А не страшно!

Солнечный день, подумал Лахницкий, а у него был билет на спектакль.
Он решил, что будет себя возвышать. Как-то возносить. А чтобы не быть обычным человеком, у которого одна лишь потребность пожрать.
Опять же, где, как ни в театре можно познакомиться с женщиной? Причем с женщиной возвышенной, которая в пятницу вечером не напилась, не кинулась к кастрюлям, не улеглась в стремлении насытиться порочными благами.
Лахницкий накануне подстригся, купил рубашку, и даже специальной щеточкой причесал брови.
Ему даже показалось, что он приличный человек. Стоя у зеркала, он изобразил на лице ум, потом стыдливость, а потом и вовсе бесстыдство.
- Могу! – заявил он и прищурил левый глаз.
По дороге в театр Лахницкий зашел в пельменную, и с удовольствием выпил пятьдесят граммов.
Потом его занесло в чебуречную, и там он тоже выпил пятьдесят граммов.
- Имею право! – сказал он и вообще передумал идти в театр.
А что я буду там сидеть? подумал Лахницкий и, заскочив в трамвай, проехал две остановки.
Выйдя на улицу, он понял, что приехал обратно домой и снова начал свой путь. Напоследок он зашел в позную, и, не удержавшись, съел пять поз и выпил два стакана томатного соку.
Придя в театр, он сразу же почувствовал восторг и захотел взобраться на сцену. Почему я не актер? подумал он. Отчего?
Ему вдруг сделалось грустно и  захотелось рыдать. Едва себя успокоив, Лахницкий все же нашел свое место и стал разглядывать женщин.
Ему показалось, что у каждой женщины в руках бокал. Одна дама ему подмигнула, другая стала размахивать веером, и Лахницкий понял, что она хочет немедленно поехать к нему домой.
Не ожидал, подумал он. Это ж надо так распуститься! Но тут к нему подошла молодая пара, и мужчина заявил, что это его место.
- Уж конечно! – воскликнул Лахницкий.
- Двенадцатый ряд, - говорил мужчина. - Место двадцать четыре.
- И что? – не понимал Лахницкий.
- Покажите билет, - просил этот человек.
Лахницкий  достал билет и увидел, что у него десятый ряд.
- Извините, - сказал он и пересел на два ряда ниже.
Но перед ним оказалась дама с пышной прической, и Лахницкий пересел еще ниже. Но тут к нему подошел гражданин в очках и начал размахивать билетом.
- Я требую, - говорил он и шевелил усами. – Вы мне докажите!
Лахницкий пересел на три ряда ниже и понял, что это самое лучшее место.
Впереди была оркестровая яма, и он видел, как дирижер стоит со своей палочкой и ждет.
В этот момент свет начал медленно сгущаться, тихо и робко и как бы крадучись заиграл оркестр и Лахницкий почувствовал, как его окутывает розоватая теплая дымка и ему захотелось прижаться лицом к этой сцене, как к чему-то живому, правдивому, знающему кто он.
Лахницкий смотрел, как откуда-то сверху летят снежные хлопья, как какой-то человек держит в руках письмо, а другой пьет из самовара горячий чай, а третий говорит о чем-то важном.
О том, что он никогда не любил, потому что боялся обмана, боялся, что его предадут, забудут, как забывали всех тех, кто был раньше, и от того его жизнь пуста.
И лучше бы в ней был обман, было горе, были билеты на поезд и ночь, что как мать, закрывает руками…
Он начал рыдать и Лахницкий  подумал, что он тоже боится. Боится быть обманутым, быть отверженным, быть ненужным, постылым, оставленным, как старый ненужный зонт, у которого сломаны спицы. 
Человек, пьющий чай раскраснелся и начал говорить, что он верил в любовь, что он жаждал ее и искал, но над ним надсмехались, но его унижали, топтали, ломали, и он терпеливым становился рабом, становился собакой, которой кидают хлебные крошки с хозяйских столов.
И тут Лахницкий снова увидел себя. А он был влюблен в Регину, потом в Анжелу,  потом в Диану, и все они снисходили к нему в своей милости, как будто бы они королевы, а он говно на палочке.
Они даже говорили, что это большая честь и привилегия, поскольку тысячи мужчин мечтают оказаться на его месте.
Лахницкий почувствовал злобу на этих баб и хотел как-то поддержать товарища, но тут откуда-то подул сильный ветер и третий человек, что с письмом, открыл большую коробку и из нее полетели исписанные листы бумаги.
Они стали летать, как птицы, и этот человек говорил, что любовь нельзя обмануть, нельзя запретить, умертвить, подчинить, что она ничего не боится! Что в любви нет страха!
Дамы оживились и стали кричать «браво!». Тут же выскочили танцоры, за ними оранжевые гимнастки, следом воздушные акробаты, за ними проскакала белая лошадь, в конце концов, занавес опустился, и объявили антракт.
Дамы подхватили свои бархатные накидки и поспешили в буфет, а Лахницкий поехал домой.
Сидя в трамвае, он думал о том, что у него еще ничего не было. Что он все время боялся. Боялся что его отринут, что над ним посмеются, что его обманут или лишат чего-то ценного, важного, что является частью его самого.
Или не примут таким какой он есть и ему придется становиться другим. Тем, кто бегает по утрам, ест сырую морковь, читает Вильгельма Козе, слушает сонату Бетховена номер пять, осмотрительно носит кашне и даже не думает пукнуть или чего доброго, чихнуть. 
Приехав домой, Лахницкий почувствовал необычайно желание любить и лег спать в предвкушении какого-то блаженства и предлежащей радости.
- А не страшно! – крикнул он в темноту и, повернувшись на бок, уснул.