить для продолжения работы. Эрих с остальными оставался до конца недели.
Я пересчитала листы. Часть документов ещё нужно было закончить и подписать.
— Завтра с утра разберём, — сказал Эрих. — Чтобы вечером ты была свободна.
— У меня как раз встреча.
Он поднял голову.
— С кем?
— С Элли. Потом к Анне и Дитеру. Я столько времени их не видела.
— Успеешь?
— Если начнём пораньше.
Он кивнул.
Внизу, возле стойки портье, для меня оставили записку. Элли сообщала, что постарается освободиться во второй половине дня и позвонит. Внизу приписала: «Не уезжай, пока я тебя не обниму».
Я сложила записку и положила к билету.
***
Утром Эрих постучал в мою дверь.
Я уже была одета, но волосы ещё не успела убрать.
— С днём рождения.
Он держал небольшой бумажный пакет.
Внутри оказался карандаш с серебристым колпачком. Я вынула его, повертела в пальцах. Колпачок надевался на конец, чтобы короткий карандаш было удобно держать, и закрывал острие, когда его убирали.
— Чтобы не терялся, — сказал Эрих.
— Я как раз чаще всего теряю целые.
— Тогда придётся беречь.
Я посмотрела на него.
— Спасибо.
Он улыбнулся.
— Внизу ждут. Ганс утверждает, что именинникам положен второй завтрак.
— Ему тоже?
— Он ещё выясняет.
За завтраком меня поздравили все. Ганс принёс яблоко и долго натирал его салфеткой, прежде чем вручить. Я положила его рядом с чашкой. Оно всё время норовило скатиться к краю стола.
Потом мы поехали на AVUS заканчивать бумаги.
Я думала, что управимся за час. К полудню ещё разбирали одну запись, которую никто не мог уверенно прочесть. Почерк был мой.
— Кажется, семь, — сказала я.
Эрих положил рядом второй бланк.
— Давай найдём тот же заезд.
Мы нашли. Оказалось, единица.
Ганс покачал головой.
— С таким почерком тебе надо было во врачи.
Я зачеркнула неверно прочитанное и поставила рядом пояснение. Новый карандаш пока лежал в сумочке: жалко было сразу испачкать его.
***
Мы вышли, когда я уже начала беспокоиться, не звонила ли Элли.
У входа стояли несколько незнакомых мне мужчин. Один держал мотоциклетные перчатки и пытался сунуть их в карман куртки, куда они не помещались. Другой говорил ему:
— Роземайер, оставь ты их. Сегодня твой день, можешь хоть раз ничего не чинить.
— Я и не чиню.
— Пока.
Ганс поздоровался с кем-то из них. Мы задержались.
— У нас тоже именинница, — сказал он, показывая на меня. — И тоже с утра при деле.
Мужчина с перчатками повернулся.
— Сегодня?
— Сегодня, — ответила я.
Он посмотрел на меня с таким удивлением, будто я присвоила его фамилию.
— Четырнадцатого?
— Да. Я проверяла.
Он засмеялся.
— И я четырнадцатого.
— Значит, нас двое.
— Сколько тебе?
Он сразу сказал «тебе». Я ответила так же:
— Двадцать два. А тебе?
— Двадцать пять. У меня преимущество.
— В три года?
— Пока хватит.
Он переложил перчатки в левую руку и протянул правую.
— Бернд Роземайер.
— Грета Шмидт.
Рукопожатие было коротким и крепким. Он задержал взгляд на моих испачканных пальцах.
— Тоже работаешь здесь?
— Из Штутгарта. Daimler-Benz.
— Тогда нам полагается спорить.
— О чём?
— Сейчас придумаем.
Эрих стоял рядом со мной. Я повернулась к нему, чтобы представить их друг другу. Они пожали руки. Бернд спросил, давно ли мы приехали, и через минуту разговор уже шёл о дороге, гостинице, погоде и о том, где можно поесть, чтобы не получить вчерашнюю картошку.
Мы направились к машинам вместе.
***
Бернд ездил на мотоциклах за DKW. Он рассказывал об этом без вступления, словно продолжал разговор, начатый ещё вчера.
Я спросила, не хочет ли он пересесть в гоночный автомобиль.
— Хочу.
— И?
— Осталось убедить тех, у кого есть автомобиль.
Он улыбнулся, но я поняла, что это занимает его всерьёз.
По дороге он несколько раз возвращался к этой мысли. Рассказывал, кого расспрашивал, что видел, что хотел бы попробовать. Я слушала и ловила себя на знакомом чувстве: так я сама говорила о работе в бюро ещё до того, как мне позволили сесть за чертёжный стол.
В гостинице я подошла к портье. Для меня ничего не было.
— Если фройляйн Байнхорн позвонит, я здесь, внизу.
Он кивнул.
Мы сдвинули два стола. Кто-то из знакомых Бернда заказал вино; Ганс велел принести ещё тарелки. Я пошла переодеться и вернулась в платье, которое везла на дне чемодана, потом поверх всего, а теперь чуть не оставила висеть в шкафу до отъезда.
Эрих встал, отодвигая мне стул.
— Тебе идёт.
Я коснулась рукава.
— Не слишком помялось?
— Нет.
Бернд поднял бокал.
— За четырнадцатое октября.
— За обоих, — поправил Ганс.
Мы выпили. Я поставила бокал и увидела, что Бернд делает то же самое, одновременно со мной.
— Это теперь весь вечер будет? — спросила я.
— Проверим.
Он потянулся за хлебом. Я тоже — нарочно. Мы засмеялись.
***
За столом говорили все, но мне всё чаще хотелось спросить о чём-нибудь именно Бернда.
Он рассказывал, как во время гонки замечаешь совсем не то, на что потом смотрят зрители. Как запоминаешь место на дороге, а в следующий раз находишь его по другой тени. Как сердит не поломка сама по себе, а короткая мысль: ведь слышал, что что-то не так, и всё равно поехал дальше.
— Ты всегда слышишь? — спросила я.
— Конечно, нет. Особенно хорошо слышу потом.
Я рассмеялась.
— Я так чертежи читаю. Когда деталь уже сделали.
Он попросил рассказать. Я начала с гайки, которую нельзя было затянуть, потом дошла до панели. Бернд слушал, положив подбородок на кулак.
— А если стрелки дрожат, как понять, что виновато? Прибор или то, что ты измеряешь?
Я потянулась за салфеткой и остановилась: она была полотняная.
Эрих подал мне листок из блокнота.
— Вот.
— Спасибо.
Я достала новый карандаш. Эрих заметил и улыбнулся.
На листке я нарисовала панель, потом стрелку. Бернд перевернул его и набросал что-то своё. Почерк у него оказался не лучше моего.
Ганс заглянул через плечо.
— Двое врачей.
Мы не сразу поняли, о чём он.
***
Первым ушёл один из знакомых Бернда. Потом второй. Ганс ещё посидел с нами, допил вино и посмотрел на часы.
— Завтра рано вставать.
Я тоже взглянула на часы и поднялась так резко, что стул заскрипел.
— Анна.
Бернд перестал говорить.
— Что?
— Я собиралась к подруге. И Элли должна была позвонить.
Я пошла к стойке.
Записка лежала там уже давно. Элли не смогла освободиться и просила сообщить, каким поездом я уезжаю: попробует приехать на вокзал.
Я перечитала её дважды. Потом попросила телефон.
С Элли соединить не удалось. Я оставила для неё время отправления и название вокзала. До Дитера дозвонилась не сразу. Услышав его голос, почему-то почувствовала себя виноватой ещё до первого слова.
— Грета? С днём рождения! Ты где?
— В гостинице. Дитер, прости. Я сегодня уже не приеду.
— На работе задержали?
Я посмотрела на дверь зала.
— Нет. Не на работе.
Он помолчал, потом сказал:
— Анна как раз кормит маленького. Подожди, позову.
— Не надо. Не мешай ей. Я завтра уезжаю, но скоро напишу. Мама передала кофточку. Я…
Я запнулась. Свёрток лежал у меня в чемодане.
— Отправлю. Или с кем-нибудь передам.
— Да успеется. Ты сама-то как?
— Хорошо.
Он ещё раз поздравил меня. Я поблагодарила и положила трубку.
Возвращаясь, увидела Эриха у лестницы. В руках у него была папка.
— Я отнёс свои вещи, — сказал он. — Это тебе на завтра. Здесь всё подписано. Проверь только по описи.
— Сейчас проверю.
— Можно утром. Ты в десять уезжаешь?
— Да.
Он кивнул.
— Мы раньше. Если не увидимся, счастливого пути.
— Спасибо. И за подарок.
Он улыбнулся.
— Спокойной ночи, Грета.
— Спокойной ночи.
Я проводила его взглядом до поворота лестницы и вернулась к столу.
***
Бернд спросил, не рассердилась ли подруга.
— Я говорила с её мужем. Он не рассердился.
— А она?
— Пока не знаю.
Я села. Он подвинул ко мне чашку.
— Мы, кажется, заболтались.
— Кажется.
Он посмотрел на папку.
— Тебе нужно работать?
— Проверить бумаги. Недолго.
Я собиралась попрощаться, но он вернулся к вопросу, который задал ещё до телефонного разговора. Я ответила. Потом спросила сама.
Официант убрал пустые бокалы. Позже снял скатерть с соседнего стола. Мы поднялись, когда оставаться стало уже неловко.
У лестницы Бернд остановился.
— Ну что, с прошедшим?
Я посмотрела на часы.
— Ещё двенадцать минут.
— Тогда рано.
Мы постояли, не расходясь.
— У меня наверху есть конфеты, — сказала я. — Из дома. Только чай, наверное, уже не принесут.
— Можно без чая.
***
В комнате стояли стол и один стул.
Я положила папку на стол, чемодан передвинула к шкафу. Бернд уступил мне стул и сел на край кровати, не снимая пиджака.
Я открыла коробку конфет.
— Вот эти мама любит. С орехами.
— Значит, надо оставить ей.
— Она специально дала мне.
Он выбрал другую.
Я сверила листы с описью, убрала документы в портфель и закрыла его. Бернд терпеливо ждал, разглядывая маленький свёрток возле чемодана.
— Это подруге?
— Её сыну. Мама связала.
Я поправила бумагу, разошедшуюся на углу.
— Его зовут Курт. Как моего брата.
Бернд посмотрел на меня.
Я помолчала и рассказала про Курта. Не про гибель — сначала про то, как он привёз меня в Берлин на день рождения. Про самолёт, про Анну, про то, как я не успевала отвечать всем сразу и боялась что-нибудь забыть.
— Сколько тебе было?
— Восемнадцать.
— Хороший подарок.
— Очень.
Я улыбнулась, вспоминая. Потом сказала, что Курт погиб в январе.
Бернд положил конфету обратно в коробку.
Он не стал спрашивать сразу. Подождал, и я рассказала ещё немного.
С улицы донёсся автомобильный гудок. Где-то за стеной открыли кран, вода долго шумела в трубе. Я смотрела на обёртку у себя в руках и разглаживала её ногтем.
— Я иногда забываю, — сказала я. — Совсем ненадолго. Думаю: надо Курту рассказать.
Бернд сидел неподвижно.
— А потом вспоминаешь.
Я кивнула.
Он не сказал, что время лечит. Я была ему благодарна.
***
Позже он рассказывал о доме, о мастерской, о том, как трудно бывает заставить взрослых поверить, что тебе уже можно поручить работу без надзора.
— А потом поручают, — сказала я.
— Да. И выясняется, что без надзора было только на словах.
Я засмеялась. Он тоже.
Мы говорили о том, что каждый собирался сделать, когда наконец появится время. О местах, куда хотелось поехать. Я вспомнила разговор с Клареноре, её короткие ответы, которые мне тогда казались недостаточными. Теперь некоторые из них стали понятнее.
Бернд хотел знать, что я люблю в своей работе.
— Когда получается, — ответила я.
— Это все любят.
Я подумала.
— Когда ещё не получается, но ты уже понимаешь почему. И можно попробовать иначе.
Он кивнул так быстро, что я поняла: объяснять дальше не нужно.
Потом он встал, прошёлся по комнате и присел на подоконник. Я пересела на кровать, поджав под себя ноги. На стуле осталась коробка конфет.
Разговор перескакивал с одного на другое. Иногда мы оба начинали говорить и уступали друг другу, иногда спорили. Я не следила, интересна ли ему каждая моя фраза. Если он не соглашался, то говорил сразу, а я могла ответить так же.
Один раз Бернд посмотрел на часы и сказал, что пора идти.
Я согласилась. Потом вспомнила то, о чём хотела спросить ещё внизу.
Он снова сел.
***
Свет за окном изменился раньше, чем я поняла, что происходит.
Серая полоса проступила между шторами. Я смотрела на неё, продолжая слушать Бернда, потом повернулась к часам.
— Подожди.
Он замолчал.
— Уже утро.
Бернд взглянул на окно, потом на меня.
Мы оба засмеялись — тихо, устало.
Я опустила ноги на пол. Ступни замёрзли.
— Мне на поезд.
— Во сколько?
— В десять.
Он посмотрел на часы.
— Успеем. Я отвезу.
— У тебя машина?
— Найду.
Я покачала головой.
— Только без подвигов. У меня здесь документы.
— Тогда тем более довезём.
Он вышел договориться о машине. Я умылась холодной водой, убрала волосы, сложила вещи. Платье, в котором просидела ночь, оставила на себе, только поправила воротник и разгладила юбку ладонями.
Когда Бернд вернулся, чемодан был закрыт. Я ещё раз проверяла портфель.
— Все бумаги?
— Все.
— Тогда поедем завтракать. Хотя бы кофе.
Он взял чемодан. Я выключила лампу, которая всё ещё горела на столе, и вышла следом.
***
Эрих стоял в коридоре у своей двери.
На нём были пальто и шарф. Под мышкой он держал папку, свободной рукой убирал ключ.
Бернд вышел из моего номера первым и поставил чемодан, чтобы пропустить меня. Я повернулась к замку.
— Доброе утро, — сказал Эрих.
Я оглянулась.
— Доброе. А я думала, вы уже уехали.
— Сейчас едем.
Бернд тоже поздоровался и поднял чемодан.
Я убрала ключ в сумочку.
— Бернд меня отвезёт на вокзал.
Эрих кивнул.
— Хорошо. Портфель у тебя?
Я показала.
— Здесь.
— Счастливого пути.
— Спасибо. Удачных заездов.
Он отступил к стене, давая нам пройти. Я хотела добавить что-то ещё, но Бернд уже придерживал дверь на лестницу.
Внизу портье принял ключ и подвинул ко мне счёт.
***
Машину Бернд одолжил у знакомого.
Пока он укладывал чемодан, я стояла у тротуара с портфелем. Утро было холодным. Я застегнула пальто до самой верхней пуговицы и только тогда почувствовала, что не спала всю ночь.
Бернд открыл мне дверцу.
— Не засни. Я не знаю, на каком пути твой поезд.
— Спрошу, когда приедем.
Он сел за руль.
В дороге мы сначала молчали. Я смотрела на людей, спешивших по тротуару, и удивлялась тому, как у всех уже начался обычный день. Мужчина нёс под мышкой газету, женщина у витрины поправляла ребёнку шапку. За стеклом булочной двигалась белая рука продавщицы.
— О чём думаешь? — спросил Бернд.
— Что надо было спать.
— Поздно.
— Уже поняла.
Он улыбнулся, не отрывая глаз от дороги.
На вокзале оказалось, что времени почти не осталось. Мы купили кофе, но допить его не успели. Я поставила чашку, обожгла пальцы о край и рассердилась на себя за то, что зачем-то взяла её снова.
Бернд забрал чемодан.
— Идём.
Я оглядывалась на вход, надеясь увидеть Элли.
***
У вагона проводник проверил билет и поторопил нас.
Бернд поднял чемодан на площадку. Я поставила портфель на ступеньку, чтобы освободить руку, и сразу взяла обратно.
— Напиши, что доехала, — сказал он.
— Куда?
Он хлопнул себя по карманам, нашёл обрывок бумаги. Я достала карандаш Эриха.
Бернд записал адрес, опираясь на чемодан.
— Только разбери.
— Я теперь умею.
Я сложила бумажку и убрала в сумочку.
Он стоял внизу, я на ступеньке. Отсюда мы были почти одного роста.
— С днём рождения, Грета.
— Уже с прошедшим.
— С наступившим, Грета.
— Так говорят про Новый год.
— Это Новый год в твоей жизни.
— Тогда и тебя с наступившим.
Я протянула ему руку. Он взял её, потом потянул меня к себе и обнял. Я прижалась щекой к его щеке.
— Спасибо за ночь, — сказала я тихо.
— И тебе.
Проводник попросил освободить ступеньку. Я поднялась в вагон.
Свободное место нашлось у окна. Чемодан помог убрать пожилой пассажир, а портфель я оставила на коленях.
Бернд шёл вдоль вагона, заглядывая в окна. Я постучала в стекло. Он увидел меня и остановился.
Поезд дёрнулся.
Я помахала ему. Он улыбнулся и поднял руку.
Потом повернул голову: к нему подбежала женщина в светлой шляпе.
Элли.
Я вскочила, опустила оконное стекло, но вагон уже прошёл мимо них.
— Элли!
Она увидела меня и замахала обеими руками. Что-то крикнула. Я не расслышала.
Бернд стоял рядом с ней. Они оба смотрели на моё окно, и я махала им, пока они не стали совсем маленькими.
***
Я закрыла окно и села.
Пожилой пассажир спросил, не нужно ли убрать наверх и портфель.
— Нет, спасибо. Он останется у меня.
Я расстегнула сумочку, проверила билет. Рядом лежали записка Элли, адрес Бернда и карандаш с серебристым колпачком.
В чемодане ехала обратно кофточка маленького Курта.
Я вынула блокнот. Начала письмо Анне, зачеркнула первое предложение и написала другое:
«Прости, что не пришла».
Потом остановилась. Хотелось рассказать ей всё сразу, но я не знала, с чего начать: с двух одинаковых дат, с нашего смеха или с того, как незаметно посветлело окно.
Поезд набирал скорость. Я закрыла блокнот, положила ладонь на портфель и прислонилась головой к стенке.
***
На перроне Элли опустила руку.
— Это поезд на Штутгарт? — спросила она у стоявшего рядом молодого человека.
— Да.
— Всё-таки опоздала.
Он кивнул, продолжая смотреть вслед вагонам.
Элли поправила шляпу, ещё раз взглянула на удалявшийся поезд и пошла к выходу.
Бернд остался. Последний вагон уже миновал край платформы, а он всё ещё стоял на том же месте, засунув руки в карманы.
Через минуту он тоже повернулся к выходу.
Глава 36
Несостоявшаяся поездка
Штутгарт, ноябрь — декабрь 1934 года
Кофточку для маленького Курта мама перевязала новой лентой.
— Теперь уж постарайся довезти.
— Постараюсь.
Она положила свёрток возле моего чемодана, потом развязала, развернула и приложила к нему ладонь.
— Только бы не мала оказалась.
С октября прошло чуть больше месяца. Мне казалось — несколько дней. Маленький Курт за это время успел вырасти.
Я собиралась в Берлин с доктором Нибелем. У него было совещание по делам следующего гоночного сезона и ещё несколько встреч. Мне предстояло отвезти на АВУС документы, сверить с оставшимися там записями часть октябрьских результатов и разобраться с вопросами, которые в письмах только становились длиннее.
Мы должны были выехать в воскресенье, двадцать пятого ноября.
На этот раз я заранее написала Анне. Обещала прийти и остаться хотя бы на вечер. Элли тоже отправила письмо, а для Бернда достала отдельный лист.
«Буду в Берлине с доктором Нибелем».
Перечитала. Получалось, будто я сообщаю о приезде важного начальства.
«Хочу тебя увидеть».
Эту строчку я оставила.
Дальше написала, когда приезжаю и где остановлюсь. Спросила, будет ли он в городе. В конце добавила, что на этот раз мне придётся хоть немного поспать.
Представила, как он прочтёт, и улыбнулась.
***
Об Эрихе я за эти недели несколько раз думала одно и то же: он устал.
Он вернулся с АВУСа, принёс записи, сел рядом со мной разбирать расхождения. Мы спорили, как прежде. Он замечал мои ошибки, я — его. Однажды мы одновременно потянулись за линейкой и оба засмеялись.
Но по вечерам он теперь почти всегда уходил раньше меня или позже.
Когда мы всё-таки оказывались у проходной вместе, он провожал меня до трамвая. Спрашивал про родителей. Рассказывал что-нибудь о своём отце. Подавал руку на ступеньке.
И больше не спрашивал: «А сегодня?»
Я сама разрешила ему спрашивать. Он сам решил перестать. Вроде бы всё было честно, и всё же мне хотелось знать, почему.
Однажды я чуть не спросила. Он как раз завязывал шарф, зажав под мышкой папку, и я стояла рядом с таким чувством, будто собираюсь напомнить человеку о забытом долге.
— Что? — спросил он.
— Ничего. У тебя папка падает.
Он перехватил её.
***
Нибель выслушал мои вопросы по поездке, уточнил, какие бумаги уже подготовлены, и придвинул к себе следующий лист.
Я не ушла.
— Ещё что-нибудь, фройляйн Шмидт?
— Можно поговорить о гонщике?
Он поднял глаза.
— О каком?
— Бернд Роземайер. Он ездит на мотоциклах за ДКВ.
— Знаю фамилию.
— Мне кажется, его стоит попробовать на нашей машине.
Нибель отложил лист.
— Вы видели его за рулём гоночного автомобиля?
— Гоночного — нет. Но он вёз меня на машине к вокзалу. Я видела, как он ведёт.
— И как?
— Очень точно. Сразу поворачивает руль на нужный угол и возвращает в положение прямо именно тогда, когда нужно. Почти без поправок. Не ждёт, пока машина пойдёт чуть не туда, чтобы доворачивать.
— На дороге это одно. В гонке, на пределе, — другое.
— Конечно. Но мне кажется, это стоит проверить.
Нибель ждал продолжения.
— И он умеет рассказать, что именно происходит с машиной. Не только «держит дорогу» или «не держит». Он замечает, когда начинается изменение, что делает сам, что получается после этого.
— Это уже из ваших разговоров?
— Да. Но результаты мотогонок тоже можно посмотреть.
— Мотоцикл и наш автомобиль — разные вещи.
— Я понимаю. Поэтому предлагаю попробовать, а не сразу дать ему место в команде.
Нибель некоторое время смотрел на меня. Я уже пожалела, что заговорила о том, как Бернд объясняет. Надо было принести результаты.
— В «Ауто Унион» его тоже пробуют, — сказал он.
— Тем более.
— Что — тем более?
— Если он окажется хорошим гонщиком, лучше пусть будет у нас.
— А если не окажется?
— Тогда мы это узнаем на испытаниях.
Он снял очки и положил на раскрытую папку.
— Вы собираетесь встретиться с ним в Берлине?
— Если он будет там.
— И решили заодно предложить ему работу?
— Нет. Я не могу предлагать работу. Я хотела спросить, не могли бы вы с ним поговорить. Узнать, что ему уже предложили, связан ли он договором. При каких условиях он вообще стал бы рассматривать переход к нам.
Нибель помолчал.
— Наши гонщики должны не только быстро ездить, фройляйн Шмидт. И человека нельзя приглашать лишь затем, чтобы он не достался соседям.
— Не лишь затем. Я думаю, из него получится хороший автомобильный гонщик. А то, что он не достанется соседям, будет дополнительным преимуществом.
Он улыбнулся — ненадолго.
— Сколько вы его знаете?
— С октября.
Про четырнадцатое число я не сказала. И без того начинало казаться, что он видит весь наш ужин, конфеты, рассвет и меня на ступеньке вагона.
— Если встреча получится, представьте нас, — сказал Нибель. — Но ничего ему не обещайте. Даже испытаний. Сначала надо понять, о чём вообще может идти речь. Потом разговаривать с Нойбауэром.
— Разумеется.
— И подготовьте результаты, раз на них ссылаетесь.
Я кивнула.
У двери он окликнул меня:
— А по вашим измерениям пояснение готово?
— Будет сегодня.
— С него и начните.
***
В письмо Бернду я ничего не дописала.
Мне хотелось сообщить, что о нём можно поговорить с Нибелем. Очень хотелось. Но тогда вся наша встреча превратилась бы в обещание, которого я не имела права давать.
Я заклеила конверт.
Ответа до отъезда не пришло. Это почти не тревожило: Бернд мог быть в дороге. В Берлине я собиралась оставить ему сообщение через знакомых, с которыми мы праздновали день рождения. Даже если он не приедет, оставались Анна, Дитер и Элли.
В субботу я забрала билеты и проверила бумаги.
Эрих задержался у моего стола.
— Всё взяла?
— Ещё не всё сложила.
Он указал на лист с пометками.
— Этот нужен тебе. Второй экземпляр остался у Штайнера.
Я переложила лист в папку.
— Спасибо.
— На АВУСе будет холодно. Возьми что-нибудь под пальто.
— Мама уже положила.
Он кивнул и собрался идти.
— Я привезу тебе записи, — сказала я.
— Хорошо.
После его ухода я ещё немного посидела перед раскрытой папкой. Потом закрыла её и пошла домой.
***
На вокзале было тесно возле дверей и свободнее у дальнего конца платформы.
Носильщик вёз тележку, предупреждая людей коротким окриком. Кто-то обнимал женщину через чемодан. Из раскрытого окна вагона высунулась рука в перчатке.
Я увидела Нибеля раньше, чем он меня. Он стоял в пальто и шляпе, с небольшим чемоданом. Я подошла и поздоровалась.
— Папка у вас?
— Здесь.
Я приподняла портфель.
— Хорошо. В дороге посмотрим пояснение.
Мы пошли к вагону. Я держалась чуть позади, обходя поставленный поперёк дороги баул.
Нибель остановился.
Сначала я решила, что он ищет билет. Он опустил руку, потом неловко повернулся к стенке вагона.
— Доктор Нибель?
Он не ответил.
Я успела подхватить его под локоть. Мне показалось, что он просто оступился и сейчас выпрямится. Но его вес вдруг весь пришёлся на мою руку.
— Помогите!
Чемодан ударился о платформу. К нам подбежал мужчина без шляпы. Вдвоём мы опустили Нибеля на землю.
Я стояла на коленях и повторяла его имя. Кто-то велел отойти. Я сказала, что с ним еду, словно это могло объяснить, почему мне нельзя отходить.
Появился железнодорожник, потом ещё один человек, перед которым остальные расступились. Он присел возле Нибеля и взял его за руку.
Меня подняли и отвели на несколько шагов.
Портфель остался у вагона. Я смотрела на него и не могла вспомнить, когда выпустила ручку.
Дальше я помню отдельные вещи. Вопрос, знаю ли я домашний адрес. Как назвала завод. Как у меня попросили повторить фамилию. Чужую руку, возвращающую мне портфель.
Кто-то сказал, что доктор Нибель умер.
Я посмотрела на говорившего. Он ждал, пока я пойму.
— Но мы сейчас разговаривали.
Он ничего не ответил.
***
Домой я вернулась с чемоданом.
Мама открыла дверь и сразу посмотрела за моё плечо, будто там должен был стоять ещё кто-то.
— Что случилось?
Я поставила чемодан.
— Нибель умер.
Она взяла меня за обе руки.
— Где?
— На вокзале. Мы ещё не сели.
Отец вышел из комнаты. Я стала рассказывать им всё сначала. Дошла до того места, где мы искали вагон, и остановилась.
— Сними пальто, — сказала мама.
Я не могла попасть пальцами в петлю. Отец расстегнул верхнюю пуговицу, потом следующую.
Чемодан остался в прихожей до утра.
***
На заводе ещё несколько дней лежали бумаги, которые собирались дать ему на подпись.
Их перекладывали, уточняли, кому теперь нести, забирали из приёмной. Фрау Майер отвечала на звонки тем же голосом, каким всегда назначала встречи. Только после каждого разговора чуть дольше держала руку на трубке.
Я вернула подготовленные к поездке документы. На моём пояснении стояла дата. Места для его замечаний остались пустыми.
На похоронах мне мешали перчатки. Я то надевала их, то снимала, а когда надо было достать платок, не могла открыть сумочку.
Эрих взял у меня перчатки и подержал, пока я возилась с застёжкой.
У могилы говорили о машинах, о заводе, о том, сколько Нибель успел сделать. Всё это было правдой. Я слушала и вспоминала, как он спросил, готово ли моё пояснение.
Я так и не узнала, что бы он в нём исправил.
Обратно мы шли с коллегами. Кто-то заговорил о работе и тут же замолчал. Потом разговор всё-таки начался: людям надо было знать, что делать завтра.
Я тоже ответила на какой-то вопрос.
Дома написала Анне, что не приеду. Элли — ещё короче. Для Бернда долго не могла подобрать начало, а потом написала просто, как произошло.
Мама принесла чай и увидела три конверта.
— Завтра отправишь.
— Сегодня ещё можно.
— Грета. Завтра.
Я вдруг поняла, что очень устала.
***
В начале декабря я проснулась от собственного кашля.
Мне уже несколько дней было холодно на работе. Я сидела в кофте, грела руки о чашку и думала, что надо наконец выспаться. Теперь болела голова, а простыня неприятно касалась ног.
Я всё-таки встала.
До умывальника дошла нормально. Обратно пришлось остановиться и взяться за спинку стула.
Мама нашла меня сидящей на кровати в одном чулке.
— Куда ты собралась?
— Сейчас пройдёт.
Она приложила ладонь к моему лбу и пошла за термометром.
На завод в тот день я не попала.
Врач долго слушал меня, велел дышать глубже, потом сказал, что пока я останусь в постели. Когда я спросила, на сколько дней, он посмотрел поверх очков.
— Сначала перестаньте считать дни.
Это было самое трудное из его назначений.
Первые двое суток я почти всё время спала. Просыпалась, чтобы выпить воды, перевернуть горячую подушку, ответить маме. Иногда мне казалось, что я уже встала и собираю бумаги, а потом открывала глаза и видела шкаф.
Однажды ночью услышала стук колёс. Лежала, прислушиваясь, пока не поняла: отец ходит внизу, и под его шагами поскрипывают половицы.
Я позвала маму.
Она пришла сразу. Села возле меня и поправила одеяло, хотя оно лежало ровно.
— Ты здесь, — сказала она. — Дома.
Я держала её руку, пока снова не уснула.
***
Когда жар спал, дни сделались длинными.
Коллеги стали заходить после работы. Мама впускала ненадолго, но каждый успевал принести что-нибудь такое, что потом приходилось искать место на столике.
Ганс принёс книгу. Сказал, что она не слишком трудная, и я, открыв наугад, увидела страницу, почти целиком занятую формулами.
— Для больной в самый раз.
— Картинки тоже есть.
Йозеф Мюллер явился с цветами. Пока мама искала вазу, стоял с букетом в обеих руках и рассказывал, как Штайнер велел всем перестать откладывать вопросы до моего возвращения.
Сам Штайнер пришёл на следующий день.
— Ничего не приносите, — сказала я сразу.
Он посмотрел на свои пустые руки.
— Уже выполнено.
Я рассмеялась и закашлялась. Он дождался, пока я смогу говорить, но о работе рассказал мало. На вопрос о сроках ответил:
— Возвращайтесь, когда сможете выдержать весь день. Пока нам полезнее здоровый инженер, чем ещё один стул с пальто.
Фрау Майер принесла яблоки и забрала со столика книгу Ганса.
— Это потом.
— Я ещё не читала.
— Вот и хорошо.
***
Эрих пришёл в субботу.
Он сел на стул у кровати, спросил, как я себя чувствую, и рассказал, что Ганс теперь утверждает, будто книгу я сама просила.
Я хотела возразить, но зевнула.
— Спи, — сказал Эрих.
— Ты только пришёл.
— Я вижу.
Я закрыла глаза на минуту.
Когда проснулась, он сидел на том же месте и читал газету. Свет за окном изменился. На столике стояла свежая чашка.
— Ты всё ещё здесь?
— Здесь.
— Сколько я спала?
Он посмотрел на часы.
— Почти час.
Я отпила чай. Эрих сложил газету, но я попросила рассказать, что там написано. Он выбрал заметку, начал читать, потом пропустил несколько строк.
— Почему пропустил?
— Скучно.
— Я хочу сама решить.
Он вернулся к началу. Через минуту я сказала:
— Да. Дальше.
Мы оба засмеялись.
Мама заглянула узнать, не устала ли я. Я сказала, что нет. Она посмотрела на Эриха, потом принесла ему чашку и блюдце.
Он остался до сумерек.
***
Потом он приходил ещё.
Иногда мы разговаривали. Иногда я дремала, а он занимался своими делами. Один раз мама позвала его вниз помочь отцу передвинуть стол. Я слышала их голоса, короткий скрежет по полу, потом смех.
Когда Эрих вернулся, на рукаве у него висела паутинка.
— Мама теперь тебя не отпустит.
Он снял её с ткани.
— Стол уже передвинули.
— Ты ещё не знаешь маму.
В другой вечер я открыла глаза и увидела у него в руках блокнот.
Он сидел боком к окну и быстро двигал карандашом, время от времени глядя на меня.
— Ты меня рисуешь?
Рука остановилась.
— Да. Можно?
— Покажи.
Он протянул блокнот.
На рисунке я лежала, отвернувшись немного к стене. Волосы сбились возле щеки. Одна рука вылезла из-под одеяла, пальцы держали его край.
Я поднесла лист ближе.
— Неужели я такая сердитая, когда сплю?
— Ты не спала. Слушала, как отец внизу разговаривает с соседом.
— И была сердитая?
— Ты хотела услышать, чем кончилось.
Я посмотрела ещё раз. Именно так я и лежала — стараясь разобрать голоса и досадуя, что они говорят слишком тихо.
— Хорошо получилось.
Эрих улыбнулся.
— Если хочешь, рисуй, — сказала я. — Можешь не спрашивать каждый раз. Только потом показывай. Мне интересно.
Он взял блокнот, но не закрыл.
— Что?
— Вспомнил кое-что.
Я подождала.
— Я однажды уже рисовал девушку, — сказал он. — Перед её свадьбой.
***
Он рассказывал не сразу. Сначала спросил, не устала ли я. Потом заточил карандаш над сложенной газетой, хотя рисовать больше не собирался.
— Это было у пастора Вебера. Я жил у него, пока учился. Он друг моего отца.
— В Берлине?
— Да. Его дочь звали Марта. Она была немного старше меня. Мне тогда было двадцать два.
Он собрал стружки в газету.
— Она мне давно нравилась. И я ей, наверное, тоже. Только замуж она собиралась за другого.
— Ты ей говорил?
— Раньше — да. Она сделала выбор. Я его знал.
— А рисунок?
— Я предложил нарисовать её перед свадьбой. На память. Думал, успею за вечер.
Он посмотрел на блокнот у себя на коленях.
— Начал с лица. Потом мы стали говорить о том, как её лучше посадить, о платье. Она спросила, рисовал ли я когда-нибудь женщину без одежды. Я сказал, что нет.
Он замолчал.
— И?
— Не помню уже, кто первым предложил. Она сказала что-то вроде: «А меня смог бы?» Я ответил, что мог бы попробовать. Или я спросил, а она согласилась. Помню, что ни один из нас не возражал.
— Это было накануне венчания?
— За день до него.
Он говорил тихо. Внизу мама закрыла дверцу буфета; звякнули чашки.
— Я рисовал. Довольно долго. Марта сначала смеялась, потом устала сидеть неподвижно. Подошла посмотреть, что получилось.
— Не понравилось?
— Понравилось.
Он провёл большим пальцем по краю блокнота.
— Она стояла рядом. Я поднялся. Мы стали целоваться.
Я ничего не сказала.
— Она ещё не оделась. А я даже не подумал, что дверь не заперта. Вошли её отец и жених.
Эрих взглянул на меня и снова опустил глаза.
— На полу были карандаши. Я уронил их, когда вставал. Рисунок лежал на столе. Всё было понятно и всё равно выглядело ужасно.
— Они подумали, что вы…
— Нет. К счастью, этого они не решили. Но того, что увидели, хватило.
Он отложил карандаш.
— Венчание отложили.
***
Я поправила подушку. Эрих потянулся помочь, и я дала ему её взбить.
Пока он это делал, мы оба молчали.
— Ты рисовал её обнажённой? — спросила я, когда он снова сел.
Он кивнул.
— Анна в Берлине работает в рисовальных классах. Позирует художникам. Обнажённой тоже.
Он посмотрел на меня.
— Я не вижу в этом ничего дурного, — сказала я. — Художникам нужно рисовать обнажённых женщин. Значит, кто-то должен им позировать.
— Дело было не в рисунке.
— Я понимаю. Просто хотела сказать, что меня не это удивило.
Он немного помолчал.
— Меня самого потом больше всего удивляло, как мало времени понадобилось. Я ведь знал про свадьбу. Ещё днём помогал переносить стулья.
— Ты всё ещё был в неё влюблён?
— Да.
— А она?
— Не знаю. Ей нравилось, что я в неё влюблён. Но большего я не знаю. Тогда мне казалось, что знаю всё.
Я разгладила одеяло возле колен.
— Что было потом?
— Она оделась. Я ушёл к себе. Слышал, как они разговаривали за стеной. Потом жених уехал.
— Они всё-таки поженились?
— Позже. Не в назначенный день.
Он сказал это без улыбки и без той горечи, которой я почему-то ждала.
— А рисунок?
— Остался у Марты.
— Она забрала?
— На следующий день попросила отдать. Я отдал. Это был её рисунок.
— Ты с тех пор его видел?
— Нет.
Я представила лист, который можно убрать между книгами и через много лет случайно найти. Но вслух ничего не сказала.
***
— Я начал собирать вещи, — продолжил Эрих. — Решил, что оставаться в доме после такого невозможно. Пастор вошёл, когда я складывал рубашки.
— Выгнал?
— Наоборот. Спросил, что я делаю. Я сказал, что утром найду комнату.
Эрих выпрямился на стуле, будто и сейчас отвечал стоящему перед ним человеку.
— Он сказал: «Я разочарован, Эрих. Я думал, ты надёжнее».
Эрих замолчал. Я слышала, как за окном кто-то скребёт подошвами по дорожке.
— Потом сказал, что хорошо знает свою дочь. Что вина не только моя и он не собирается делать вид, будто Марта ничего не понимала.
— Он был прав?
— Да. Но мне от этого легче не стало. В доме и раньше были… истории. О них знали. С Мартой уже спорили, сердились, мирились. А я считался человеком, которому можно доверять.
Он посмотрел мне в лицо.
— Её жених тоже мне доверял. Я не был для него соперником. Всё ведь уже решили.
Я кивнула.
— И пастор позволил остаться?
— Он сказал: «Я друг твоего отца. Я обещал ему, что ты будешь жить у меня, пока не закончишь учиться. Ты учиться закончил?»
— А ты?
— Сказал, что нет.
Эрих впервые за весь рассказ чуть улыбнулся.
— «Тогда разбирай вещи. И даже не думай уходить».
— Ты остался?
— До конца учёбы.
— Трудно было?
— Первое время — очень. По утрам мы сидели за одним столом. Надо было просить передать хлеб. Отвечать, когда вернёшься. Я всё ждал, что он начнёт говорить об этом снова.
— Начал?
— Нет. Если спрашивал про занятия, то про занятия. Если сердился, что я поздно пришёл, то за это. Однажды попросил меня проводить Марту до знакомых. Она отказалась. Я тоже обрадовался, что не надо.
Я невольно улыбнулась.
— А он?
— Посмотрел на нас и сам пошёл за пальто.
***
После рассказа Эрих сидел, положив ладони на закрытый блокнот.
Мне хотелось что-нибудь сказать, но первое, что приходило в голову, было слишком простым. «Давно прошло». Или: «Все ошибаются». Он и сам знал, сколько прошло лет.
— Ты больше её не рисовал?
— Нет.
Я протянула руку к блокноту.
— А меня покажи ещё раз.
Он раскрыл нужную страницу.
Я посмотрела на себя. Усталую, растрёпанную, прислушивающуюся к жизни внизу. В рисунке было больше сходства, чем в моём утреннем отражении, на которое я старалась не смотреть.
— Этот можно мне оставить?
— Конечно.
— Только не вырывай криво.
Он нашёл в ящике нож для бумаги, подложил под лист картон и аккуратно отделил его.
Мама принесла лампу. Поставила на стол, увидела рисунок у меня в руках.
— Это ты нарисовал, Эрих?
Он кивнул.
Она нагнулась посмотреть.
— Грета, ты и правда так слушаешь, когда думаешь, что мы не замечаем.
— Я болею. Мне скучно.
— Уже не так скучно, я смотрю.
Она забрала пустые чашки.
— Эрих, останешься поужинать? Отец скоро придёт.
Он посмотрел на меня.
— Останься, — сказала я.
Когда мама вышла, он начал убирать карандаши. Я держала рисунок за края, чтобы не размазать.
— Если я опять усну, ты можешь идти вниз. Только перед уходом загляни.
— Хорошо.
Я положила лист на столик, поверх закрытой книги.
Эрих снова сел. Я повернулась на бок и подтянула одеяло к плечу. Теперь, если захочется ещё о чём-нибудь спросить, можно было просто открыть глаза.
Глава 37
Четвёртая свеча
Штутгарт, 23 декабря 1934 года
В воскресенье я проснулась от запаха печенья.
До этого по утрам я обычно прислушивалась к себе: болит ли голова, трудно ли глотать, захочется ли снова лечь, если встать. А тут захотелось есть.
Я села в кровати и нашла ногами тапочки.
На лестницу вышла с намерением спуститься. Наверху было тихо, внизу мама переставляла противни. Я уже взялась за перила, когда она подняла голову.
— Ты куда?
— Узнать, что ты печёшь.
— Я тебе принесу.
— Я могу сама дойти.
Мама посмотрела на мои ноги.
— В одной рубашке — не можешь.
Пришлось вернуться.
Когда она принесла блюдце, я уже сидела у окна в халате. На блюдце лежали три печенья: два ровных и одно с обломанным краем.
— Это мне самое некрасивое?
— Самое большое.
Я проверила. Она была права.
Мама поправила штору и посмотрела на рисунок, стоявший на комоде между часами и коробочкой с пуговицами. Я подложила под него картон, чтобы лист не сгибался.
— Эрих сегодня придёт?
— Не знаю. Наверное.
— Тогда скажи, чтобы остался к столу.
— Ты ему сама скажи.
— Скажу.
Она взяла пустое блюдце.
— Ты быстро.
— Оно ещё тёплое было.
***
Эрих пришёл после полудня.
Я услышала, как мама открыла ему дверь, как они поздоровались. Потом он что-то спросил, и она ответила:
— Сегодня уже пытается командовать. Значит, лучше.
— Я всё слышу! — крикнула я.
На лестнице раздались шаги.
Он вошёл с книгой под мышкой. Пальто оставил внизу, но волосы ещё лежали так, как их прижала шляпа.
— Что я должна была не слышать?
— Не знаю. Я ничего не сказал.
— Поэтому тебя и впустили.
Он улыбнулся и сел на привычный стул.
В книге не оказалось ни одного чертежа. Я пролистала её и вернула ему.
— Неужели Ганс не успел предупредить?
— Это моя. Я собирался читать, пока ты спишь.
— Я сегодня почти не сплю.
— Тогда придётся разговаривать.
Я забралась обратно под одеяло, устроила подушку за спиной и спросила, что происходит на заводе.
Эрих рассказал. Уже без тех осторожных сокращений, которые я замечала в первые дни болезни. Одну задачу я попыталась решить вслух и запуталась.
— Подожди.
Он подождал.
Я начала заново, вспомнила пропущенное условие и махнула рукой.
— Нет. Принесёшь после праздников, посмотрю на бумаге.
— Хорошо.
Это было приятно: можно не справиться сейчас, и никто не делает из этого события.
***
Он заметил рисунок на комоде.
— Там ему неудобно. Загнётся угол.
— Я картон подложила.
Эрих подошёл, чуть сдвинул лист, чтобы край не упирался в часы.
— Так лучше.
— А мама говорит, похоже.
— Ты уже говорила.
— Она ещё раз сказала.
Он вернулся на стул. Я посмотрела на его руки — длинные пальцы, след карандаша возле ногтя. Вспомнила, как аккуратно он отделял лист.
— Я тоже когда-нибудь попрошу тебя нарисовать меня обнажённой.
Он поднял глаза.
— Только не сейчас, — добавила я. — Когда поправлюсь. И когда будет тепло.
Эрих помолчал.
— Хорошо.
— Я ведь замёрзну, если придётся долго сидеть.
— Можно делать перерывы.
— Это ты сейчас так говоришь. Потом начнётся: не двигайся, я ещё не закончил.
— Начнётся раньше. Когда ты будешь рассказывать что-нибудь и поворачивать голову.
Я засмеялась.
Внизу мама позвала отца. Что-то упало, потом он сказал, что ничего не разбилось.
Я прислушалась.
— Это он всегда так говорит. Надо будет проверить.
Эрих взял книгу с колен и положил на подоконник. Мы заговорили о том, успела ли дойти посылка Анне. Кофточку для маленького Курта мама всё-таки отправила почтой, не дожидаясь третьей моей поездки.
***
К половине четвёртого за окном начало темнеть.
Мама вошла и сразу посмотрела на чашки: моя была пустая, Эрих к своей почти не притронулся.
— Мы внизу накрыли. Эрих, останешься с нами?
Он начал подниматься.
— Я не хотел вам мешать.
— Ты нам и не мешаешь. Тебе уже поставили прибор.
— А мне? — спросила я.
— Тебе тоже. Если спустишься ненадолго.
Я откинула одеяло.
— Грета. Ненадолго.
— Я слышала.
Эрих вышел, пока я переодевалась.
Платье застегнулось легко. Я посмотрела на себя в зеркало, затянула пояс немного туже и стала расчёсываться. На середине пришлось опустить руки.
Я посидела на краю кровати. Потом закончила, нашла тёплую кофту и только тогда открыла дверь.
Эрих ждал у лестницы.
— Ты мог идти вниз.
— Мог.
Он предложил руку. Я взялась, хотя спуститься могла и сама. На последней ступеньке остановилась: от запаха кофе и тёплого теста вдруг снова захотелось есть.
***
Венок стоял посреди стола на широкой тарелке.
Три свечи уже горели. Одна стала совсем короткой, другая наклонилась, и возле неё отец подложил под ветку сложенную бумажку. Четвёртая оставалась целой, с белым фитилём.
На скатерти стояли кофейник, молочник, блюдо с печеньем и яблочный пирог. Мама достала чашки с синим ободком. Одну, с маленькой трещиной возле ручки, повернула к своему месту.
Отец отодвинул мне стул.
— Ну вот. А то слышим тебя только сверху.
— Ты тоже мог подниматься.
— Я поднимался. Ты спала.
Я села. Он устроил мне под ноги скамеечку, которой раньше пользовалась мама, когда шила.
— Папа, я не развалюсь.
— Тогда вернёшь потом на место.
Эрих сел напротив, возле края стола. Мама подвинула ему тарелку поближе.
Отец взял спички.
— Четвёртую зажжёшь?
Он протянул коробок мне.
С первого раза спичка не загорелась. Со второго вспыхнула слишком ярко, я подождала и поднесла к фитилю. Огонёк дрогнул, сделался длинным, потом выровнялся.
Я погасила спичку.
Некоторое время никто не брался за чашки. Отец коротко помолился, поблагодарил за этот день и за то, что мы можем собраться дома. Мы сказали «аминь», и мама взялась за нож.
— Эрих, тебе какой кусок?
— Небольшой, пожалуйста.
Она отрезала обычный.
***
Сперва говорили о пустяках.
Отец рассказал, как на станции потерялся чемодан, который никто не терял: пассажир отдал его жене, жена — носильщику, а спрашивали все друг у друга.
Мама попросила не размахивать руками над свечами.
— Я далеко.
— Рукав близко.
Эрих рассмеялся, и отец, будто только этого и ждал, рассказал ещё одну историю. Я слышала её раньше, но теперь обнаружила в ней нового человека и спросила, откуда он взялся.
— Он там был.
— В прошлый раз не было.
— В прошлый раз я про него не рассказывал.
Мама поставила передо мной чашку.
— Дай отцу договорить.
Я отпила. В моём кофе оказалось столько молока, что он почти не пах кофе.
— Это мне специально?
— Тебе специально.
Я решила не спорить. На столе лежало ещё печенье.
Эрих слушал отца, иногда задавал вопрос. Не из вежливости: однажды они оба потянули к себе лежавшую возле венка спичечную коробку, чтобы показать на столе, где стоял вагон.
— Только без чертежей на скатерти, — сказала мама.
Я посмотрела на Эриха. Он улыбнулся мне через стол.
***
Мама принесла письмо Анны.
Оно пришло накануне. Я уже читала его дважды, но всё равно протянула руку.
— Подожди, — сказала мама. — Я хочу Эриху показать фотографию.
Снимок был небольшой. Анна сидела с сыном на коленях, а маленький Курт тянулся к чему-то за краем кадра. Лица Дитера видно не было, только рука возле детского плеча.
— Это он его придерживает, — объяснила мама. — Иначе не усадить.
Эрих взял фотографию осторожно, за уголки.
— Подрос.
— Кофточка впору, — сказала я. — Пока.
Отец попросил снимок. Посмотрел, передал Эриху обратно, потом снова попросил.
— А нос всё-таки наш.
— У него на фотографии пол-лица закрыто, — сказала мама.
— Нос-то видно.
Он положил снимок рядом со своей чашкой. Некоторое время мы ели молча.
Это было первое Рождество, к которому не надо было ждать письма от моего брата или выяснять, успеет ли он приехать.
Мама убрала крошки возле блюда. Отец ещё раз посмотрел на фотографию.
— Надо будет к ним выбраться.
— Весной, — сказала она.
— Посмотрим по работе.
Я хотела сказать, что весной маленький Курт будет ещё больше. Не сказала. Они знали.
Эрих передал мне письмо.
***
Когда мама снова налила кофе, отец спросил:
— А вы на праздники домой не едете?
— В этот раз не получится. Отцу написал.
— Он вас ждал?
— Мы заранее договорились, что приеду позже. Завтра к дяде зайду.
— На весь вечер?
— Нет. Днём.
Мама поставила кофейник.
— Тогда вечером к нам. На сочельник.
Эрих посмотрел на неё.
— Спасибо. Но у вас семейный вечер.
— Конечно, семейный. Я тебя поэтому и приглашаю домой.
Она сказала это так спокойно, что я опустила глаза к чашке. Мне хотелось улыбнуться, но не хотелось, чтобы Эрих решил, будто мы заранее всё обсудили.
Мы ничего не обсуждали.
Отец подвинул к нему блюдо.
— Приходите часов в шесть. Если у дяди задержитесь, всё равно приходите.
— Я не задержусь.
— Вот и хорошо.
Я подняла голову.
— Только не приноси мне ещё одну книгу. Я эти не прочла.
— Принесу тебе закладку.
— Она у меня есть.
— Тогда ничего не принесу.
Мама хотела возразить, потом, кажется, поняла, что это не тот разговор, в который надо вмешиваться.
***
Я устала раньше, чем мне захотелось уйти.
Стало трудно держать спину прямо. Я незаметно опёрлась локтем о стол, потом переставила чашку поближе, чтобы не тянуться.
Эрих заметил.
Он не спросил при всех, плохо ли мне. Просто встал, когда я отодвинула стул.
— Проводить?
— Да.
Мама уже собиралась помочь сама, но осталась у стола.
— Я потом поднимусь.
На лестнице я шла медленно. Снизу доносились голоса родителей и звон посуды.
— Думала, дольше выдержу, — сказала я.
— Завтра дольше посидишь.
— Посмотрим.
В комнате я села в кресло, не раздеваясь. Эрих принёс с кровати плед и положил мне на колени.
— Не надо так укутывать. Я не замёрзла.
Он убрал плед.
Через минуту я сама потянулась за ним.
Эрих ничего не сказал. Только подал.
***
Из окна было видно, как напротив зажигают свет. Женщина подошла к стеклу, закрыла ставни. У нас внизу отец что-то напевал, не попадая в самые высокие ноты.
Эрих сел на край стула.
— Ты иди к ним, если хочешь. Я просто посижу.
— Я тоже.
Я откинула голову на спинку кресла.
— Мне понравилось внизу.
— Заметил.
— Я давно там столько не сидела.
Он кивнул.
— И хорошо, что ты остался.
— Мне тоже было хорошо.
Я посмотрела на него. Хотелось задержать этот разговор, спросить что-нибудь ещё. Но Эрих не собирался уходить, и торопиться было незачем.
Вошёл отец. Принёс мне оставленную на столе фотографию.
— Мама сказала, пусть у тебя полежит.
Я поставила её возле рисунка, прислонив к часам.
Отец остался в дверях.
— Эрих, а на Новый год у вас что?
— Пока ничего определённого.
— Тогда тоже к нам. Тридцать первого. Посидим, дождёмся полуночи. Грета к тому времени, надеюсь, уже будет спорить с нами внизу, а не через лестницу.
— Я могу и сейчас.
— Мы слышали утром.
Эрих засмеялся.
— Спасибо. С удовольствием приду.
— Договорились.
Отец ушёл, а Эрих посмотрел на меня.
— Что? — спросила я.
— Ты была права насчёт твоей мамы. Только отец тоже участвует.
— Теперь ты знаешь обоих.
***
Он ушёл, когда я уже собиралась ложиться.
На прощание взял мою руку — ненадолго, как брал в последние недели. Я удержала его пальцы чуть дольше.
— До завтра.
— До завтра, Грета.
Он забрал книгу с подоконника. Я подумала, что он так и не прочёл ни страницы.
Потом слушала, как он спускается, как мама напоминает ему время, хотя отец уже говорил. Как отвечает Эрих. Как закрывается входная дверь.
Мама поднялась убрать чашку и помочь мне расстегнуть платье.
— Устала?
— Немного.
— Завтра не сиди до последнего.
Я повернулась к ней спиной.
— Мама.
— Что?
— Спасибо, что пригласили его.
Она расстегнула последнюю пуговицу и придержала платье, пока я высвобождала руки.
— Он столько вечеров у тебя просидел. Пусть хоть праздник встретит за столом.
Я надела ночную рубашку, легла. Мама унесла платье на стул, вернулась поправить подушку.
— Тебе удобно?
— Да.
Она погасила верхний свет. Я оставила маленькую лампу: хотелось ещё посмотреть на фотографию.
Внизу отец убирал со стола венок. Послышалось мамино: «Осторожно, воск», потом его ответ, которого я не разобрала.
Я уже знала, что завтра надену то же платье. Только пояс можно будет не затягивать так туго.
Глава 38
Снова в бюро
Штутгарт, январь 1935 года
В первое утро перед работой я дважды проверила сумку.
Платок, кошелёк, пропуск. Завтрак мама ещё заворачивала внизу. Карандаш с серебристым колпачком лежал в боковом кармане — я переложила его туда вечером и теперь снова достала, будто за ночь с ним могло что-нибудь случиться.
На комоде стоял рисунок Эриха.
Я посмотрела на него, потом в зеркало. Сходство оставалось, хотя волосы я сегодня уложила, а платье наконец сидело почти как прежде.
Снизу позвали завтракать.
***
Праздники прошли дома.
В сочельник Эрих пришёл к шести. Принёс маме небольшой свёрток, отцу — бутылку вина, мне — всё-таки закладку. Я сказала, что предупреждала его. Он ответил, что помнит, и достал из кармана вторую.
Одну я отдала ему обратно. Он положил её в свою книгу.
На Новый год я уже просидела со всеми до полуночи. Когда пробили часы, мы поднялись, чокнулись. Я обняла маму, потом отца. Эрих стоял рядом с бокалом, и я обняла его тоже.
Он свободной рукой придержал меня за спину. Потом отпустил.
Вечер продолжился. Отец стал искать, куда убрали пирог. Эрих помогал маме переставлять тарелки, а я сидела на своём месте и смотрела, как он осторожно обходит край стола.
После праздников врач разрешил вернуться на работу. Велел не задерживаться и приходить снова, если слабость усилится.
Я обещала.
Дома это обещание восприняли серьёзнее, чем я рассчитывала.
***
— Во сколько закончишь? — спросила мама за завтраком.
— Как обычно.
— До болезни у тебя «обычно» было каждый день разное.
Я назвала время.
Отец поднял глаза от чашки.
— На трамвай не беги. Следующий придёт.
— Папа, я не первый раз еду.
— Поэтому и говорю.
Он помог застегнуть сумку: мама положила в неё столько еды, что застёжка не сходилась.
На улице воздух оказался холоднее, чем выглядел из окна. Я остановилась у калитки, натянула перчатки и пошла к остановке.
До неё дошла не торопясь. Трамвай увидела издалека и всё-таки ускорила шаг, но после нескольких шагов остановилась.
Водитель закрыл двери.
Я посмотрела ему вслед и осталась ждать следующего.
***
На проходной меня узнали.
— С возвращением, фройляйн Шмидт.
— Спасибо.
Я убрала пропуск. Во дворе люди шли к своим корпусам, кто-то придерживал дверь, дожидаясь товарища. За стеной заработал станок. Всё было настолько знакомым, что я вдруг перестала чувствовать сумку, которая всю дорогу оттягивала плечо.
На лестнице пришлось остановиться.
Я сделала вид, что поправляю перчатку, постояла немного и пошла дальше.
Фрау Майер увидела меня первой.
— Ну наконец.
Она вышла из-за стола, обняла меня и сразу отстранилась, чтобы рассмотреть.
— Лучше выглядите.
— Я тоже так думаю.
— Только не пытайтесь сегодня сделать всё, что пропустили.
— Мне уже говорили.
— Значит, ещё раз услышите.
Она вернулась к машинке. Я задержалась в дверях, слушая знакомый стук клавиш, потом пошла в бюро.
Ганс встал из-за стола.
— Книгу прочли?
— Здравствуйте, Ганс.
— Здравствуйте. Так прочли?
— Нет.
— Я же говорил, хорошая. Надолго хватит.
Он забрал у меня сумку и поставил на стул. Йозеф пожал руку. Кто-то из дальнего конца комнаты махнул карандашом.
Эрих подошёл последним.
— Доброе утро.
— Доброе.
Он посмотрел на меня, как смотрел дома, когда я уверяла, что могу спуститься сама, но ничего не спросил.
На моём столе лежали две папки. Карандаши стояли в стаканчике, линейка — у стены. Всё было аккуратнее, чем я оставила.
Я сняла кофту, повесила на спинку стула и села.
***
К десяти часам стало ясно, что за время моего отсутствия работа ушла дальше, чем я думала.
Не было огромной стопки задач, которая терпеливо ждала только меня. То, что требовалось срочно, уже сделали. Часть вопросов закрыли, по другим приняли решения. На нескольких листах вместо моей подписи стояла подпись Йозефа.
Я раскрыла ноябрьскую папку, потом декабрьскую. Обозначения совпадали не везде.
Йозеф заметил, что я листаю туда и обратно.
— Последний вариант с другого листа начинается.
Он подошёл и показал.
— А этот почему оставили?
— От него отказались. Смотрите письмо за ним.
Я прочла письмо.
Отказаться было разумно. Я сама, скорее всего, сделала бы то же самое.
И всё равно стало немного обидно.
— Я вам потом расскажу, — сказал Йозеф. — Там ещё по креплению вопрос был. Мы решили, что лучше не дёргать вас с этим дома.
— Правильно решили.
Он вернулся к своему столу, а я ещё раз посмотрела на его подпись.
Потом достала чистый лист и стала записывать то, о чём надо спросить.
***
Штайнер дал мне на утро только одно задание: разобраться, в каком состоянии мои прежние работы, и не начинать ничего нового.
Я закончила список вопросов раньше обеда и пошла к нему.
Он выслушал, ответил на два, третий велел задать в мастерской.
— После обеда зайдёте со мной к герру Зайлеру.
Я кивнула.
Макса Зайлера я знала. Пока работала с фрау Майер, несколько раз приносила ему письма и подготовленные бумаги. Позже отвечала на его вопросы по отчётам. Мы здоровались, он знал мою фамилию. Но до сих пор я не приносила ему работу, по которой он должен был принимать окончательное решение.
Теперь он возглавлял техническую разработку вместо Нибеля.
В бюро говорили о нём без пояснений, как о человеке, которого все давно знают. Мне тоже не надо было объяснять, что он сам когда-то водил гоночные машины. Я видела старые фотографии. На них он был моложе, но взгляд оставался узнаваемым.
— Что взять с собой? — спросила я.
— Октябрьские результаты. И сводку, которую вы готовили в ноябре.
Я вернулась к столу.
Сводка лежала там, куда я её убрала перед болезнью. В левом верхнем углу стояла дата. Я провела ладонью по листу, расправляя небольшой загиб.
Эрих, проходя мимо, остановился.
— Нашла?
— Да.
Он посмотрел на папку и понял без объяснений.
— Возьми ещё декабрьское дополнение. Оно у Йозефа.
***
Зайлер поздоровался со Штайнером, потом со мной.
— Фройляйн Шмидт. Вы уже поправились?
— Да, благодарю.
— Садитесь.
Я села и положила папку перед собой.
Штайнер коротко объяснил, что из октябрьской работы уже закончено и что перенесли на следующий этап. Зайлер слушал, сверяясь с лежавшим у него листом. Потом обратился ко мне:
— Замечания по размещению приборов сняты?
— На той машине и в тех условиях, в которых мы проверяли, — да. Остались ограничения по освещению. Они здесь.
Я раскрыла папку.
Он прочитал отмеченный абзац.
— В декабре повторяли?
— Повторяли, — ответил Штайнер. — С другим креплением щитка. Дополнение здесь.
Я подала ему лист.
Мне захотелось объяснить, почему в моём тексте этого нет, но я промолчала. Зайлер знал, что я болела.
Он положил документы рядом.
— Тогда сведите в один итоговый отчёт. Чтобы следующему человеку не пришлось собирать вывод из трёх папок.
— Хорошо.
Он перевернул страницу.
— Теперь по следующей работе.
***
На стол лёг чертёж подвода воздуха к нагнетателю опытного двигателя.
Из-за изменений в компоновке трубопровод требовалось провести иначе. На бумаге новый путь выглядел удобнее прежнего. Штайнер показал, что освобождалось и куда теперь можно было добраться рукой.
— Хотим сравнить оба варианта, прежде чем отдавать дальше, — сказал он.
Зайлер повернул чертёж ко мне.
— Что будете измерять?
Я назвала давление перед нагнетателем, температуру поступающего воздуха, режим двигателя. Начала говорить о местах установки приборов и вдруг поняла, что отвечаю, как на защите диплома.
Остановилась.
— Сначала надо посмотреть саму машину. На чертеже я не вижу, где здесь удастся поставить отбор давления.
— Вот это и выясните.
Он ткнул карандашом в поворот трубы.
— Здесь?
— Рядом с поворотом показания могут зависеть от самого места отбора. Надо найти участок, где можно нормально сравнить.
Штайнер придвинул чертёж ближе.
— Прямого места там мало.
— Тогда это надо решить до изготовления, а не когда привезут готовую деталь.
Я сказала резче, чем собиралась, и взглянула на Зайлера.
Он смотрел на чертёж.
— Согласен. К четвергу сможете дать мастерской схему?
Я прикинула, сколько понадобится времени. Хотелось сразу ответить «да».
— Если завтра дадут посмотреть машину и оба варианта можно будет установить без других переделок.
— Машину дадут, — сказал Штайнер. — Остальное проверим.
Зайлер сделал пометку.
— В четверг сначала покажете мне. Нужен опыт, после которого мы сможем выбрать вариант.
Он сложил листы, оставив чертёж нам.
Встреча закончилась.
Я убрала в папку ноябрьскую сводку. Она наконец понадобилась, хотя совсем не так, как я себе представляла.
***
В коридоре Штайнер остановился у окна.
— Завтра утром пойдём вместе. Сегодня разберитесь с отчётом.
— Я могу ещё успеть в мастерскую.
— Сегодня разберитесь с отчётом, — повторил он.
Я поняла и больше не спорила.
За обедом съела всё, что дала мама. Только тогда заметила, что проголодалась ещё час назад.
Йозеф сел напротив. Показал на папку возле моей тарелки.
— Дополнение забрали?
— Да. Спасибо. Я видела, что вы изменили место крепления.
— Так удобнее снимать.
— И провод теперь не натягивается.
— Именно.
Он стал рассказывать, что выяснилось в декабре. Я слушала и задавала вопросы. На этот раз подпись на его листе меня уже не задевала.
***
После обеда стало трудно читать мелкие цифры.
Я придвинула лампу, потом отодвинула: дело было не в свете. Всё приходилось проверять по два раза. В одной строке я трижды прочла одно и то же число, не удержав его в голове.
Я закрыла папку и несколько минут сидела, глядя в окно.
Во дворе двое рабочих несли длинный ящик. У двери остановились, поспорили, развернули его и прошли.
Потом я снова взялась за отчёт. Выписала отдельно, что проверили в октябре, что изменили после и к какому исполнению относятся декабрьские результаты. Обнаружилось, что два замечания вообще не связаны с конструкцией щитка: их надо было перенести в указания тому, кто будет пользоваться приборами.
Я отметила это на полях.
Когда подняла голову, стрелки часов уже подходили к обещанному маме времени.
Эрих собирал бумаги на своём столе.
— Ты заканчиваешь?
— Сейчас.
Я потянулась к следующей странице и остановилась. Вынула закладку, которую он подарил на Рождество, и положила между листами.
— Всё, — сказала я.
Он надел пиджак.
***
На улице ещё было светло.
Эрих шёл рядом, не спрашивая, почему я двигаюсь медленно. Я рассказала ему о разговоре с Зайлером и о новом задании.
— Начну с мест для измерения. Иначе потом будем спорить, труба виновата или мы так поставили приборы.
— Старую трубу сохранили?
— Надо проверить. В списке есть.
— Тогда хорошо.
Я посмотрела на него.
— Ты думаешь, я справлюсь?
— Да.
— Очень коротко.
— Ты спросила коротко.
Мы прошли несколько шагов.
— Я сегодня устала ещё до обеда, — призналась я.
— Заметил.
— И весь день пыталась сделать вид, что нет.
— Это тоже.
Я хотела спросить, зачем тогда он ничего не сказал, но передумала. Если бы сказал, я бы начала доказывать обратное.
У остановки мы остановились. Трамвая пока не было.
Эрих достал из кармана перчатки, надел одну, потом вторую.
— У вас на Новый год было хорошо, — сказал он.
— Мама спрашивала, понравился ли тебе пирог.
— Я два куска съел.
— Для неё это ещё не ответ.
Он улыбнулся.
Я взяла его под руку. Просто потому, что мы стояли рядом и мне хотелось.
Эрих немного повернулся ко мне, потом снова посмотрел в сторону, откуда должен был прийти трамвай.
Так мы и дождались.
***
Дома мама удивилась, что я пришла вовремя.
— Я же обещала.
— Знаю.
Она забрала сумку. Заглянула внутрь, увидела пустую бумагу от завтрака и ничего не сказала, но я заметила, что она довольна.
Отец спросил про работу.
— Новую дали.
— Уже?
— Конечно, уже.
Он кивнул, будто именно этого и ждал.
После ужина я поднялась к себе. Хотела записать ещё одну мысль про завтрашний осмотр, достала блокнот и написала всего два слова: «Старая труба».
Посмотрела на них, приписала: «Не выбросили ли».
Положила блокнот в сумку, чтобы утром не забыть.
И легла спать.
Глава 39
Испытание
Штутгарт, январь — февраль 1935 года
К январю 1935 года я уже перестала замечать, что каждый лист, который ложится передо мной, имеет новое имя.
После защиты диплома работа не стала проще. Просто теперь никто не объяснял, что это ещё учебное задание и окончательное решение примут другие. Если я ставила подпись под расчётом, отвечать приходилось мне — вместе с теми, кто проверял его рядом.
В начале года в испытательном цехе готовили очередной двигатель M25. Рядный восьмицилиндровый мотор должен был пройти ресурсную проверку на режимах, близких к предельным. Мы с Эрихом отвечали за разные части одной работы: он проверял крепление и прочность узлов, я сводила таблицы нагрузок и сравнивала их с результатами стендовых измерений.
По отдельности эти обязанности казались обычными. Вместе они требовали, чтобы расчёт и металл всё время разговаривали друг с другом.
Утром я сидела в расчётном бюро и переносила в чистовую таблицу показания за предыдущий цикл. За окном висело серое небо. В цехах пахло горячим маслом, а из коридора доносился привычный металлический шум.
Эрих зашёл перед началом испытания.
— Ты сверила последнюю серию?
— Дважды.
— И?
— Пока ничего неожиданного.
— Это хорошая новость?
— Для таблицы — да. Для испытания — посмотрим.
Он улыбнулся и положил на мой стол папку.
— Здесь мои расчёты по маховику. Если в стенде появится что-то новое, сравним сразу.
— Не успеем.
— Тогда сравним позже.
Он ушёл в сторону стенда. Я ещё некоторое время смотрела на папку, потом вернулась к цифрам.
Через полчаса раздался глухой удар.
Не хлопок.
Не взрыв.
Именно удар — такой, будто огромный молот обрушился на железную дверь.
Потом ещё один.
Станки в соседнем цехе продолжали работать, но мне на мгновение показалось, что замолчал весь завод.
Кто-то крикнул:
— Испытательный стенд!
Я вскочила вместе с остальными.
У двери уже образовалась толпа. Пришлось протискиваться между рабочими. В воздухе стоял запах масла и металлической пыли.
Защитный деревянный экран был пробит почти насквозь. На полу лежали обломки приборов и длинная полоса смазки. В стороне остановился тяжёлый стальной диск.
Маховик.
Он ещё медленно вращался, хотя двигатель давно заглох.
Ханс сидел у стены и держался за голень. Один из рабочих уже стягивал ремнём временную шину.
— Не трогайте его, — сказал кто-то. — Врач уже едет.
Эриха я увидела не сразу.
Он лежал за стендом, ближе к кирпичной стене. Его отбросило туда ударом. Сознание было при нём, но лицо стало белым.
— Грета, — сказал он.
Я опустилась рядом.
— Не двигайся.
— Я и не собирался.
Правая нога лежала под неестественным углом. Я заставила себя смотреть не на неё, а на его лицо.
— Где болит?
— Везде, где успел встретиться с полом.
Он попытался улыбнуться, но не смог.
— Не шути.
— Я не шучу.
Из соседнего цеха принесли носилки. Пока его осторожно перекладывали, Эрих смотрел на разрушенный стенд.
— Двигатель раскрутился после сброса, — сказал он.
— Потом.
— Это важно.
— Потом, Эрих.
Он закрыл глаза и больше не говорил.
***
В больнице выяснилось, что у Ханса перелом голени и несколько глубоких порезов. У Эриха был сложный перелом правого бедра и сильные ушибы. Врачи сказали, что опасности для жизни нет.
Я запомнила именно эту фразу. Всё остальное — названия костей, сроки, необходимость операции — прошло мимо меня, как шум на улице.
Вечером я рассказала родителям.
Отец долго молчал.
— Ты была рядом?
— В соседнем помещении.
— А он?
— За защитным экраном.
Отец кивнул, будто пытался мысленно переставить детали стенда.
— Экран должен был защитить.
— Он защитил от большей части осколков.
— Это слабое утешение.
— Знаю.
Мама поставила передо мной тарелку, хотя есть мне не хотелось.
— Завтра поедешь к нему?
— После работы.
— Сначала поешь.
Я хотела сказать, что не могу. Потом увидела её лицо и промолчала.
На следующий день я приехала в больницу с папкой расчётов.
У кровати Ханса стояли апельсины, яблоки, колбаса и пирог, завёрнутый в полотенце. Он встретил меня недовольным взглядом.
— Теперь я понимаю, почему люди болеют. Чтобы их наконец начали кормить.
— Вам нельзя вставать.
— Я и не встаю. Меня кормят лёжа.
У Эриха на тумбочке лежали два пакета и одна книга. Я поставила рядом папку.
Он посмотрел на неё, потом на меня.
— Ты принесла работу?
— А что ещё тебе принести?
— Фрукты.
— Их принесут другие.
— Значит, у меня есть шанс выздороветь.
Ханс из соседней кровати усмехнулся.
— Я же говорил, фройляйн Шмидт принесёт больному не яблоки, а новый отчёт.
— Это не отчёт.
— Тогда что?
— Расчёты.
— Ещё хуже.
Эрих потянулся к папке, но поморщился от боли. Я раскрыла её сама и положила на одеяло.
— Не нужно сейчас.
— Нужно.
— Ты только что перенёс операцию.
— А маховик всё равно не станет от этого целее.
Я посмотрела на него. Он говорил спокойно, но карандаш держал слишком крепко.
— Десять минут.
— Двадцать.
— Пятнадцать.
— Договорились.
Мы начали с таблицы нагрузок.
Расчёт маховика.
Крепление.
Запас прочности.
Предельные напряжения.
Значения не расходились. Я проверила ещё раз. Потом третий.
— Здесь всё правильно, — сказала я.
— Я знаю.
— Может быть, где-то ошибка в исходных данных.
— Тогда она должна быть и у меня, и у тебя.
— Такое бывает.
— Не в этом месте.
Он говорил не самоуверенно. Скорее устало. Как человек, который уже несколько раз прошёл одну и ту же дорогу и каждый раз пришёл к стене.
— Что ты видел перед ударом? — спросила я.
— Стрелку оборотов.
— И?
— Она продолжала подниматься после сброса.
— Насколько?
— Не знаю. Всё произошло быстро.
— Почему ты никому не сказал?
— Я сказал Хансу.
— До или после?
— После.
Он отвернулся к окну.
— Я думал, что успею снять режим.
Я закрыла папку.
— На сегодня хватит.
— Ты обещала пятнадцать минут.
— Они уже прошли.
— Я не заметил.
— Это потому, что ты больной.
— А ты потому что инженер?
— Именно.
Ханс тихо рассмеялся, но тут же поморщился и схватился за ногу.
— Не смешите меня, — сказал он. — У меня тоже всё болит.
***
Через несколько дней Ханс попросил, чтобы его перевели ближе к окну. Эрих всё ещё лежал с вытянутой ногой и не мог самостоятельно сесть.
Я приходила после работы почти каждый день. Иногда приносила документы, иногда только записывала то, что он вспоминал о последних секундах испытания.
В первый раз он спросил:
— Ты приходишь потому, что так нужно для расследования?
— В основном.
— А не в основном?
— Не задавай вопросы, на которые пока нет ответа.
— Это ты мне говоришь?
— Именно тебе.
Он улыбнулся.
Я не хотела думать о том, как пусто стало в бюро без его стула напротив. Там оставались его бумаги, карандаш и кружка, которую он забывал убрать после обеда. Я видела всё это каждый день и делала вид, что просто прохожу мимо.
На заводе расследование поручили небольшой группе. Штайнер попросил меня присутствовать при осмотре деталей.
Маховик лежал на столе под яркой лампой. От него откололся кусок обода; на внутренней поверхности виднелась неровная тёмная полоса.
— Усталостная трещина? — спросила я.
— Возможно, — ответил Штайнер. — Но тогда она должна была развиваться раньше.
— Её могли не увидеть.
— Могли.
Он не спорил, но и не соглашался.
Я провела пальцем рядом с трещиной, не касаясь края.
— Здесь есть след удара.
— После разрушения.
— Не только. Посмотрите на направление.
Штайнер наклонился ближе.
— Вы думаете, что разрушение началось не там?
— Я думаю, что пока не знаю, где оно началось.
— Хороший ответ.
— Другого нет.
Он передал мне лист стендовой записи. Время между двумя отметками оказалось слишком большим.
— Запись оборотов прерывается?
— Прибор получил удар.
— До удара тоже есть пропуск.
Штайнер посмотрел на меня.
— Насколько большой?
— Три секунды.
— За три секунды двигатель может сделать многое.
— В том числе разрушить маховик.
— Или показать, что разрушение уже началось.
Я занесла это в тетрадь.
***
Когда я снова пришла в больницу, Эрих уже мог сидеть.
На столике лежали костыли. Он смотрел на них с таким выражением, будто это были чужие детали, которые кто-то по ошибке принёс в его палату.
— Скоро выпишут, — сказал он.
— Врач разрешил?
— Врач сказал, что разрешит, если я перестану пытаться вставать без него.
— Значит, пока не скоро.
— Я считаю иначе.
— Это не расчёт.
— Тогда назовём это прогнозом.
Я села рядом и достала тетрадь.
— Есть новости по стенду?
— Есть вопросы.
— Это уже больше, чем было.
— Ханс видел, что обороты не упали после сброса.
— Он уверен?
— Настолько, насколько человек может быть уверен после того, как его ударило маховиком.
Эрих задумался.
— Возвратная пружина могла заклинить.
— Мы проверили.
— На холодном двигателе?
Я подняла глаза.
— Пока да.
— Тогда это не проверка.
— Я знала, что ты так скажешь.
— Поэтому и принесла мне вопрос.
— Я принесла его сама.
— Это ещё хуже.
— Почему?
— Теперь ты не сможешь обвинить меня, если мы найдём новую проблему.
Я закрыла тетрадь.
— Мы найдём.
— Ты так уверена?
— Нет.
— Тогда почему говоришь?
— Потому что иначе придётся признать, что мы просто будем ждать.
Он некоторое время молчал.
— Я не люблю ждать.
— Я знаю.
— Ты тоже.
— Я тоже.
Мы посмотрели друг на друга и впервые за весь разговор одновременно улыбнулись.
***
В конце февраля Эриха выписали.
Он пришёл в бюро через два дня — на костылях, с бледным лицом и злостью на собственную медлительность. Я увидела его из-за стола Штайнера. Он остановился у двери и некоторое время просто смотрел на помещение.
— Вы могли бы ещё немного полежать, — сказал Штайнер.
— Мог бы.
— Но не захотели.
— Не захотел.
— Это не одно и то же.
— Для ноги — возможно.
Штайнер пододвинул ему стул.
Эрих сел и положил костыли рядом. Я заметила, что он старается не опираться на правую ногу, но не спросила.
На его столе лежала папка с расчётами.
— Ты её не убирала? — спросил он.
— Убирала.
— А потом?
— Потом вернула.
— Почему?
— Мне было нужно место.
Он посмотрел на папку и понял, что я лгу.
— Хорошо, что не выбросила.
— Я ничего не выбрасываю без разрешения.
— Даже старые расчёты?
— Особенно старые расчёты.
Мы снова пошли к испытательному стенду. Эрих двигался медленно. Каждый шаг давался ему заметно труднее, чем он хотел показать.
Стальные детали уже убрали. Оставался пустой постамент, пробитый экран и следы, которые не удалось отмыть с бетона.
Эрих остановился перед стендом.
— Здесь я стоял.
— Да.
— А Ханс?
— Здесь.
Я показала на место у стены.
Эрих долго смотрел на расстояние между ними.
— Если бы экран был ниже...
— Не начинай.
— Если бы мы поставили его иначе...
— Ты был бы всё равно инженером, а не человеком, который обязан заранее предусмотреть каждую случайность.
— Это почти одно и то же.
— Нет.
Он посмотрел на меня.
— Ты теперь меня успокаиваешь?
— Нет. Исправляю неточное утверждение.
— Тогда всё в порядке.
Мы стояли рядом, глядя на пустой стенд.
— Нам понадобится новая защита, — сказал Эрих.
— И запись оборотов без пропусков.
— И отдельный прибор на приводе.
— И проверка на горячем двигателе.
— И человек, который будет следить не только за цифрами.
— Это ты о Хансе?
— О нас обоих.
Я записала список в тетрадь.
— Слишком много пунктов для одного испытания.
— Значит, испытание было недостаточно подготовлено.
— Ты только что вернулся после перелома и уже обвиняешь всё бюро.
— Я обвиняю не бюро. Я обвиняю уверенность, что мы всё предусмотрели.
Эти слова я записывать не стала.
***
Первое повторное испытание назначили на начало марта. Эрих ещё не мог стоять долго, поэтому остался за стеклом наблюдательной комнаты. Ханс пришёл с тростью и категорически отказался сидеть.
Перед запуском я ещё раз проверила крепления, экраны и запись приборов. Потом подошла к Эриху.
— Готов?
— Нет.
— Хороший ответ.
— Но запускать будем.
— Будем.
Двигатель запустили на малых оборотах. Потом подняли режим. Стрелки приборов двигались спокойно. На стекле появлялась мелкая дрожь, но экран оставался неподвижным.
Ханс стоял рядом с оператором и следил за рычагом управления.
— Сбрасывай, — сказал Эрих.
Обороты начали падать.
Через несколько секунд они остановились на нужной отметке.
Никто не заговорил сразу.
— Ещё раз, — сказал Эрих.
Мы повторили цикл.
На третьем запуске стрелка оборотов дрогнула и на мгновение задержалась выше расчётной линии. Ханс сразу положил руку на рычаг.
— Видели?
— Видели, — ответила я.
Эрих наклонился к стеклу.
— Остановить.
Двигатель заглушили.
В помещении стало тихо. Теперь у нас было не только воспоминание Ханса и оборванная запись. У нас появился новый след.
Штайнер взял лист с показаниями.
— Проблема в возврате управления?
— Возможно, — сказала я.
Эрих покачал головой.
— Не только. Посмотрите на задержку. Сначала рычаг вернулся, а обороты ещё держались.
Я посмотрела на график.
— Значит, между управлением и двигателем есть ещё один участок, который мы не учитывали.
— Или учитывали слишком просто.
— Привод дросселя?
— Проверим всё от рычага до заслонки.
— И горячее состояние.
— Обязательно.
Ханс постучал тростью по полу.
— А я говорил, что мотор не хотел сбрасывать.
— Теперь мы вам верим, — сказал Эрих.
— Поздно.
— Но всё-таки.
Ханс фыркнул.
— Запишите это в отчёте.
Я посмотрела на Эриха.
Он устал, но улыбался.
***
В тот вечер мы вышли из бюро вместе. Эрих шёл медленно, опираясь на костыль. Я подстроила шаг и не спрашивала, нужно ли ему помочь.
— Ты всё время смотришь на мою ногу, — сказал он.
— Я смотрю на дорогу.
— Дорога находится с другой стороны.
— Тогда я проверяю, не мешает ли тебе костыль.
— Он мешает.
— Я так и думала.
Мы остановились у трамвайной остановки. Был холодный вечер, но снег уже начал таять.
— Ты испугалась тогда? — спросил Эрих.
— Когда?
— На стенде.
Я могла ответить сразу, но не стала.
— Да.
— Я тоже.
— Ты лежал и пытался объяснить мне про обороты.
— Это не значит, что я не испугался.
— Знаю.
Он посмотрел на рельсы, потом на меня.
— Я думал, что если не пойму причину, то всё остальное окажется случайностью.
— А теперь?
— Теперь думаю, что случайность — это название для причины, которую мы ещё не нашли.
— Хорошая инженерная формулировка.
— Я старался.
Подошёл трамвай. Эрих пропустил меня вперёд, хотя саму площадку ему было труднее преодолеть.
— До завтра, Грета.
— До завтра.
Я села у окна и увидела его на остановке. Он стоял, опираясь на костыль, и смотрел вслед трамваю.
На следующий день мы снова проверяли привод управления.
Работа продолжалась.
Но теперь я знала: рядом со мной стоит человек, который однажды может оказаться на полу испытательного цеха, а потом всё равно вернётся к разбитому стенду и спросит, что именно мы не учли.
И я знала, что приду вместе с ним.
Глава 40
Под проводами
Штутгарт, весна 1935 года
После обеда мы вышли из бюро вместе.
Эрих шёл медленнее обычного. Костыль он оставлял дома, если дорога была короткой, но на лестнице всё равно задерживался у перил. Я не спрашивала, болит ли нога. Он отвечал бы, что терпимо, а это ничего не объясняло.
У перекрёстка трамвай остановился так близко, что ветер от его движения поднял край моей юбки. Вагоновожатый дёрнул рычаг, прозвенел один раз, потом ещё. Люди на площадке подались вперёд, будто весь вагон был единым телом.
Мы пропустили его.
— Через минуту будет следующий, — сказал Эрих.
— Ты теперь считаешь трамваи?
— После испытаний начинаешь считать всё, что движется по расписанию.
Следующий подошёл с другой стороны. Над улицей тянулись провода. На повороте они сходились в сложный узел, и я невольно подняла голову.
— Когда я была маленькой, отец рассказывал про трамвай Даймлера, — сказала я. — Только он был не такой.
— С электрическим мотором?
— С бензиновым. Маленький вагончик, узкая колея. Отец говорил, что Даймлер хотел доказать: мотор может возить не только экипаж.
— Мог. Только городам это не особенно понравилось.
— Почему?
— Потому что городам нравятся вещи, которые уже умеют работать. А не вещи, которые надо объяснять.
Мы пошли вдоль рельсов. Колёса трамвая оставляли на стыках короткий металлический звук. Он повторялся через равные промежутки, и вскоре я начала ждать следующий удар, как ждут обороты двигателя.
— Отец говорил, что тот вагончик пах керосином, — продолжила я. — И что люди сначала не понимали, где у него лошадь.
— У Даймлера был не керосин.
— Для отца всё, что пахло бензином, было бензином.
— Для большинства людей тоже.
Я посмотрела на него.
— Ты хочешь сказать, что он ошибался?
— Хочу сказать, что он рассказывал правильно. Только не обязательно точно.
Это мне понравилось. Я запомнила отцовский рассказ не потому, что в нём совпадали все названия топлива. В нём был маленький вагон, который ехал сам, и отец, стоявший рядом с рельсами, пока взрослые мужчины спорили, имеет ли это смысл.
Трамвай повернул к площади. На его крыше качнулся токоприёмник. В месте пересечения проводов он на мгновение дёрнулся, но вагон не остановился.
— В Берлине электрический трамвай ходил, когда Даймлер ещё только пробовал свой мотор, — сказал Эрих.
— В самом Берлине?
— В Лихтерфельде. Тогда это ещё не считалось Берлином так, как сейчас. Но всё равно рядом.
— Значит, они опередили Штутгарт.
— В этом — да.
— Неприятно.
— Города не соревнуются.
— Конечно, соревнуются. Просто не признаются.
Он улыбнулся.
— Тогда Штутгарт сейчас догоняет.
Впереди показался новый участок линии. Рельсы ещё блестели, а между ними не успела потемнеть щебёнка. Рабочие убирали последние доски от ограждения. Один из них поднял руку, пропуская вагон, другой оттащил с пути лопату.
Мы остановились у края тротуара. Трамвай медленно прошёл мимо. На окнах дрожали отражения домов, проводов и белого неба.
— Сколько людей нужно, чтобы один вагон ехал по городу? — спросила я.
— В вагоне или вообще?
— Вообще.
— Водитель, кондуктор, диспетчер, ремонтники, электрики. Те, кто строил линию. Те, кто делает вагоны. Те, кто подаёт ток.
— А те, кто рассчитывает нагрузку на мосты и подвеску проводов?
— Их тоже не забудем.
— Хорошо.
— Ты хочешь проектировать трамваи?
— Нет. Я хочу понять, почему одна машина может стать частью города, а другая остаётся только опытным образцом.
Он посмотрел на рельсы.
— Потому что опытный образец отвечает на один вопрос. Трамвай должен отвечать на тысячу. Каждый день.
— У него тоже бывают трещины.
— Поэтому он возвращается в депо.
— А если трещина появляется на линии?
— Тогда город узнаёт о ней быстрее инженера.
Я засмеялась. Эрих тоже, но сразу поморщился и перенёс вес на здоровую ногу.
— Болит?
— Когда смеюсь — немного.
— Значит, я буду осторожнее.
— Не надо. Я лучше знаю, когда мне смеяться.
На остановке стояла женщина с мальчиком. Мальчик держал в руке билет и всё время оглядывался на провода. Когда вагон подошёл, он спросил мать, откуда трамвай знает, куда ехать.
— По рельсам, — ответила она.
Мальчик посмотрел на стрелку впереди.
— А если он захочет в другую сторону?
Женщина не успела ответить. Вагоновожатый перевёл стрелку длинным рычагом, и вагон свернул.
— Видишь, — сказал Эрих. — Иногда ему разрешают.
Мальчик этого уже не слышал. Он прижался к стеклу.
Мы сели в следующий вагон. Внутри пахло мокрой одеждой, кожей сидений и электричеством. Эрих занял место у окна, вытянув ногу. Я села напротив.
За стеклом город поднимался по склону. Провода уходили вперёд, исчезали за домами и снова появлялись. На поворотах они казались натянутыми до предела.
— В Лондоне метро сначала было с паровыми поездами, — сказал Эрих.
— Я читала.
— В вагонах стоял дым?
— Наверное.
— Не наверное. Стоял. Люди спускались под землю, чтобы ехать в дыму.
— Люди готовы на многое, если дорога короче.
— Поэтому метро и выжило. Потом его перевели на электричество.
— А тоннели остались.
— Тоннели не обязаны исчезать вместе с машиной.
Я посмотрела в окно. Над крышами показалась дымка от фабричных труб.
— Значит, однажды и трамваи исчезнут, а провода останутся?
— Или исчезнут провода, а рельсы останутся.
— Или останутся только дороги.
— Ты рассуждаешь как человек, которому дали слишком много вариантов.
— Инженеру всегда дают слишком много вариантов. Потом требуют выбрать один.
Он кивнул, и несколько остановок мы ехали молча.
У вокзала вагон наполнился людьми. Эрих поднялся, держась за поручень. Я встала рядом, чтобы закрыть его от толчков. Когда трамвай качнуло, он на мгновение опёрся рукой на моё плечо.
— Спасибо, — сказал он.
— Я тоже часть городской системы.
— Сложной?
— С плохо рассчитанной нагрузкой.
Он засмеялся и снова поморщился.
На площади мы вышли. Трамвай ушёл дальше, оставив после себя звон и запах горячего металла.
Эрих посмотрел ему вслед.
— Завтра я снова приду пешком.
— Это не обязательно.
— Знаю.
— Тогда зачем?
— Чтобы проверить, выдержит ли система.
— Какая система?
Он посмотрел на меня.
— Та, в которой я возвращаюсь на работу, ты считаешь трамваи, а никто не делает вид, что всё уже исправлено.
Я не нашла, что на это ответить.
Мы пошли дальше вдоль рельсов. Над нами снова зазвенел провод, и на этот раз звук был похож не на предупреждение, а на обещание.
Глава 41
Возвращение в цех
Штутгарт, апрель 1935 года
В понедельник Эрих пришёл раньше меня.
Я увидела его у проходной: он стоял, прислонившись к кирпичной стене, и смотрел, как рабочие проходят через ворота. Костыля при нём не было. Он держал его, наверное, где-то дома, вместе с вещами, которыми уже можно было не пользоваться, но ещё трудно выбросить.
— Ты давно здесь? — спросила я.
— Достаточно, чтобы понять: раньше всех приходят те, кто боится опоздать.
— А ты боишься?
— Сегодня — да.
Он сказал это без улыбки. Я не стала спрашивать, чего именно.
В бюро было холоднее, чем на улице. За выходные помещение успело остыть, и чернила в открытой баночке стали гуще. Фрау Майер пришла следом, сняла пальто и сразу открыла окно.
— Не простудитесь, — сказала я.
— Простужаются люди, а не воздух, — ответила она. — Воздух только помогает.
Эрих снял пиджак. Двигался осторожно, но не медленно. Я следила за ним краем глаза, пока он открывал шкаф, доставал папки и раскладывал их на столе.
— В цех после десяти, — сказал он.
— Ты уверен?
Он посмотрел на меня.
— Если я скажу «нет», ты предложишь мне остаться в бюро.
— Предложу.
— Тогда я уверен.
До десяти мы разбирали расчёты по креплению стенда. Эрих не просил меня читать за него и не делал вид, будто всё забыл. В нескольких местах он остановился дольше обычного. Я ждала, пока он сам задаст вопрос.
— Здесь у тебя поправка на вибрацию взята из прошлой серии, — сказал он.
— Из прошлой конфигурации. Я вынесла её отдельно.
— Вынесла. Но оставила в таблице.
Я посмотрела на лист.
— Значит, таблица врёт.
— Таблица не врёт. Она говорит то, что ей приказали.
— Тогда виновата я.
— Нет. Виноват тот, кто приказал.
— Это была я.
— Тогда виновата ты.
Я подняла глаза. Он улыбался.
— Ты стал жестоким после больницы.
— Я стал точнее.
Фрау Майер, не отрываясь от машинки, сказала:
— Не путайте эти качества.
В десять мы спустились в испытательный цех.
Дверь открывалась с усилием. Эрих придержал её плечом и пропустил меня вперёд. Внутри уже работал один из стендов. Металл гудел низко и ровно, по полу проходила мелкая дрожь. От горячего масла и пыли першило в горле.
Эрих остановился у разметки на полу.
Я знала это место. Здесь он упал зимой. Тогда мне казалось, что оно должно остаться пустым, как место, где умер человек. Теперь на бетоне были только тёмные следы от шин и свежая белая линия, нанесённая маляром.
— Ты хочешь начать с этого стенда? — спросила я.
— Да.
— Можем выбрать другой.
— Можем. Но тогда этот всё равно останется здесь.
Он вошёл внутрь ограждения.
Я не двинулась за ним сразу. Эрих повернулся.
— Грета.
— Я иду.
Он проверил крепления, провёл ладонью по стойке, посмотрел на болты. Работал медленнее, чем до аварии, зато каждое движение было окончательным. Раньше он мог вернуться к одному месту дважды, потому что хотел убедиться. Теперь возвращался только тогда, когда находил причину.
— Здесь заменили шайбу, — сказал он.
— Я видела.
— На чертеже старая.
— Я внесу.
— Сначала внеси, потом забудь.
— Не забуду.
— Ты всегда так говоришь.
— Обычно я помню.
— Обычно — плохое слово.
Мы переглянулись. Я хотела ответить, но стенд включили.
Гул поднялся постепенно. Сначала дрогнули кожухи, затем вибрация прошла по полу и добралась до подошв. Я смотрела на приборы, Эрих — на крепление корпуса.
— Обороты? — спросил он.
— Тысяча восемьсот.
— Давление?
— Растёт ровно.
— Температура?
— Пока в норме.
Он сделал шаг ближе. Я увидела, как напряглась его правая рука. Не от страха — от желания остановить машину самому.
— Ещё сто, — сказал он.
— Рано.
— Почему?
— Ты смотришь на крепление. Я — на масло.
Он коротко кивнул.
— Ещё сто, — повторил уже тише.
Я дала знак оператору.
Стенд загудел сильнее. За стеклом прибора стрелка дрогнула, вернулась и снова пошла вверх.
— Теперь, — сказала я.
Эрих выключил установку.
Гул постепенно исчез. Остались только щелчки остывающего металла и чей-то голос в соседнем пролёте.
— Ты остановил раньше, — сказала я.
— Да.
— Почему?
— Потому что ты сказала «теперь».
— Раньше ты бы спросил, почему.
— Раньше я был уверен, что должен решить сам.
Он снял перчатки и положил их на край стола.
— А сейчас?
— Сейчас я знаю, что рядом есть ещё один прибор.
Я не сразу поняла.
— Я — прибор?
— Иногда показания от тебя точнее.
— Это звучит не как комплимент.
— Я не умею делать комплименты инженерам.
— Тогда не делай.
— Хорошо.
Мы вернулись к стенду. Эрих наклонился, чтобы рассмотреть нижнее крепление. Я хотела подать ему фонарь, но он сам протянул руку.
— Не помогай, — сказал он.
— Я ещё ничего не сделала.
— Именно.
Он опустился на одно колено. Делал это тяжело, но без посторонней помощи. Осмотрел шайбу, провёл пальцами по краю и поднялся, придерживаясь за стойку.
— Устал? — спросила я.
— Да.
Я ждала, что он добавит «но ничего страшного». Он не добавил.
— Тогда перерыв.
— В бюро?
— В столовой.
— Там будет суп.
— Это не аргумент.
— Для человека после перелома — аргумент.
Он посмотрел на меня внимательно.
— Ты собираешься весь день следить, как я хожу?
— Нет. Только до обеда.
— А после?
— После обеда начну следить за цифрами.
В столовой свободных мест почти не осталось. Мы сели у окна. Эрих ел медленно, но не потому, что берег ногу. Скорее, впервые за много месяцев ему не надо было торопиться, чтобы успеть вернуться к работе.
— Ты рада, что я вернулся? — спросил он.
— В бюро стало шумнее.
— Это не ответ.
— Ты слишком долго отсутствовал.
— Я был здесь.
— Физически — нет.
— А мысленно?
— Иногда это хуже.
Он положил ложку.
— Почему?
— Потому что тогда приходится догадываться, что ты уже решил.
Эрих некоторое время смотрел в тарелку.
— Я не всё решил.
— Это хорошо.
— Почему?
— Значит, можно спросить.
Он улыбнулся.
— Что спросить?
Я хотела сказать: «Когда ты перестал считать меня временной помощницей?» Но это было бы слишком прямо и, возможно, неправильно.
— Например, что ты будешь делать завтра.
— Приду на работу.
— Это я знаю.
— Тогда, значит, ты умеешь спрашивать.
После обеда мы снова поднялись в бюро. На моём столе лежал лист с новой пометкой Штайнера: проверить расчёт крепления перед серийной сборкой.
Я показала его Эриху.
— Вместе? — спросила я.
Он прочитал записку и вернул мне.
— Вместе.
Мы сели за один стол. За окном прошёл трамвай, и провода коротко звякнули на повороте.
Эрих поднял голову.
— Считаешь?
— Нет.
— Ждёшь следующий?
— Теперь знаю, что он будет.
Он снова взял карандаш.
Я раскрыла папку, подвинула к нему лист и начала писать.
Работа продолжалась.
Глава 42
Монако
Штутгарт, 23 апреля 1935 года
Во вторник Ганс вошёл в бюро с листком в руке и остановился у двери, ожидая, пока на него посмотрят.
Штайнер продолжал писать.
— Ну? — не поднимая головы, спросил он.
— Фаджоли выиграл.
Теперь посмотрели все.
Гонка в Монако состоялась накануне, в пасхальный понедельник. Я услышала результат ещё вечером, но дома он оставался новостью из радиоприёмника. Здесь Ганс положил бумагу на стол, и к ней сразу потянулись несколько рук.
— Дайте прочитать, — сказал Штайнер.
Мы отступили. Он пробежал глазами строки и передал лист Эриху.
Фаджоли шёл первым от начала до конца. Две «Альфа-Ромео» заняли второе и третье места.
— А наши остальные? — спросила я.
— Браухич сошёл почти сразу. Коробка. У Караччолы клапан.
— Сломался?
— Так передали. Подробности будут с командой.
Я придвинулась к Эриху, чтобы прочитать самой. Он наклонил лист в мою сторону.
Три машины. Одна победа. Две не дошли.
Мне хотелось порадоваться без оговорок. Я даже рассердилась на Штайнера за то, что он уже спрашивал, когда вернут детали и кому передадут их на осмотр.
— Герр Штайнер, мы всё-таки выиграли.
— Я заметил.
Он снял очки, протёр их и снова надел.
— Поздравляю, фройляйн Шмидт.
По тому, как он это сказал, я поняла, что обидела его совершенно напрасно.
Ганс отправился сообщать новость в соседнюю комнату. Там уже знали, но всё равно попросили показать бумагу.
***
К обеду листок вернулся к нам с загнутым углом и жирным пятном возле фамилии победителя. Эрих положил его между двумя чистыми листами, чтобы не испачкать чертежи.
Я долго не могла взяться за работу. В голове вставало слово «клапан». Хотелось немедленно найти причину, хотя у меня не было ни детали, ни протокола, ни даже уверенности, о каком именно повреждении шла речь.
— Что ты ищешь? — спросил Эрих.
Я держала раскрытой папку, которая к клапанам не имела отношения.
— Пока ничего.
Он посмотрел на папку, но промолчал.
Я закрыла её и достала свой расчёт. На вчерашнем месте стоял вопросительный знак. Он никуда не делся оттого, что в Монако выиграл Фаджоли.
К вечеру я с ним разобралась.
Дома отец встретил меня в прихожей.
— Слышала?
— Конечно.
— Хорошо ваши съездили.
Я начала рассказывать про две сошедшие машины. Отец выслушал, потом взял у меня пальто.
— Но первый-то ваш?
— Наш.
— Вот и садись. Мама тебя ждёт.
За столом я наконец смогла обрадоваться.
Глава 43
Своя строка
Штутгарт, май 1935 года
В начале мая герр Штайнер положил на мой стол папку и сказал:
— Проверьте.
Я раскрыла её.
— Что именно?
— Всё.
— Здесь расчёты трёх человек.
— Поэтому и всё.
Он уже собирался уйти, но я удержала папку рукой.
— После проверки что с ней делать?
— Подпишете.
Я посмотрела на него.
— Я?
— Вы.
— А потом?
— Передадите мне.
— И если я найду ошибку?
— Исправите.
— А если не найду?
— Тогда подпишете.
Он ушёл, не дождавшись моего ответа.
В папке лежали результаты проверки крепления и две таблицы вибрации. Первая была составлена до замены шайбы, вторая — после. Разница оказалась небольшой, почти незаметной в общей картине, но именно она не давала мне перевернуть страницу.
Эрих пришёл позже. Он остановился у моего стола, посмотрел на папку.
— Уже дали?
— Уже.
— Что?
— Подпись.
Он не стал брать лист.
— Покажешь?
— После того как закончу.
— Правильно.
Я ждала, что он пошутит или спросит, не слишком ли большая честь. Он только снял пиджак и ушёл к своему столу.
Это оказалось труднее, чем я ожидала. Когда проверяешь чужой расчёт, можно остановиться на первой неточности и вернуть лист автору. Когда собираешь всё под своей подписью, каждая цифра начинает смотреть в ответ.
В первой таблице я нашла пропущенный знак. Во второй — величину, округлённую раньше времени. В третьей всё было верно, но единицы измерения стояли в другом порядке.
Я позвала автора первой таблицы.
— Здесь у вас минус.
Он наклонился над листом.
— Где?
— В третьей строке.
— Это неважно.
— Если неважно, почему вы его поставили?
Он посмотрел на меня, потом на строку.
— Исправлю.
— Нет. Перепишите лист. Исправление попадёт под мою подпись.
Он открыл рот, но ничего не сказал. Забрал таблицу и ушёл.
Фрау Майер, печатавшая письмо у окна, подняла глаза.
— Вы уже научились отправлять людей переписывать?
— Я попросила.
— Тогда всё в порядке.
К обеду папка стала толще. На полях появились стрелки, вопросы и короткие замечания. Я перепроверила каждое число, хотя знала, что часть из них уже проверяли до меня.
Это было похоже на трамвайный путь. Каждый рельс лежал на своём месте, но вагон ехал только потому, что под ним были ещё шпалы, крепления и люди, которые ночью проверяли стрелки.
После обеда Эрих подошёл снова.
— Закончилось?
— Нет.
— Значит, всё идёт хорошо.
— Почему?
— Если бы ты закончила быстро, пришлось бы начинать сначала.
Я показала ему лист с замятой строкой.
— Здесь поправка.
— Я вижу.
— И здесь.
— Тоже вижу.
— Ты даже не прочитал.
— Я знаю, как ты ставишь стрелки.
— Это не означает, что ты знаешь, что под ними.
— Поэтому и не спрашиваю.
Он сел напротив, но к папке не притронулся.
— Штайнер сказал, что я должна подписать.
— Знаю.
— Откуда?
— Он сказал мне.
— И ты ничего не сказал?
— А что я должен был сказать?
— Например, что это рано.
— Рано для чего?
Я не ответила.
Эрих откинулся на спинку стула. За окном проехал грузовик, и стекло слегка дрогнуло.
— Подпись не означает, что ты одна отвечаешь за весь мир, — сказал он.
— Но за этот лист отвечаю.
— Да.
— И если там ошибка?
— Тогда её найдут.
— После того как документ уйдёт.
— Поэтому ты сейчас его проверяешь.
— А если не найду?
— Тогда ошибка окажется хорошо спрятана.
— Это должно меня успокоить?
— Нет. Это должно заставить тебя проверить ещё раз.
Я посмотрела на него поверх папки.
— Ты специально говоришь так, чтобы я не могла понять, поддерживаешь ты меня или пугаешь.
— Поддерживаю. Пугать тебя бессмысленно.
— Почему?
— Ты пугаешь себя лучше.
Я хотела возмутиться, но не смогла. Он был прав.
Эрих встал.
— Когда закончишь, покажи Штайнеру.
— А тебе?
— Если Штайнер разрешит.
— Ты теперь соблюдаешь порядок?
— После больницы я стал осторожнее.
— Только в этом?
Он посмотрел на меня, но ответил не сразу.
— Не только.
Вечером я осталась одна. В бюро постепенно стихли голоса, захлопнулись ящики, исчез запах табака из коридора. Майер ушла последней, оставив мне ключ от окна.
Я перечитала папку от начала до конца. В одном месте остановилась, сняла очки и закрыла глаза. Цифра была правильной. Мне просто хотелось, чтобы она оказалась неправильной, потому что тогда появлялась бы причина отложить подпись.
На чистом листе я написала короткое заключение. Потом переписала его, убрав два лишних слова. В третий раз изменила порядок предложений.
Под ним оставалось место для имени.
Я взяла перо.
Сначала написала фамилию. Буквы вышли слишком крупными. Я зачеркнула лист и взяла новый.
Во второй раз получилось ровнее.
Я положила перо и посмотрела на подпись. Она была моей — не похожей на подпись отца, не похожей на почерк Майер и не похожей на аккуратные буквы Эриха.
За дверью кто-то прошёл. Я подняла голову, но шаги удалились.
Я отнесла папку Штайнеру.
Он прочитал заключение, открыл первую таблицу, затем вторую. Дошёл до последней страницы и остановился у моей подписи.
— Хорошо, — сказал он.
Я ждала продолжения.
— Что именно?
— Всё.
Он положил папку на край стола.
— Завтра передадите в цех.
— Я могу сама?
— Вы уже сами.
В коридоре Эрих ждал у окна. Он держал пиджак через руку и смотрел на вечернюю улицу.
— Подписала? — спросил он.
— Подписала.
— И что чувствуешь?
Я подумала.
— Будто поставила точку в месте, где ещё можно было исправить.
— Это не точка.
— А что?
— Следующая строка.
Мы вышли на улицу. Трамвай уже звенел на повороте, и его свет скользнул по мокрым рельсам.
Я не стала считать вагоны.
Просто пошла рядом.
Глава 44
Франция
Штутгарт, май — июнь 1935 года
В мае я стала складывать газеты под столом.
Сначала собиралась вырезать только результаты. Потом жалела разрезать фотографию на обороте, откладывала весь номер, и к июню пачка начала мешать ногам.
Двенадцатого мая Караччола выиграл в Триполи. Двадцать шестого Фаджоли — на АВУСе. В берлинской гонке впервые вышел на старт за рулём гоночного автомобиля Бернд.
Его имя я нашла раньше, чем дочитала сообщение о нашей победе.
Он не финишировал.
Я перечитала заметку, будто со второго раза могло выясниться что-нибудь ещё. Потом достала бумагу для письма. Написала, что следила за результатами, и зачеркнула: можно было подумать, что я пишу ему только из-за неудачи.
В конце концов спросила, сильно ли автомобиль отличается от того, чего он ждал, когда ещё ездил на мотоцикле.
Ответа пришлось ждать. Я знала, что он занят, и всё равно заглядывала в прихожую, услышав почтальона.
Шестнадцатого июня на Нюрбургринге Бернд стал вторым. Караччола опередил его совсем ненамного.
— Что там? — спросил Эрих, заметив моё лицо.
Я протянула ему газету.
Он прочёл, вернул и сказал:
— Быстро учится.
— Я же говорила.
— Говорила.
Я услышала в его голосе что-то, чего не сумела разобрать. Он уже отошёл к своему столу.
***
Через неделю, двадцать третьего июня, состоялся Гран-при Франции в Монлери. В понедельник в бюро ещё до начала работы обсуждали двойную победу: Караччола первый, Браухич второй.
Ганс стоял у окна с раскрытой газетой. Читать вслух ему мешали: каждый знал какую-нибудь подробность и торопился сообщить её раньше остальных.
Я подошла с чашкой. Ганс отодвинул её подальше от газеты.
— Сначала дочитаем. Потом можешь заливать.
— Я ещё ни разу не заливала твои газеты.
— Вот и продолжай.
У окна смеялись. Кто-то принёс вторую газету; выяснилось, что в ней написано почти то же самое, только длиннее.
Эрих пришёл последним. Дорогу от проходной он уже проходил без остановок, но стоять подолгу по-прежнему не любил. Я пододвинула ему стул. Он сел, не поблагодарив нарочно, и мне это понравилось.
— Дай посмотреть, — сказал он Гансу.
Я стояла за его плечом. На снимке лицо гонщика почти терялось между очками и краем шлема. Машина, над которой столько людей работали всю зиму, вмещалась в половину газетной полосы.
Эрих перевернул страницу.
— Ты там ещё что-то читала?
— Нет. Уже всё.
Он вернул газету Гансу и поднялся. Я отнесла стул обратно к своему столу.
В этот день работа шла легко. Никаких особенных удач не случилось: я дважды ошиблась в сложении, отнесла лист не в ту комнату и до обеда искала карандаш, который лежал за ухом.
Но всякий раз, когда в коридоре встречался кто-нибудь из наших, мы улыбались друг другу.
Глава 45
Бельгия
Штутгарт, июль 1935 года
После гонки в Спа Ганс принёс в бюро сразу две новости.
— Первое и второе места. Караччола и Фаджоли.
— Браухич, — поправил Эрих.
Ганс посмотрел на него, потом на бумагу.
— Здесь Фаджоли.
— Начинал Фаджоли. Заканчивал Браухич.
— А его машина?
— Сошла.
Ганс протянул ему лист.
— Тогда расскажи по порядку.
Сразу по порядку не получилось. Мы знали итог воскресной гонки, но подробности приходили по частям. Браухич после схода пересел в машину Фаджоли и довёл её до второго места. О том, почему понадобилась смена гонщика, говорили разное. В одних пересказах Фаджоли устал, в других — поссорился с Нойбауэром.
— Так что записывать? — спросил Ганс.
— Что вторую машину вели двое, — сказал Штайнер. — Остальное пусть расскажут сами.
Я представила, как Браухич, уже закончивший для себя гонку, снова натягивает очки и садится в чужую машину. В газетной таблице для этого оставалась одна короткая строка.
***
За две недели до Гран-при Германии Штайнер включил нас с Эрихом в поездку на Нюрбургринг.
Я переспросила, хотя прекрасно расслышала.
— Вас что-то не устраивает?
— Нет. Всё устраивает.
Он объяснил, какие материалы нужно взять и что сверить с испытательными листами. Я записывала. На последнем пункте у карандаша сломался грифель.
Эрих протянул свой.
— Не торопись. До пятницы успеем.
Я взяла карандаш и старательно дописала слово целиком.
Вечером мама спросила, какая одежда нужна для гонок.
— Чтобы не жалко было испачкать.
— Это я понимаю. А вечером?
Я подумала о гостинице, о столовой, о дороге, которую мы с Эрихом будем проделывать вместе.
— Возьму синее платье.
Мама достала его из шкафа и разложила на кровати. На подоле разошёлся шов. Я села зашивать его сама.
— Эрих тоже едет?
— Да.
Мама кивнула и начала складывать бельё. Она ничего не спросила, но я всё равно сказала:
— Мы едем работать.
— Я и не думала, что вас посылают отдыхать.
Я уколола палец и сунула его в рот. Мама молча подала напёрсток.
Глава 46
Германия
Нюрбургринг, 28 июля 1935 года
Утром я никак не могла решить, брать ли плащ.
Пока мы завтракали, дождь перестал. Пока я поднималась за папкой, начался снова. Внизу Эрих ждал у двери, держа свой плащ через руку.
— Бери, — сказал он, не дожидаясь вопроса.
На трассе решение перестало казаться важным. Людей было столько, что первые несколько минут я следила только за тем, чтобы не потерять его спину.
Вдоль ограждений стояли плотно, на склонах сидели целыми семьями. Над головами поднимались флаги. По громкоговорителю говорили так громко, что слова распадались, ударяясь о шум толпы.
В нашем распоряжении был маленький участок возле команды. Остальную трассу закрывали лес, холмы и расстояние. Время от времени кто-нибудь, приехавший впервые, спрашивал, откуда лучше смотреть гонку целиком. Ответ всякий раз вызывал смех.
Я быстро поняла, что главное здесь происходит то перед глазами, то где-то очень далеко, и эти два места никогда не совпадают надолго.
***
Поначалу первым шёл Караччола.
Каждый раз, когда машины показывались снова, я искала его раньше, чем успевала подумать. Эрих сверял свои записи; я подавала нужный лист и держала остальные, чтобы не растрепало ветром.
Бернд прошёл мимо так быстро, что я узнала его прежде всего по машине и номеру. Лица за очками не разглядела.
Несколько месяцев я собиралась поговорить с ним при встрече. Теперь мы оказались на одной трассе, но у меня были свои люди, у него свои, а между нами проносились автомобили. Я даже не знала, в какой гостинице он живёт.
После остановок в боксах впереди оказался Браухич. Нуволари, потерявший время у своей команды, догонял его.
Рядом со мной мужчина с программой в руках всякий раз называл новый разрыв раньше, чем я успевала его записать. Числа уменьшались. Он начал говорить тише.
— Неужели достанет? — спросила я Эриха.
— Ещё несколько кругов.
Он не сказал ни да, ни нет.
Мне хотелось, чтобы Браухич ускорился. И одновременно было страшно смотреть, с каким усилием он выжимал из машины оставшееся. Я не видела всей дороги, не могла судить о каждом повороте. Только вот он возникал перед нами, и уже хотелось, чтобы следующий круг скорее закончился благополучно.
На последний Браухич ушёл первым.
Кто-то за моей спиной уже заговорил о финише. Я обернулась так резко, что человек осёкся, хотя ничего дурного не сказал.
Мы ждали.
Потом у доски началось движение. Я увидела, как один человек протиснулся вперёд, другой поднял голову. Кто-то произнёс фамилию Нуволари.
— Что?
Мне не ответили.
Первой показалась красная машина.
Несколько мгновений я просто смотрела на неё. Чужая. Не та, которую мы ждали. Нуволари пересёк линию, и вокруг постепенно поднялся шум — сначала отдельные голоса, потом крики и аплодисменты.
Я не хлопала. Искала глазами серебристую машину.
Пришёл Штук. Потом Караччола. Потом Бернд.
Браухич появился позднее, с разорванной задней шиной.
Я опустила папку. Всё это время прижимала её к груди так сильно, что край обложки оставил след на руке.
***
Остаток дня прошёл в работе.
Нужно было собрать бумаги, ничего не потерять, ответить на вопросы, дождаться людей, которые были заняты ещё больше нас. Никуда не исчезли ни чужая победа, ни наша досада, но говорить о них было некогда.
Покрышку я увидела уже снятой. На неё трудно было смотреть как на обычную деталь: слишком хорошо помнилось, чего все ждали за несколько минут до того, как она разлетелась.
Эрих позвал меня к машине. Я взяла папку и пошла за ним.
В гостинице мы долго молча ели суп. Официант принёс хлеб, а потом ещё одну корзинку, хотя первая оставалась почти полной.
— Я разозлилась на Нуволари, — сказала я наконец.
Эрих поднял глаза.
— Когда он появился. Будто он сделал что-то нечестное.
— А сейчас?
— Сейчас уже нет.
Он отломил кусок хлеба.
— Хорошую гонку проехал.
— Очень.
Это было неприятно признавать именно сегодня. Я потянулась за солью и обнаружила, что уже держу солонку в руке.
— Браухича жалко, — сказала я.
— Да.
Мы снова замолчали.
После ужина Эрих предложил немного пройтись. Я отказалась: ноги гудели, хотелось снять туфли. Он проводил меня до лестницы.
— Завтра во сколько?
Он назвал время.
— Разбудишь, если не спущусь?
— Разбужу.
В комнате я повесила синее платье обратно в шкаф. Надеть его так и не понадобилось.
Глава 47
Швейцария
Бремгартен, 25 августа 1935 года
Через месяц в Швейцарии я вспомнила, как долго выбирала плащ перед немецкой гонкой.
Здесь дождь не оставлял выбора.
Вода собиралась на полях шляп, стекала с рукавов, проникала под воротник, стоило наклониться. Я сунула платок между шеей и мокрой тканью. Через полчаса платок стал холоднее плаща.
Эрих держал папку под полой. Записывать приходилось в укрытии, подложив под лист дощечку. Я вытирала пальцы прежде, чем взяться за бумагу, но на полях всё равно оставались пятна.
— Дай мне, — сказал он.
— У тебя руки не суше.
Он показал ладони. Я показала свои. На этом спор закончился.
Караччола шёл первым. Когда его машина исчезала за поворотом, над дорогой ещё некоторое время висело облако воды.
Дождь мешал видеть. Я ловила себя на том, что напрягаю слух, словно могла по звуку понять, что происходит с автомобилем уже далеко от нас.
После Нюрбургринга я больше не умела радоваться заранее.
***
Караччола выиграл. Вторым пришёл Фаджоли, третьим — Бернд.
Эрих закрыл папку и осторожно положил её на сухой ящик.
— Теперь можно, — сказал он.
— Что?
— Перестать сжимать зубы.
Я попробовала разжать челюсти и засмеялась. Оказалось, он заметил раньше меня.
Кто-то хлопнул его по плечу. Ганс, оставшийся в Штутгарте, потом завидовал нам обоим. Он представлял победу, машины и рукопожатия. Я прежде всего помнила, как стояла в мокрых чулках и не могла найти сухого места, чтобы поставить ногу.
Бернда я увидела издали уже после гонки. Вокруг него были люди; он отвечал, поворачиваясь то к одному, то к другому. Я подняла было руку, но он смотрел в другую сторону.
— Грета, — позвал Эрих. — Идём?
Нас ждали.
***
В гостинице мои туфли поставили сушиться у печи.
К ужину я спустилась в комнатных башмаках, которые одолжила хозяйка. Они были велики, и я придерживала их пальцами при каждом шаге.
Эрих посмотрел под стол и улыбнулся.
— Ни слова, — предупредила я.
Он поднял руки.
Суп был горячий. Окна запотели. За соседним столом спорили о погоде, словно от окончательного решения зависела завтрашняя гонка, хотя гонка уже закончилась.
Я рассказывала Эриху, как дома сушила промокшие ботинки слишком близко к огню и утром не могла надеть один из них. Он спросил, что случилось со вторым.
— Второй мама вовремя убрала.
— Значит, опыт был с контрольным образцом.
Я засмеялась и чуть не уронила ложку.
Мы просидели за столом дольше остальных. Разговор несколько раз затихал. Я думала, сейчас он предложит подняться, но он наливал ещё чаю, и мне не приходилось придумывать, как его задержать.
У лестницы я всё-таки потеряла один башмак. Эрих поднял его, поставил передо мной и отвернулся, пока я обувалась.
— До утра.
— До утра.
Мне хотелось позвать его обратно. Вместо этого я осторожно поставила ногу на следующую ступеньку.
Глава 48
Испания
Штутгарт, сентябрь 1935 года
В начале сентября из Монцы пришло известие, после которого в бюро несколько дней старались не говорить о гонках без необходимости.
Ни один наш автомобиль не финишировал.
Я вспомнила, как месяц назад мы обсуждали немецкое поражение, и поняла, что третье место Караччолы тогда всё-таки было третьим местом. Теперь обсуждать приходилось четыре схода.
Команда вернулась. На столах прибавилось бумаг, в разговорах — коротких вопросов, на которые не всегда можно было ответить сразу. Никто не говорил, что следующую гонку мы непременно выиграем.
***
Двадцать второго сентября в Испании первыми финишировали три «Мерседеса».
Караччола. Фаджоли. Браухич.
Я услышала результат вечером, а в понедельник всё равно пришла раньше обычного. Хотелось увидеть лица людей, с которыми мы пережили Монцу.
Зайлер собрал нас ненадолго. Сказал о гонке в Ласарте, о европейском первенстве, которое выиграл Караччола, и поблагодарил за работу.
Ганс зааплодировал первым. Остальные подхватили. Штайнер, стоявший рядом со мной, хлопал медленно и очень серьёзно.
Я посмотрела на Эриха. Он улыбался.
Когда все начали расходиться, кто-то спросил, значит ли это, что теперь можно наконец отдохнуть.
— Сегодня можете вовремя пойти домой, — ответил Зайлер.
В бюро засмеялись. Это предложение показалось почти отпуском.
***
Под конец недели стало известно, что наша команда не поедет в Брно.
До следующей гонки оставались считаные дни. После Испании машины требовалось перевезти через Европу, подготовить, успеть потренироваться. На заводе решили отказаться.
Я уже попросила свободные дни и купила билет.
Эрих знал об этом. Я сама рассказала ему про письмо Бернда: если опять не встретимся, скоро можно будет поздравлять друг друга со следующим днём рождения.
— Ты всё-таки едешь? — спросил он.
— Да. Я ведь не с командой собиралась.
— Помню.
Я ждала ещё какого-нибудь вопроса. Он проверил, закрыта ли форточка, и снял пиджак со спинки стула.
— Хорошей дороги.
— Спасибо.
На улице мы пошли к остановке вместе. Я рассказала, какой длинный путь предстоит, посетовала на пересадку. Эрих слушал и один раз поправил меня: между поездами времени больше, чем я насчитала.
Уже в трамвае я вспомнила, что так и не спросила, как он проведёт воскресенье.
Глава 49
Брно
Брно, 28–29 сентября 1935 года
Бернд не сразу меня заметил.
Он стоял вполоборота у дверей и разговаривал с человеком, которого я не знала. Я успела решить, что подожду в стороне, но человек ушёл, а Бернд повернулся.
— Грета?
Он шагнул ко мне и обнял раньше, чем я успела ответить.
От его куртки пахло холодным воздухом и табаком. Я положила ладони ему на спину и вдруг перестала думать, как мы поздороваемся после такого долгого перерыва.
— Всё-таки приехала.
— Я написала, что приеду.
— Мало ли что мы пишем.
Он отступил на шаг, посмотрел на мой чемодан.
— Это всё?
— На два дня хватит.
— Давай сюда.
Чемодан он взял у меня сам.
***
Мы успели выпить кофе.
Это оказалось гораздо меньше, чем я представляла в поезде, и гораздо лучше, чем наши письма. Письмо нельзя было перебить. Нельзя было увидеть, как Бернд смеётся, ещё не договорив до смешного места.
Я рассказала про завод. Он — про первые месяцы за рулём «Ауто-Униона». О самом интересном приходилось умолкать: я работала у конкурентов. В какой-то момент мы оба это заметили и начали смеяться.
— Тогда расскажи, где вы обедаете, — предложила я. — Это не секрет?
— Смотря кто спрашивает.
— Я.
— Тебе скажу.
Он рассказал про еду. Потом про дорогу. Потом вспомнил человека, которого встретил прошлой зимой, и я обнаружила, что слушаю с таким же удовольствием, как слушала бы о машине.
Несколько раз он смотрел на часы. Наконец я сама сказала:
— Тебе пора.
— Ещё немного.
Но вскоре за ним действительно пришли.
Мы вышли вместе. У дверей Бернд остановился.
— После гонки найдёшь меня?
— Если успею до поезда.
— Опять поезд.
— Завод не переедет ближе только потому, что мне неудобно.
Он рассмеялся. Я хотела спросить, нельзя ли всё-таки увидеться вечером, но рядом уже ждали. Бернд пожал мне руку — зачем-то очень официально — и ушёл.
Чемодан остался возле моего стула. Я вернулась за ним.
***
На следующий день я впервые за долгое время смотрела большую гонку без папки.
Не нужно было следить за нашими машинами: их здесь не было. Можно было смотреть туда, куда хочется. Я всё равно первое время ловила себя на том, что ищу глазами людей нашей команды.
Потом перестала.
Бернд выиграл.
Я кричала вместе с незнакомыми людьми, хлопала так, что заболели ладони, и всё пыталась увидеть его лицо. Думала: вот сейчас он поймёт. Сейчас остановится, снимет очки и поймёт, что первый.
Это была его первая победа в Гран-при.
После финиша я пробовала пробраться ближе. Люди двигались сразу в нескольких направлениях. Кто-то нёс цветы; высокий мужчина передо мной всё время вставал именно туда, откуда можно было хоть что-нибудь рассмотреть.
Я уже видела Бернда, но он смотрел не в мою сторону. Рядом поднимали фотоаппарат, его позвали, он повернулся.
Я ещё немного постояла.
Потом посмотрела на часы.
До города предстояло добраться, в гостинице лежал чемодан, а в билете было указано время, с которым невозможно договориться. Я решила, что напишу ему из Штутгарта. Обязательно напишу сегодня же, в поезде, пока всё помню.
В гостинице пришлось искать служащую, чтобы рассчитаться. На вокзале — нужную платформу. В вагоне сосед долго устраивал над моей головой багаж.
Когда поезд тронулся, я достала бумагу и написала: «Бернд, я видела».
На этих трёх словах остановилась.
За окном уходили последние дома. Я ещё слышала гонку — так отчётливо, будто шум доносился из соседнего вагона.
Письмо я закончила поздно вечером.
Глава 50
Звонок Элли
Штутгарт, 14 октября 1935 года
Утром на кухонном столе лежал длинный узкий свёрток.
Я остановилась в дверях. Мама делала вид, что занята чайником.
— Открывай. Отец хотел сам вручить, но его рано вызвали.
Под бумагой оказался футляр, а в нём — новая логарифмическая линейка.
Я вынула её, передвинула движок, провела пальцем по краю. Он шёл ровно, с лёгким сопротивлением. У моей старой на одном месте приходилось нажимать сильнее.
— Нравится?
— Очень.
— Папа долго выбирал. Продавец, наверное, уже жалел, что заговорил с ним.
Я засмеялась. Мама обняла меня и поцеловала возле уха.
— Двадцать три, — сказала она.
— Знаю.
— А я ещё не привыкла.
Я убрала линейку в футляр и положила в сумку. До завтрака дважды доставала снова.
***
В бюро Ганс вручил мне деревянный пенал с карандашами.
— От всех, — объявил он. — По одному не раздавать.
Штайнер стоял рядом, заложив руки за спину. Я поняла, что поздравление они собирались произнести вместе, но Ганс начал раньше времени.
— Благодарю, — сказала я. — Всех.
Я открыла пенал. Карандаши лежали в ряд, от твёрдых к мягким; дерево пахло так сильно, что я поднесла коробку ближе к лицу.
— Рисовать жалко будет, — заметил кто-то.
— Ничего, я помогу, — сказал Ганс.
Эрих подошёл позднее, когда у моего стола уже никого не было.
— Это от меня.
В маленькой коробке лежал компас. Латунь потемнела возле петли; на крышке была тонкая царапина.
— Отцовский, — сказал он. — У него давно лежит без дела. Я спросил, можно ли тебе подарить.
— И что он?
— Велел проверить, прежде чем дарить.
Я открыла крышку. Стрелка качнулась и остановилась.
— Проверил?
— Конечно. Только здесь на столе не пробуй. Железа кругом слишком много.
Я взяла компас в ладони.
— Передай ему спасибо.
— Передам.
— И тебе спасибо.
Он кивнул. Я могла бы просто убрать коробку, но не убрала.
— Придёшь вечером?
— Сегодня не получится. Я хотел сказать раньше.
— Хорошо.
Мне не удалось произнести это совсем обычно, и я поторопилась открыть пенал с карандашами, показать ему подарок остальных. Эрих похвалил набор, выбрал взглядом один карандаш и сказал, что такие сам любит.
— Тогда этот тебе не дам, — ответила я.
Он улыбнулся. Мы ещё немного поговорили, стоя у моего стола, хотя оба уже должны были работать.
***
Телефон зазвонил после ужина.
Отец ещё не успел разрезать торт. Он положил нож на блюдо и посмотрел на меня.
— Иди. Наверняка тебя.
Я подняла трубку.
— Грета? Наконец-то. С днём рождения!
У Элли был такой голос, что я сразу улыбнулась.
— Спасибо. Ты откуда?
Она ответила, но тут же заговорила о другом: как прошёл день, что подарили, дома ли родители. Я успела сказать про линейку и компас. Про карандаши уже не успела.
— Грета, у меня столько всего. Я собиралась написать и поняла, что не могу. Мне надо тебе рассказать.
— Рассказывай.
— Я, кажется, влюбилась.
Я села на стул возле телефона.
— Почему кажется?
Элли рассмеялась.
— Потому что иначе страшно произнести. Нет, не кажется.
Она начала с Брно. Ездила туда с лекцией, получила приглашение на гонку, согласилась. Я хотела сказать, что тоже там была, но она уже рассказывала дальше.
— Я думала, выиграет Штук. Я вообще, оказывается, ничего не понимала в этих гонках. А выиграл совсем другой.
Я прижала трубку плотнее.
— Бернд Роземайер, — сказала Элли. — Ты, конечно, знаешь фамилию.
— Знаю.
— Ещё бы ты не знала. Я глупости говорю. Грета, он подошёл после гонки, а я всё ещё пыталась разобраться, кто за кого ехал и почему все так радуются. Он впервые выиграл, понимаешь? Впервые. А я даже поздравить толком не сумела.
В столовой звякнула тарелка. Мама что-то спросила, отец ответил вполголоса.
— И что он? — спросила я.
— Стал спрашивать про самолёт. Сначала я решила, из вежливости. Но из вежливости не задают столько вопросов.
Элли говорила быстро, перескакивая с одного на другое. Я не всегда понимала, что случилось в тот день, а что уже потом. Он куда-то проводил её, вернулся, хотя должен был идти к другим. Она собиралась уходить, но осталась. Кто-то всё время звал их, и это обоим мешало.
— Он попросил покатать его. Представляешь? Все спрашивают, не страшно ли мне одной, а он спросил, когда можно сесть рядом.
Я представила. Очень легко.
— И ты обещала?
— Конечно. Только он теперь спрашивает об этом при каждой встрече, словно я могла забыть.
— Значит, вы уже виделись снова.
— Несколько раз. И всё мало. Я раньше думала, что люди просто так говорят. А теперь сама смотрю на часы и злюсь. Вроде только сели, а уже пора.
Она помолчала, ожидая ответа.
— Я рада за тебя, Элли.
Это было правдой. Мне хотелось услышать её такой. Просто я не знала заранее, как будет зваться человек, из-за которого она заговорит этим голосом.
— Правда?
— Конечно.
Она выдохнула и снова засмеялась.
— Я ещё столько хотела рассказать. Но у тебя день рождения, а я всё про себя.
— Ничего. Только поздравь его от меня. У него ведь тоже сегодня.
На другом конце стало тихо.
— Ты знаешь?
— Элли, это он. Тот мотоциклист, о котором я тебе писала после прошлой поездки в Берлин. Мы тогда обнаружили, что родились в один день.
— Подожди.
Я подождала.
— Он провожал тебя к поезду?
— Да.
— На том самом перроне?
— Да. Ты ведь не успела ко мне.
— Мы с ним говорили, — медленно сказала Элли. — Я спросила, тот ли это поезд. Грета, я даже не подумала…
— Вы тогда не познакомились.
— Нет. Но ты… Ты же рассказывала, как вы проговорили всю ночь.
— Рассказывала.
Она больше ничего не спросила. От этого стало труднее, чем если бы спросила прямо.
Я взяла со столика карандаш и положила обратно.
— Я тоже была в Брно, — сказала я. — Мы с ним увиделись в субботу. Попили кофе. После гонки я торопилась на поезд.
— И ты не написала мне, что едешь?
— Я не знала, что ты там будешь.
— Я бы нашла тебя.
— Знаю.
Мы помолчали.
— Элли, мы с ним ничего друг другу не обещали.
— Это не всегда…
— Я понимаю. Но я не ждала его как жениха. И он меня не ждал.
Про себя я знала. Про Бернда сказала увереннее, чем могла знать, но сейчас мне было нужно, чтобы Элли перестала бояться каждого следующего слова.
— У меня здесь своя жизнь, — продолжила я. — Работа. Эрих рядом.
— Ты ему ответила?
— Пока нет.
Я чуть не добавила: отвечу. Вовремя остановилась. Эрих ничего не знал об этом разговоре и меньше всего заслуживал обещания, данного вместо него другой женщине по телефону.
— Не из-за Бернда, — сказала я. — С Эрихом у нас своё.
— Грета…
— Расскажи лучше, когда вы увидитесь.
Она ответила не сразу. Потом назвала день, начала объяснять, что ещё может перемениться, и постепенно в голос вернулось то, ради чего она позвонила.
Я слушала.
Перед тем как проститься, Элли ещё раз поздравила меня. Уже спокойно, без спешки.
— И родителей поцелуй.
— Поцелую. А Бернду передай привет.
— Передам.
Трубку я положила осторожно, попав на рычаг только со второй попытки.
***
Мой кусок торта стоял на отдельной тарелке.
— Всё хорошо? — спросила мама.
— Да. Элли влюбилась.
Отец поднял глаза.
— В кого?
— В гонщика. Роземайера.
— Который недавно выиграл?
— Он самый.
Отец кивнул. Мама придвинула ко мне чай.
Я съела торт, рассказала про подарки в бюро. Компас показала ещё раз, хотя показывала перед ужином. Отец повертел его, нашёл место подальше от ножа и попробовал, как ходит стрелка.
В своей комнате я поставила коробку на стол.
Год назад мы с Берндом сидели до утра, не замечая времени. Я не придумала ни того разговора, ни того, как хорошо мне было рядом с ним. Теперь ему было хорошо с Элли. Этого тоже не хотелось превращать во что-то меньшее, лишь бы самой стало легче.
Я достала его последнее письмо, то самое, с приглашением в Брно. Прочитала без спешки и убрала обратно.
Можно было сказать себе, что он мне как брат.
Я попробовала. Не помогло.
Тогда я просто погасила свет. Завтра предстояло идти на работу, увидеть Эриха и поблагодарить его ещё раз за компас. Он выбрал его для меня ещё до этого звонка. Когда я попросила его прийти, тоже ничего не знала.
Я вспомнила, как весь день открывала крышку, чтобы посмотреть на стрелку, и наконец улыбнулась в темноте.