Бешамель

Знаете, есть такие дни, когда ты просыпаешься, пьешь кофе, смотришь в окно и думаешь: «Какая же у меня спокойная, размеренная жизнь». Так вот, это был не тот день. В тот день мой тринадцатилетний сын, гордо выпятив грудь, на которой еще и пуха-то толком нет, изрек:

— Мам, пап. Я решил. Я завожу крысу.

Мы с мужем переглянулись. Пауза затянулась так, что можно было успеть связать маленький носочек.

— Ты что решил? — переспросил муж, аккуратно ставя чашку на стол, будто боялся ее разбить о новость.
— Я взрослый, — продолжил сын, не замечая нашего легкого остолбенения. — Я зарабатываю. Ухаживать буду я. Дрессировать — тоже я. Все сам.

Тут мы, конечно, не сдержались и поржали. Взрослый! Человек, который до сих пор считает, что носки, брошенные под кровать, со временем телепортируются в стиральную машину.

— Сыночка, — начала я мягко, как сапер на минном поле, — может, лучше не надо? Или, на худой конец, кактус? Кактусы, говорят, очень самостоятельные.

Но сын был непреклонен. Я-то, честно говоря, крыс люблю. Умные, хитрые, с глазками-бусинками. А вот муж мой, который по совместительству является главным уборщиком вселенского беспорядка, производимого нашими детьми и не только, был категорически против. «Еще один источник срача мне в доме не нужен!» — бурчал он. Старший сын, огромный лоб под два метра, вообще молчал в тряпочку, потому что при виде любого грызуна он издает такой ультразвук, что у летучих мышей сбивается навигация.

И тут в комнату, потягиваясь, вплыли главные члены нашей семьи. Два кота. Точнее серый кот Веник и черная метёлка Черника. Они обнюхали сына, потерлись о его ноги и посмотрели на нас с мужем с немым укором: «Ну чего вы? Парень дело говорит. Давно пора разнообразить меню… то есть, досуг!»

— Ну вот! — обрадовался младший. — Коты — за! А их большинство!

Логика, конечно, железная. Котов двое, нас с мужем тоже двое. Но если считать по головам, то противников всего трое (мы со старшим), а сторонников — трое (сын и два усатых предателя). Демократия, чтоб ее. Потом еще и такса наша присоединилась и мы потерпели поражение.

Вздохнув, мы сели в машину, прихватив для моральной поддержки подругу сына, и помчали в зоомагазин.

Это было не просто путешествие, это была миссия. Сын, с лицом Колумба, открывающего Америку, метался между клетками. Там пищали хомяки, чирикали попугаи и меланхолично плавали рыбки. Но его влекло в самый дальний, сумрачный угол, где в аквариуме, на куче опилок, копошилась гора мелких, розовохвостых созданий.

— Вот! — выдохнул он, прижавшись носом к стеклу. — Вот он!

Мы с мужем подошли. Из всего выводка, где резвились бойкие и любопытные крысята, наш наследник выбрал… нечто. Оно сидело в углу, было меньше всех, шерстка торчала клочками, а глаза смотрели на мир с вселенской скорбью философа, познавшего тщетность бытия. И, о боги, его мужское достоинство! Оно было настолько непропорционально огромным, что казалось, будто к маленькой, забитой крысе прицепили два грецких ореха.

— Сынок, может, вон того, бодренького? — с надеждой спросил муж. — Смотри, какой активный, будущий спортсмен!
— Нет, пап. Ему нужна помощь. Он самый несчастный. Я назову его Бешамель.

Сердце мое дрогнуло. Ну что ты будешь делать с этим спасателем всея живых существ? Продавщица, сочувственно вздохнув, выловила это чудо природы и упаковала в картонную коробочку. Так мы стали обладателями Бешамеля и его выдающегося приданого.

Поездка домой напоминала транспортировку ядерной боеголовки. Сын держал коробку на коленях и шептал в дырочки: «Не бойся, малыш, мы едем в твой новый дурдом… то есть, дом».

Первые дни адаптации были похожи на шпионский триллер. Бяш сидел в клетке, как партизан в засаде, и выходил только по ночам, чтобы поесть и оставить следы своей жизнедеятельности в самых неожиданных местах. Коты, Веник и Черника, устроили у клетки круглосуточный наблюдательный пункт. Они лежали напротив, не сводя с Бяшика глаз, и, кажется, вели телепатические переговоры.

— Ну что, меховой, выходи, — читалось во взгляде Черники. — Поговорим о высоком. О пищевой цепочке, например.
— Не слушай его, — мурлыкал Веня. — Я добрый. Я просто хочу потрогать тебя лапкой. Без когтей. Честно-честно.

Сын тем временем штудировал интернет. «Мам, написано, что крысы — социальные животные. Ему нужно общение!» — заявил он и начал процесс приручения. Он часами сидел у клетки, разговаривал с Бешамелем, протягивал ему через прутья кусочки огурца. И однажды лед тронулся. Бяша взял огурец. А потом и вовсе осмелел.

И вот тут-то мы и поняли, кого принесли в дом. Это был не забитый философ, а гений криминального мира, маскирующийся под сиротку.

Однажды вечером я сидела на диване с тарелкой сырной нарезки, мирно смотря сериал. Сын выпустил Бяша «погулять по маме». Этот маленький комок шерсти сперва деловито обнюхал мою пижаму, пробежался по плечу, пощекотал ухо усами и вдруг замер. Его нос-кнопочка задергался, улавливая божественный аромат пармезана. А дальше — молниеносная спецоперация. Пока я моргнула, крошечная лапка метнулась в тарелку, сцапала самый большой кусок сыра и была такова. Бешамель, с добычей, превышающей его по размеру, пулей скрылся за диванной подушкой. Оттуда доносилось только довольное чавканье.

— Эй! — возмутилась я. — Это мой сыр!
— Мам, не жадничай, — донеслось от сына. — Он же маленький. Ему нужнее.

Дрессировка тоже пошла по какому-то своему, крысиному сценарию. Сын пытался научить его команде «ко мне». Он клал на ладонь кукурузу и звал: «Бяшка, ко мне!». Бяша смотрел на него своими черными бусинками, потом на кукурузу, потом снова на сына. В его взгляде читалось: «Слушай, человек. Давай без этих сложностей. Ты просто оставь кукурузинку вот здесь, а я потом подойду и заберу. Не усложняй». В итоге сын просто оставлял кукурузу, а Бяша ее забирал. Кто кого выдрессировал — вопрос открытый.

Отношения с котами перешли в стадию холодной войны с редкими партизанскими вылазками. Особенно Бешамель невзлюбил Чернику, которая была настырнее. Крыс, сидя на плече у сына, высовывал мордочку и, когда кошка подходила слишком близко, издавал какой-то боевой писк. Черника отпрыгивала, оскорбленная до глубины своей кошачьей души. А однажды Бяш умудрился стащить из кошачьей миски кусочек сухого корма и демонстративно съесть его, сидя на безопасной высоте — на книжной полке. Это был акт высшего унижения. Черника после этого три дня делала вид, что крысы не существует.

Зато с Вениамином, ленивым серым философом, у них сложился вооруженный нейтралитет. Веник просто лежит и наблюдает, как этот мелкий ураган носится по кровати. Иногда Бяш, осмелев, подбегает к самому кончику кошачьего хвоста, дергает за кисточку и со скоростью света улепетывает под подушку. Веня лениво приоткрывает один глаз, вздыхает, мол, «молодежь», и снова засыпает.

Вечера превратились в цирковое представление. Любимым аттракционом Бешамеля стали прыжки под одеялом. Муж ложится, накрывается одеялом, а крыс носится под ним, создавая загадочные движущиеся бугры. Мы с мужем делаем ставки, где он вынырнет в следующий раз.

— Ставлю сто рублей, что сейчас появится у левой коленки! — шептал муж.
— А я — что у правого уха! — отвечала я.

И тут из-под одеяла раздавался победный писк, и маленькая усатая морда высовывалась аккурат посередине, у пупка, как бы говоря: «Проиграли оба, дилетанты!»

Старший сын, наш грызунофоб, постепенно начал оттаивать. Сначала он наблюдал за Бяшей с безопасного расстояния, стоя в дверном проеме. Потом осмелился сесть на другой конец дивана. Апогеем стало то, как однажды я застала его, огроменного детину, лежащим на полу и протягивающим Бяше крошку печенья со словами: «Ну иди, иди сюда, мой маленький бро… Только маме не говори».

Но самое удивительное не в его хитрости или проворстве. Бешамель оказался невероятно чутким. Если у кого-то из нас плохое настроение, он это чувствует. Забирается на плечо, тихонько сидит, перебирает волосы своими крошечными лапками и легонько сопит, будто спрашивая: «Эй, человек, что стряслось? Хочешь, я для тебя сыр украду?» Когда я плакала над грустным фильмом, он прибежал, уселся мне на грудь и тихо грустил рядом. И в его маленьких черных глазках было столько сочувствия, что я невольно рассмеялась.

— Ты посмотри, — сказал муж, наблюдая эту сцену. — А я-то думал, источник срача заводим. А мы, оказывается, психотерапевта в дом принесли. Карманного.

Мы и не заметили, как этот мелкий хулиган с огромными… кхм… достоинствами стал полноправным членом семьи. Он ждет нас у двери клетки, когда мы возвращались домой. Он участвует во всех семейных посиделках, обычно сидя на плече у кого-нибудь из «своих» людей и зорко следя, не оставил ли кто без присмотра что-нибудь вкусное.

И вот как-то вечером, когда очередной сеанс «крысотерапии» был в самом разгаре — Бешамель пытался построить гнездо в моих волосах, сын читал ему вслух параграф по истории, а коты делали вид, что им совершенно все равно, — я посмотрела на всю эту идиллию и сказала:

— Слушайте. А ведь ему, наверное, скучно одному, когда нас нет дома.

В комнате повисла тишина. Даже Бяш перестал копошиться и замер, прислушиваясь.

— Мам, ты к чему это? — осторожно спросил сын, отрываясь от учебника.

— Я читала, — продолжила я, входя во вкус. — Крысы — животные стайные. По одному они не живут. Им нужен друг. Собрат. Соплеменник, с которым можно обсудить качество сыра и коварство котов.

Муж медленно повернул ко мне голову. В его глазах читался немой вопрос: «Ты серьезно?». Старший сын, сидевший в кресле, поперхнулся чаем. Даже коты, кажется, напряглись.

— То есть, ты предлагаешь… — начал муж.

— …завести второго! — радостно закончил за него младший, и его глаза засияли ярче новогодней гирлянды. — Пап, ну правда! Бешамель будет так счастлив! У него будет друг! Они будут вместе играть, бегать!

— И в два раза больше сра… э-э-э… беспорядка производить, — пробормотал муж, но уже как-то неуверенно. Он посмотрел на Бяшу, который в этот момент слез с моей головы, подбежал к его руке и нежно лизнул палец. Оборона была прорвана.

— Ну а что, — неожиданно подал голос старший, наш бывший грызунофоб. — Вдвоем им веселее будет. А то один бегает, скукота. А так будет экшен. Двойной.

Это был контрольный выстрел.

И знаете что? Мы тут подумали и решили. Конечно, мы заведем вторую крысу. Потому что один гениальный, хитрый, вороватый, но бесконечно любящий и умный друг — это хорошо. А два — это уже банда. Наша банда. И наш дурдом, кажется, готов к расширению. В конце концов, что может быть лучше, чем дом, полный любви, смеха и топота крошечных вороватых лапок?