игрушка

Игрушка

Рассказ

  Выпало мне счастье. Фарт, везение, удача — называйте как хотите.
  Учебка у нас пришлась на новый, 2023 год. Декабрь, морозы, чернозём, превратившийся в бетон, и вечное «бегом, бегом, бегом». А тут, на утреннем разводе, старший группы обводит строй глазами и говорит:
— Двое на кухню. Гвоздь и... Космос. Давай, шуруйте, машина у штаба.
  Я аж дыхание задержал. На кухню — это ж не на полигон! Это ж не бегать по оврагам, не падать в грязь, не менять магазины до кровавых мозолей. Это ж... отдых!
  Помню, в срочной службе, когда я ещё молодым был, наряд на кухню считался наказанием. Чистить картошку, мыть котлы, драить полы — унижение, а не служба. Но здесь, в учебке, где каждый день — как последний, где из нас выжимали все соки, кухня была курортом. Санаторием. Почти домом.
— Повезло, — завистливо выдохнул кто-то сзади.
  Ещё бы.

  Мы с Космосом побежали к штабу. Там уже стоял «Урал» — старый, видавший виды, с брезентовым верхом. Только тент этот был... как бы сказать... не совсем живой. Задние дуги, на которых держится брезент, были сломаны, и верхняя часть кузова напоминала опавший шатёр. Под этот брезент надо было залезать, разгребая снег, который за зиму намело в кузов чуть ли не по колено.
— Красота, — сказал Космос, оглядывая сугроб внутри. — Прям курорт.
— Зато не на полигоне, — философски заметил я.
  Мы залезли. Снег был холодный, рассыпчатый, он сыпался за шиворот, забивался в берцы, таял на шее. Но мы не жаловались. Мы ехали на кухню.

  В кузов надо было загрузить термосы.
  Восемь штук. Огромные, нержавеющие баки, в которых возили горячую еду прямо на полигон. Утром их загружали пустыми, везли на кухню, там наполняли, а к обеду привозили обратно — чтобы мы, голодные и злые, могли сожрать положенную порцию каши с тушёнкой.
  Термосы эти весили, наверное, по полцентнера каждый. Пустые — ещё ничего, тащить можно. Но полные... Мы с Космосом, два доходяги после месяца учебки, еле вдвоём заталкивали их в кузов. Пыхтели, матерились, падали в снег, снова поднимались.
— Гвоздь, — прохрипел Космос, когда мы втащили четвёртый, — а может, ну его? Может, мы и без обеда как-нибудь?
— Ты прости, — ответил я, — но пацаны на полигоне ждут. Они там бегают, стреляют, падают. А мы тут... ну, тоже падаем, но хотя бы не под пулями.
  Космос вздохнул и полез за пятым.

  Поехали.
  Тряска по просёлкам, по полям, по замёрзшей пашне. Мы сидели в кузове верхом на термосах, пытаясь удержаться, чтобы не вылететь наружу. Снег, наметённый в кузов, перемешался с грязью и превратился в какое-то месиво, которое хлюпало под ногами.
  Потом выехали на дорогу. Тряска стала поменьше, и мы даже смогли расслабиться. Космос достал сигарету, закурил, пуская дым в дыру в тенте.
— Гвоздь, — сказал он, — а ты веришь, что новый год будет?
— Будет, — ответил я. — Куда он денется.

— Я не про то. Веришь, что встретим его нормально? Не под обстрелом, не в окопе, не в этом... — он обвёл рукой кузов, — великолепии?
— Не знаю, Космос. Не знаю.
  Мы замолчали. Каждый думал о своём.

  Деревня оказалась почти настоящей.
  Почти — потому что половина домов была разрушена. Следы прилётов, чёрные провалы окон, обгоревшие стропила. Но люди здесь всё ещё жили. Самые упрямые, самые отчаянные, те, кому некуда было ехать или кто не хотел бросать родные стены.
  Кухня располагалась в брошенном доме. Хозяева уехали, бросили всё — мебель, посуду, какие-то вещи. А мы пришли и заняли. Война — она такая: чужое быстро становится своим.
  Мы выгрузились. Дом встретил нас теплом — в нём топили печку. И светом — настоящим электрическим светом! Лампочки Ильича горели тускло, но для нас, две недели живших при коптилках, это было чудо. Мы стояли и смотрели на эти лампочки, как первобытные люди на огонь, который только что научились добывать.
— Гвоздь, — прошептал Космос, — это ж цивилизация!
— Цивилизация, — согласился я.

  А потом мы увидели воду.
  Вода текла из крана. Тонкой струйкой, холодная, но вода! Настоящая, из водопровода, а не из бутылки, которую надо экономить. Космос подставил руки, закрыл глаза и стоял так минуты две, наслаждаясь.
— Я сейчас заплачу, — сказал он.
— Плачь, — разрешил я. — Я не скажу никому.
Он не заплакал. Но глаза у него были такие, что лучше бы заплакал.

  Перекусили мы тем, что осталось от прошлого наряда.
  Картошка. Настоящая картошка, варёная, рассыпчатая, с солёными огурцами. Огурцы, видимо, остались от хозяев дома — банки стояли в погребе, и никто их не тронул. Мы ели и не могли наесться. Это было вкуснее любых ресторанных деликатесов.
— Слушай, — сказал Космос с набитым ртом, — а может, останемся здесь? Насовсем?
— А кто термосы потащит обратно?
— Ну их, термосы.
  Я засмеялся. Но в шутке была доля правды. Остаться бы здесь, в этом доме, с этой водой, с этими огурцами... Но война не отпускала. Она ждала нас на полигоне, на передке, в лесополосах. И термосы надо было везти.

  Потом мы пошли к местным.
  В деревне, среди разрухи, жил один мужик — местный абориген, как мы его назвали. Он держал хозяйство, не унывал и, кажется, вообще не замечал войны. Мы пришли к нему с вопросом: нет ли у него какой старой ванны? Очень хотелось помыться.
  Мужик посмотрел на нас, усмехнулся в усы и махнул рукой:
— Идёмте.
  В сарае у него стояла ванна. Чугунная, старая, видавшая виды, с облупившейся эмалью и ржавыми ножками. Но целая. Настоящая.
— Берите, — сказал мужик. — Всё равно не пользуюсь. Я больше баню люблю.
  Мы чуть не расцеловали его. Приволокли эту ванну в дом, кое-как впихнули в комнату, поставили у печки. Потом натаскали воды, нагрели её на газовой плите, которая тоже чудом сохранилась в доме.

  И мылись. По очереди. С наслаждением. Смывали с себя месяцы грязи, пота, усталости. Вода была чёрной после первого же ополаскивания. Мы меняли её, грели снова и снова мылись.
— Гвоздь, — сказал Космос, вылезая из ванны красный, как рак, — я сейчас умру от счастья.
— Не смей, — ответил я. — Мы ещё термосы грузить.

  Обязанностей у нас было много.
  Разгружать машины с продуктами, которые привозили неизвестно откуда. Загружать термосы, которые увозили на полигон. Таскать воду, колоть дрова, топить печки. И главное — приготовить обед.
  Кухонь было две. В одной варилась каша с тушёнкой — основное блюдо. В другой кипятилась вода для чая. Мы крутились между ними, как белки в колесе. Дрова, банки, погрузка, разгрузка. Спали часа по четыре — урывками, прямо на диване, не раздеваясь.
  Но это был лучший отдых в моей жизни. Потому что мы не бегали по оврагам. Не падали в грязь. Не ждали команды «Граната!». Мы просто работали. Физически, тяжело, но без смертельного риска.

  А потом случилось чудо.
  Ночью, когда мы уже валились с ног, пришла машина. Большая, грузовая, с яркими огнями. Мы вышли посмотреть — и обалдели.
  Весь кузов был забит коробками. Красочными, яркими, с новогодними картинками. Дед Мороз, снегурочка, ёлки, подарки. Тысячи коробок. На весь лагерь, на несколько тысяч человек.
— Это что? — спросил Космос.
— Подарки, — ответил водитель. — С Большой земли. Новогодние. Для бойцов.
  Мы стояли и смотрели на это богатство. Коробки были тяжёлые, увесистые, красивые. Их надо было перегрузить с этой машины на другую, которая повезёт их дальше, в лагерь.
— Ну что, — сказал я Космосу, — отдых отменяется?
— Отдых? — усмехнулся он. — Какой отдых? Тут такое дело — подарки разгружать!
  Мы работали до утра. Таскали коробки, укладывали их штабелями, пересчитывали, снова таскали. Устали так, что руки отнимались, но настроение было праздничное. Потому что в каждой коробке было что-то хорошее. Что-то, что обрадует пацанов. Что напомнит им о доме, о мире, о том, что там, за ленточкой, про нас помнят.

  Утром, когда мы закончили, нам дали по коробке. Лично. Подарок.
  Я открыл её дрожащими руками. Внутри лежало: банка сгущёнки, банка печени трески, палка колбасы твёрдого копчения, другая палка — полукопчёная, печенье, орехи с цукатами, открытка с пожеланиями и... красный ёлочный шар. Игрушка.
  Настоящая ёлочная игрушка. Красная, блестящая, с золотым ободком. Такая, какие вешают на ёлку дома, в мирной жизни.
  Я взял её в руки, и у меня защипало в глазах.
— Гвоздь, — сказал Космос, глядя на свой такой же шар, — мы что, дома?
— Нет, — ответил я. — Но скоро будем.

  В лагерь мы возвращались героями.
  Машина с термосами и подарками въехала на территорию, и нас встречали как победителей. Пацаны смотрела с завистью, командиры — с одобрением. Мы разгружали коробки и чувствовали себя чуть ли не Дедом Морозом со Снегурочкой.
— Молодцы, — сказал Дед, когда мы закончили. — Отдыхайте. Заслужили.
  Мы пошли в землянку. Там уже вовсю шла подготовка к новому году. Пацаны из бывших зеков — у них талант к таким делам — умудрились сварганить торт. Настоящий торт, «Наполеон», на большом противне для печки. Из печенья, сгущёнки, шоколада, орехов, масла. Я даже не спрашивал, где они взяли ингредиенты. На войне такие вопросы не задают.
— Пробуйте! — гордо объявил Септик, разрезая это чудо.
Мы пробовали. Это было невероятно вкусно.

  Слухи ходили разные.
  Говорили, что в новогоднюю ночь объявят отдых. Что можно будет не бежать на полигон, не стрелять, не падать в грязь. Что мы будем сидеть у костра, есть этот торт и смотреть на звёзды.
  Я не верил. Слишком хорошо, чтобы быть правдой.
  Так и вышло.
  В ночь — подъём. Тревога. Полная боевая. Мы бежали на плац, в темноту, в мороз, матерясь сквозь зубы. Никакого нового года. Никакого отдыха. Война не знает праздников.
— Вперёд! — орал командир. — Бегом! Быстрее!
Мы бежали. А в кармане, у самого сердца, лежал красный ёлочный шар. Я взял его с собой — на удачу.

  Потом ждали Рождества.
  Тоже не дали отдохнуть. На войне вообще нет праздников, понял я. Там, на гражданке, остались ёлки, салаты, шампанское, родные лица. А здесь — только лесополосы, окопы и вечное «бегом».
  Растягивали радость как могли. Кто-то нюхал сухой паёк, вспоминая, что это — еда. Кто-то перебирал фотографии. Кто-то просто сидел и смотрел в одну точку.
  Я доставал свой шарик. Крутил в руках, рассматривал отблески света на красном стекле. Дома, в мирной жизни, такие шарики висят на ёлке, и дети бегают вокруг, и пахнет мандаринами. А здесь... Здесь он был просто напоминанием. Что где-то есть другой мир. И что мы за него воюем.
  Шарик я носил с собой долго.
  Он лежал в кармане разгрузки, рядом с жетоном и запасным магазином. Иногда я доставал его, смотрел и вспоминал ту деревню, ту ванну, те огурцы, ту лампочку Ильича. Вспоминал, что мы — люди. Что где-то есть мир.
  Потом был Бахмут. Потом — госпиталь. Потом — возвращение в «Грибы». Шарик всё это время был со мной.

  А однажды, уже на передовой, я увидел странное.
  Мы зашли в лесополосу после боя. Деревья стояли голые — зима, листьев нет и не было. Только чёрные стволы, обожжённые, израненные осколками, торчали из снега, как пальцы мертвеца.
  И на этих деревьях — шарики.
  Красные, зелёные, золотые. Ёлочные игрушки. Они висели на ветках, там, где пацаны развесили их перед боем. Кто-то привязал, кто-то просто повесил на сучок. На удачу. На память. Просто так.
  Ветер дул, и они стучали по стволам. Тихо, стеклянно, печально. Как колокольчики.
  Под деревьями лежали пацаны. Наши. Те, кто вешал эти шарики. Уже не встанут. А шарики всё стучали. Тук-тук-тук. Будто считали время. Будто прощались.
  Я стоял и слушал этот звон. И думал о Хатыни, о колоколах,на печах в сгоревшей деревне, о памяти. О том, что эти шарики — как души. Лёгкие, стеклянные, звенящие.

  Потом я видел эти шарики везде.

  На ПВД, откуда уходили в бой, они висели на гвоздях, на ветках, на антеннах. В госпиталях, куда привозили раненых, они лежали на тумбочках, рядом с бинтами и лекарствами. И там, откуда уже уходили на тот свет, они тоже были. Провожали.
  Красный, мой, лежал у сердца. Я грел его рукой и думал: «Только бы не оказаться под деревом, где такие же шарики стучат по стволам».

  А свой я потерял. Я положил его на нары, рядом со спальником. А когда собирался — то ли забыл, то ли выпал, то ли кто-то взял — не знаю.
  Искал потом. Перерыл всю землянку, все вещи, все карманы. Нет шарика. Как сквозь землю провалился.
— Гвоздь, да не парься, — сказал Космос. — Найдётся.
— Не найдётся, — ответил я. — Чувствую.
Так и вышло. Не нашёл.

  Уже потом, когда я вернулся домой, в мирную жизнь, я часто думал об этом шарике. Может, он остался в той землянке. Может, его нашёл кто-то из молодых, кому он нужнее. Может, он до сих пор висит где-то на дереве в лесополосе и стучит на ветру.
  Я купил новый. Красный, похожий. Вешаю на ёлку каждый год. Но это не тот. Тот был с войны. Тот был с того света. Тот был — игрушка со смыслом.

  Новый — просто стекло.

  Каждый новый год я достаю этот новый шарик, вешаю на елку и вспоминаю.
  Ту деревню. Тот дом. Того мужика с ванной. Те термосы, которые мы грузили с Космосом. Тот торт «Наполеон» из сгущёнки и печенья. И тех пацанов, которые остались в лесополосе, под деревьями, где шарики стучат на ветру.
  И свой, потерянный, тоже вспоминаю. Где ты,? Может, в раю висишь, на небесной ёлке? Может, звенишь там вместе с другими, провожая тех, кто приходит?
  Шарик тихо поблёскивает в свете гирлянд. Как будто говорит: «Помнишь? Помнишь, как мы там были? »
  Я помню.
  И буду помнить всегда.