6-10

6 глава

Ликише не мог забыть старые обиды. Они давно укоренились в его сердце, отравляли ему душу. Он ясно помнил тот день, когда его изгнали из родного дома. Помнил каждое сказанное слово. Унижение, что он перенёс. Помнил того господина в синем наряде и его брошенные крупицы. И вот спустя десять лет, когда его особо не ждут, он прибыл в Мириду, чтобы заявить о себе. При виде корсея толпа наряженных в пёстрые туники, виссон или тогу отступили на пару шагов назад, открывая некий коридор для нового гостя. Многие с опаской всматривались в позолоченные наплечники и фибулы, что даются только при чине важного аттарисиса. Длинный плащ крупными складками ложился на правую руку, что предупреждало о высоком положении незнакомца и его богатом достатке, пояс из чистого серебра со знаками судьбаносного змея. Но что больше поразило многих — синий кафтан из плюса. Цвет и ткань Безликой Богини! Многие задавались вопросом, кто этот богатый невежа и трус, который бесцеремонно явился в круг почтеннейших не боясь быть пойманным святозарами, потому и вырядился в пугающее. Кто этот воин, который имеет бесчисленные богатства?Ни один в том зале не смог узнать ирильского корсея. Темно-синий цвет не подходил ни одному из известных городов! Никто не осмеливался использовать синий цвет после некого господина убиенного десять лет назад. Ликише допускали принадлежность к полярной стороне земли, где жизнь в неизменном царстве борея более чем соответствовала, однако этот гость прибыл на торжество не со своим народом или племенем, а подобно отчаянному одиночке, Ликише прибыл со стороны убийственных дюн.

Тем не менее это был он.

Ликише вырос и теперь по-настоящему силен. И это был его первый выход в свет. Не тот вымышленный монстр с рогами и остроконечным хвостом и крыльями, как рисовали его малые дети Мириды, а молодой парень двадцати пяти лет с твёрдым характером и амбициозными планами. Поражая многих редкой безупречностью и силой. Ликише выпрямил спину, не размениваясь на приветствия, прошёл вперёд мимо ожиревших альхидов, направился в сторону, где кружились богатые красавицы, невесты Мириды, окружившие коссею Фрию, расхваливали новый наряд госпожи. Все такая же гордая, все еще заметная женщина бестактно громко обсуждала приезжих гостей. Смеялась над ними вспоминая смешные или позорные моменты в жизни других придворных дам, питалась слухами. Ликише заметил, что время нещадно унесло ее молодость и красоту. И никакие бесценные шелка и виссон, украшения из ослепительного орихалка, что отяжеляли ее высохшее тело, не смогли скрыть уставший взгляд одинокой женщины. В далёком прошлом изнеженная девица Фрийя славилась невероятной красотой. Околдовывающий взгляд и глаза цвета тёмного янтаря, высокие скулы, волнистые каштановые волосы ниспадали до самого пояса и пухленький бантик розовых губ. За благосклонность красавицы мужчины сходили сума. Устраивали бои между городами и поселениями. Однако роковая девица славилась не только той волшебной красотой, которую воспевали поэты в своих стихах, а своим бессердечным темпераментом, странным для совсем юной девушки. Дочь богатого иноземного торговца и выдающийся благотворитель и большой альтруист из далёких земель Диадон. Молодая красавица покорила многие мужские сердца, но девичье сердце грезило о беззаботной жизни в каменном, мраморном дворце, а не богатом доме из сырца. Мать Фрийи воспитывала свою дочь, тщательно следуя манерам аристократического круга, тем самым показывая тягу к власти. Но внезапная кончина мужа утопила любые надежды женщины. Ограничивая себя во всем, ущемляя родного сына, нищая мать Фрийи отправляла дочь на любые приёмы во дворце, и не зря. Все же девица смогла добиться своего, зацепив сердце сарфинского сына, коссея Гадесиса с помощью приворотного зелья. Отведя со своего пути знатных соперниц из альхидского рода, девушка стала той, кем себя давно считала, — сарфиной Мириды.

Девушки расступились перед Ликише, открывая дорогу к коссее. На миг ему хотелось испытать то же, что делает каждая мать, увидев любимое дитя после долгой разлуки. Ощутить теплые руки на своих плечах, услышать любящий голос. Возможно, самые простые и такие родные слова матери, но их никогда не было. И осуждать женщину было не за что, ведь любовь к первому преемнику всецело занимала ее сердце. Лютос всегда был лучшим в глазах матери, отца и альхидов, остальных миридийцев и даже святозаров. Он был для них наподобие живого бога, что несет свет во мраке!

«Лютос Светлый или Лютос Добрый, Прекрасный», — говорили о нем в народе, чей лик венценосного украшал миридийские дома.— Прошу, примите мои поздравления! О светлоликая, красноречивая госпожа сего праздника! Благих дней жизни тебе и господину твоему и тысячи дней Элла и сладких ночей Эрра вам обоим! Дому твоему, народу и богам твоим, коим ты молишься! Пусть отцы и матери небесные, благочестивая Берегиня защитит от напасти магической и глаза вредного. Пусть гости твои пьют и веселятся и прославляют коссею-мать!-- Восхваляя впереди стоящую Фрийю, Ликише, как изюминку, в конце добавил другие слова: — Долгие лета жизни корсею светлоликому Лютосу, ОДНОМУ ИЗ наследников Мириды!

Того, кто сейчас стоял перед ней, Фрийя не смогла узнать. Его легкий, непринужденный поклон мог бы напомнить женщине о высоком положении незнакомца, однако его вид на таком долгожданном приеме растормошило ее равнодушное настроение.В ответ незнакомцу коссея учтиво подала руку для почтенного приветствия.

— Мы будем рады принять вас на нашем пиру, — громко произнесла она, мысленно предавая проклятию незнакомца, Фрийя уже представила удавку на шее глупца. Hаряженный в форму Ликише сразу понял — мать не узнала его. И дабы избежать неловкого положения, корсей принял руку матери, блеснув родовой печаткой.Коссея Фрийя громко ахнула, хватаясь за сердце.

— Я рада… что… ты… явился... что ты дома. — Увидев знакомый перстень на руке юноши, Фрийя оторопела, приложила к носу пару пальцев, прокашляла:

— Тяжелый воздух.

Из высокомерной и неприступной госпожи дворца, что так поражала других красотой и силой, за один миг превратилась в иную женщину. Лицо ее потускнело, глаза потеряли живой блеск, тяжелые веки сошли вниз, голос опустился, стал тихим и прерывистым, дрожащим. Спина осунулась. Женщина стала походить на неказистую, сутуленную старуху с потускневшей копной на голове. Бедняга едва устояла на ногах. Казалось, что она утратила ту ось мира, что держала в руках с минуту назад. Странно, что никто не приметил, как захилела их коссея, и не предложил ей руку помощи, а может, просто никто не придал тому значения. Окружающие девицы, такие же спесивые подруги, тут же перевели горячее внимание на Ликише, оставляя бедную женщину одну с ее внутренней бедой.

— Моя глубокоуважаемая госпожа, я чтo-то не вижу, где господин дворца? С минуту назад я видел его рядом с судьями, в частности с альхидом Донином. Но теперь я потерял его из виду и не могу найти. А вы в кругу такой красоты и сами? — Ликише нарочно упомянул место, где его отец приятно проводил время, дабы Фрийя смогла быстро отыскать его. Но просто так отпускать ее он не собирался. Решив пощекотать нервы бедной женщины, он добавил:

— У меня прекрасные новости. Вам лучше не спешить с выводами и выслушать меня, чтобы потом не пожалеть.

Сломленная и опустошённая, Фрийя не нашла, что ответить. Голос Ликише был предельно настойчивым, не таким, каким он был тогда, перед изгнанием. Подобно глубокой яме, в которую она вот-вот упадет, и помочь ей будет некому. Она одна со своею бедою. Фрийя до последнего наделась, что ее младший сын ни за что не отважится приехать во дворец без приглашения. Отгоняла всякие подобные мысли, наивно верила в это! Однако он приехал именно в тот день, когда меньше всего его ждали. Несложно было догадаться, что его направил кто-то. И женщина была права. Вот только кто?

Последние слова звучали как предупреждение. И этот внезапный приезд и… и провоцирующий наряд. Женщина, молча удаляясь в сторону, оставив гостей без присмотра, размышляла, как быть дальше. Ушла подальше от увиденного ужаса, тяжело дыша, спряталась за широкой колоннадой, нисколько не заботясь, как посмотрят на госпожу достопочтенные господа. Полное безумие, но ей казалось, что она уже пережила эти минуты ранее. Видела этот момент сотни раз. Бессонными ночами женщина снова и снова обрисовывала себе их встречу, каждый раз, подбирая нужные слова, пыталась объясниться. Да, теперь он уже не тот маленький мальчик, который глядел на нее большими черными глазами, всхлипывая каждый раз, когда она поворачивалась к нему спиной. Он уже не будет драть ее юбки и кататься по полу в истерике, надрывая горло.

Это далеко в прошлом.

Теперь тот тощенький мальчик вырос, и кому, как не ей, приходится драть свои юбки и терзать сердце страхом перед неизбежным.

7 глава

— Ты знал об этом? Ты знал, что он приедет?

Оторвавшись от общения с влиятельными лицами альянса, Фрийя, словно ураган, ворвалась в важный разговор супруга. В этот самый момент пара наряженных господ совместно с сыном сарфина, а в данный момент регентом Мириды Гадесис, обсуждали важные вопросы. Главная госпожа Мириды не собиралась останавливать себя перед превалирами и прервала значимый разговор, бесцеремонно отослав трех напыщенных богатеев куда подальше.

— Да, мы разговаривали с ним. — Серьёзно обеспокоенный вид супруги встревожил Гадесиса, предвидевшего, о чем сейчас пойдёт речь.

— О чем вы говорили? О троне? Не тяни, говори скорее! — не унималась Фрийя.

— О женщинах, Фрийя, — ответил сын сарфина, добавляя немного желчи, медленно растягивая ненавистную всем улыбку, от которой стыла кровь. — О красивых женщинах. В этом мы похожи.

Длинная улыбка Гадесиса больше напоминала выражение ненасытного ужаса, подобно оскалу проголодавшегося хищника, что готов броситься в самое слабое место. В больших черных глазах со злым блеском, в которых всегда горел огонь, пребывала некая способность к подчинению. Этот альхид очаровывал обаянием и безупречным видом. Благодаря небольшой свите коссей ходил в начищенных сандалиях и проглаженном наряде, подкрашенные в свежей смолы закрученные в спиральки волосы лоснились на свету, густая борода красиво завита украшена драгоценными подвесками.

И все же, сравнивая сына сарфина с демоном, многие дают точное изображение коссея, подчёркивая главные особенности его жуткого образа.

— Я не узнал его в этом темном плюсе, а эти знаки змея на наплечниках сразу раскрыли его планы.

— Ты знаешь город, который он представляет? Кто это?Кому понадобилось расстраивать наши планы?

— Фри? Ты совсем ничего не видишь? Все же слухи не лгут. Старая крепость жива. Говорят, он вознёс ее до самих небес! Выстроил винтовую лестницу, что далеко уходит за небеса, откуда на землю спускаются сами боги, а ночью был слышен скрипучий звук ржавой колесницы Безликой богини. Говорят, будто Ликише — божественный сын, и он по праву рождения занимает почётное место в богемном пантеоне.

— О, всесильные, oпять ты за свое?! До чего же тебя пугают эти слухи. Мне кажется, что это его работа. Болтает без умолку, восхваляя самого себя. Это ему только на руку.

— Ох, хитер наш мальчик.

— Что?! — возмутилась женщина. — Что значит «наш мальчик»? Я более чем уверена, что это не мой сын. Теперь- то я вижу. И нечего говорить обратное! Сомневаюсь, что он и твой. Гадесис, наша девочка родилась мертвой, а это твой грех! Ты подсунул мне его. О боги, я вижу в нем ту святозарину, что так же срок в срок в темнице родила ребёнка. Та же возвышенная душа с врождённым благородством. Вспомни, как она приводила тебя в трепет. Истинная дочь превалира Сихея. Альхидская повитуха мне все рассказала, как она подменила детей. Бедная старуха исчезла из города. Перед случившимся она просила пощадить ее! В слезах кланялась передо мною, целовала ноги. Просила моей защиты, а ты погубил ее. Приложил руку к ее смерти! О, всевышние, это же твоя кормилица! Эта старая женщина выпоила тебя своим молоком!

— Замолчи, женщина! — сорвался косей и влепил пощёчину. — Ты и впрямь обезумела! Эта история не имеет ко мне никакого отношения! Придворная повитуха исчезла, но моей вины здесь нет! Ликише — мой сын, и теперь некому отрицать обратное, потому что все, кто знал истину, исчезли. Они твердили, что я никчёмный, выставляли на всеобщее обозрение мои недостатки, и мне пришлось взять мага в семью. А кто снова усомнится в способностях моих чресл, пусть зарубят у себя на носу — смерть настигнет мгновенно. Он будто похож на всех сарфинов сразу, а значит мое лицо! Он такой же, как и я! Он моя кровь, а не твоя! Он мое отражение!

— Ты пожалеешь об этом, я тебе обещаю, ты и твое «отражение»! Я больше не та наивная дура, что позволяла тебе надо мною издеваться. Я не дам сесть на престол незаконнорождённому. Лютос — вот наше будущее. И когда он сядет на трон, его сияние будет переливаться всеми цветами радуги в знак светлого будущего всей Элиды. И тогда уж точно в долгу перед тобою и твоим любовницами не останусь.

Не сосредоточиваясь на угрозax супруги, коссей Гадесис добавил:

— Фри, ты совсем с ума сошла. Лютос не будет магом! Ты зря надеешься на чудо, его время ушло. В день его рождения, вспомни, он родился как простой мирянин. Без лёгкого сияния венца или щебетания птиц. Помню Элл ушел за кислотное зеленое облако выброшенное из горы Ио, на северной стороне. В день его совершеннолетия ничего так и не произошло. Он, как и ты, как и я, лишен этого дара, но мы можем это исправить.

— Ох, не нравится мне эта идея, — нервничала Фрийя.— Мне так противно об этом думать. Эти топорные…

— А ты не думай, все тут же изменится, когда у нас на руках появится наследник-маг. И тогда все будет по- другому. Помнится, когда мой многоуважаемый двоюродный дядя Сихей изъяснялся по поводу продолжателя рода. К сожалению, он не дожил до этого момента. Хотел бы видеть его лицо при наследнике малыше.

— Не стоило его убирать, — дрогнул голос супруги. — Он был слишком влиятельным превалиром. Я слышу, как его последователи шепчутся у меня за спиной. Трусливые самодуры, а не альхиды! Колко смотрят мне в спину и любят миридийское золото! Тем не менее остались и те, кто верен прошлому. Их мы никак не можем подкупить. Как быть с ними? Может, все напрасно? Может, у нас ничего не получится?

— Что я слышу, Фри? Ты испугалась? — Гадес призадумался, по привычке оттягивал мелкие завитки бороды и вдруг вскрикнул. — Ты, наверное, забыла, если мы проиграем эту битву с альхидами, то нас ждёт не тюрьма, а прилюдная казнь! Мы оба причастны к большим грехам. Уничтожили древнейший род Данов — целого Дома Невест! А это самый уважаемый род Ириля, а ныне Мириды.

— Ты лучше меня знаешь, они хотели убрать Лютоса! — оправдывалась Фрийя. — Они как-то узнали, что Ликише маг и что еще хуже — сын той святозарины из этого треклятого дома! Подняли шум на улицах и породили множествo слухов насчёт его выдающихся способностей. Помнишь последователей сихейцы? Их осталось немного, но я выковырну эту опухоль из наших улиц. Смерть зачинщикам имеющим какие-либо расположения к ползучим тварям — змеям. Они верили, что Ликише станет сарфином, и Аллель не передаст ему это право! Не успеет! Ну а ты… разыграл самоубийство собственной матери, чтобы никто не узнал во дворце о твоих гнусных наклонностях!

— Прекрасно, Фри. — Гадесис заметно повеселел. — Тогда лучше было бы не останавливаться и делать дальше как задумали. Пока все идёт так, как мы хотели бы, а потом…

— Что будет «потом»?

— Мы забудем об этом разговоре, иначе шпионы могут услышать наш разговор! Мой тебе совет: лучше принять Ликише таким, каков он есть. Никогда не знаешь, откуда ветер подует.

— Немыслимо, ты боишься «любимого сыночка»? — обомлела коссея.— Здесь все и так ясно, дорогая. Ликише приехал завоевывать трон. Не пустился в бега, как только узнал о наших с тобою планах. Только настоящий безумец приедет в руки к палачу… или тот, кто чего-то страстно желает. А мой сыночек хочет трон.

— Но как? У него же нет армии. С ним прибыли парa десятков слуг. А за Лютосом стоит целый орден святозаров. Он не самоубийца же!

— Он Змееносец. Змей — прародитель нашего рода. Альхиды поклонялись этому божеству и трепетали, как козлята пред голодным хищником! Его величие впечатляло. В его силах воскрешать мёртвых и изменить историю. Создавать другие миры и уничтожать их. Быть может, это плохо, что мы не ведаем его гнев, возможно, всего этого и не было бы.

— Не приведи такое сбыться! — дернулась коссея.— Я теперь все поняла! Это все твой отец! Это он научил его этому знаку.

— Что ты такое говоришь?

— Твой отец, Аллель, готовил его всю жизнь! Нарочно отправил его в Ириль, чтобы мы не смогли помешать ему! Вспомни, о чем вы говорили в ту ночь.

— Он сказал, что мне не видать ирильского обруча.

— Да! Именно!

Гадес призадумался. Он оглянулся по сторонам, убедившись, что его никто не подслушивает, снова повернулся к своей супруге:

— Тогда молись чаще, дорогая, если Лютос не сможет даровать наследника, тогда я лично помогу Ликише занять свой трон и буду на стороне сильнейшего!

— Ты сумасшедший! — воскликнула женщина, хватая своего мужа за края яркой малиновой тафты с виссоном. — Я вижу, ты до сих пор звякаешь деньжатами Мириды, тратя их на дорогие наряды и красивых женщин. Даруешь им драгоценные подвески, колье и другие украшения. Ешь, что хочешь, и живёшь, как хочешь, но это ненадолго. Больше не будет роскошной жизни ни для тебя и ни для меня.

— Это почему же?

— Потому что поздно рассказывать своему сыну о родительской любви.

— Фри, я его отец, а он мне сын. А ты кто ему такая?

Коссей Гадесис с иронией бросил взгляд на свою супругу, аккуратно уложил её сбившийся седой локон, подогнув его под диадему из золотой филиграни, ушёл в зал, погружаясь в веселую атмосферу зала. Женщину потрясли слова мужа. Дела шли не просто плохо, а очень плохо. Она осталась одна со своим сыном. Гадес с недавних пор переметнулся на другую сторону, а её оставил со всеми проблемами одну. От такого насыщенного вечера у женщины разболелась голова. Ощущение того, что она стоит на краю пропасти, не покидало ее. Возвращаться снова в зал, где играла веселая музыка, лилось крепкое вино и звучал игривый смех, не было желания. При всём том ужасе не вернуться в зал приведёт к ее личному поражению.Фрийe хотелось проснуться от всего этого кошмара, но, к сожалению, это не сон. Женщина оббегала глазами весь зал в поисках своего сына. Коссея-мать нашла его среди молодых людей. Он с нескрываемым аппетитом набив полный рот, говорил, плеваясь хлебными крошками. И то, что она увидела, перевернуло всю её жизнь.

— Безумный гордец! Мнит себя отцом мага, когда у самого магии не капли. Если бы этот сарфинский самодур хоть что-то мог, то у нас не было бы таких проблем, как сейчас. Старая кормилица была права, Ликише был особенным ребенком. Только боги могут дарить жизнь богам.

8 глава

Вечер подходил к тому самому моменту, из-за чего коссея Фрийя устроила этот пир. После более чем странного оглашения «прибыли» все гости вышли в прекрасный парк с его редкими цветущими деревьями, бурлящими фонтанами и цветочными декорациями и павильонами. Извилистые дорожки закручивались в лабиринте местного ландшафта, золотистые деревья пахли ароматом свежего мёда. Непроглядный мрак разгоняли медные лампадки с огнём, и высокие столбы с бушующим пламенем озарили мрачное небо. Впечатлял богатый стол для ненасытных господ и альхидов, певчие птицы. Над землёю парили стяги и знамёна альхидов и иных городов. Яркие гобелены — в героическом образе изображён корсей Лютос, отчего его прозвали великолепным или святым. Сюжет, который восхищал многих. Вдохновлённые отклики знатных дам и их дочерей, смотревших на вымышленный образ их героя.Здесь пили, смеялись, танцевали под веселые песни здешних певцов. Гостей угощали холодными напитками со льдом. Разносили десерты из свежих фруктов, напитанные сладким ликёром. Разливали шоколад. Все делалось для того, чтобы гости могли себя чувствовать превосходно. И им это удалось.

К чему было данное торжество, Ликише не знал. Да и Саржа, его тайный шпион, умолчал об этом, пообещав настоящее потрясение. Изображая полное безразличие, на самом деле он кипел от злости, подчитывая убытки сарфина.

Внезапно вдалеке в той самой триумфальной арке, под которой имеют честь проходить только правящие династии, на поздний вечер подоспела толпа необычных гостей. Под возглас приветствия и низких звуков басистых духовых труб многие стали громко хлопать в ладоши, поздравляя припоздавших.

«Что происходит?» — вихрем пронеслось в сознании Ликише, пока он растворялся в толпе, стараясь остаться незримым наблюдателем.

Картина, разворачивающаяся перед ним, была словно сошедшей со страниц иллюминированной хроники — прекрасной и оттого неестественной. Словно призраки, рожденные из горного хрусталя и лунного света, надвинулась группа северян. Их наряды, будто сотканные из самого серебра, ослепительно отсвечивали под южным солнцем, слепя глаза. Во главе этого ледяного шествия широким, не по-детски решительным шагом ступал мальчуган — ушастый, смешной, но с горящим взором. В его руках трепетало на ветру белоснежное полотнище, расшитое причудливыми серебряными нитями, словно морозными узорами.

Словно выпущенная из лука стрела, он помчался по дорожке, и этот порыв вызвал в толпе миридийцев счастливый, оживленный смех — умиление перед диковинной северной непосредственностью. Резко подскочив к регенту, мальчонка, не кланяясь, а с неким древним достоинством, вручил ему стяг. Главный символ суровых земель, где дуют вечные ветра. Гадесис, южный правитель в шелках и бархате, с подобострастной почтительностью принял дар из рук дитяти снегов. И затем, будто повинуясь некому священному ритуалу, вознес знамя Авилонии высоко в знойный воздух, и его голос, торжественный и громкий, прорезал толпу:

— Авилония с Альянсом!

И тут же взорвался ликующий гром аплодисментов. Миридийцы, радужные и легкомысленные, как мотыльки, рукоплескали миру с неукротимым Севером, даже не понимая его сути. Две колоссальные силы Элиды, веками делившие мир ледяным молчанием, теперь протягивали друг другу руки. И этот жест был так прекрасен, что отдавал ложью.

В висках Ликише стучало: с чего бы вдруг? Что за необходимость заставила этих отшельников покинуть свои неприступные долины и горные твердыни, а его родственников — забыть о вековой неприязни? Что их объединило, кроме жалкой, отвратительной корысти, которую он читал в улыбках своих родителей? И он знал — не зря.

 Мысли корсея, метались, натыкаясь на ледяную стену непонимания. Варвары. Как это слово грелось на солнце его предубеждений. Грубые, топорные, высеченные из векового льда и гранита. Длинноволосые исполины с бородами в инее былых зим, с лицами, выточенными суровыми ветрами, и кожей, холодной, как вечная мерзлота. Народ, чья натура была дика и чиста одновременно, словно горный поток. Хранители древних заветов, суеверные и непоколебимо целомудренные — живой укор грехопадной, изнеженной Мириде. Они стояли сейчас здесь, словно призраки, явившиеся из самой глубины ледяных пещер, неуклюжие и тяжёлые в своих меховых доспехах, чуждые здешнему ласковому климату и этой сладкой, притворной игре в политику.

 Борейцы были полной противоположностью миридийцев. Даже их шаги звучали иначе — глухо и тяжело, будто утоптанный снег под сапогами, а не легкий, звонкий перестук по полированному мрамору юга.

"Опять этот вонючий мех!" — шипели друг другу служанки, тщетно пытаясь укрыться вуалью от стойкого аромата костров и дикой свежести, что витала вокруг борейцев. "Как они вообще дышат под этим?" — с опаской косились стражники на двойные меховые воротники, плотно обхватывающие северные шеи, словно защищая их от невидимой угрозы. "Хоть бы сняли шапки..." — ворчали придворные, с раздражением наблюдая, как хрустальные подвески на их головных уборах глухо стучат о серебряные кубки, нарушая изящный этикет.

Но больше всего бесила их каменная, ледяная неуязвимость. Пока изнеженные южане изнывали от непривычной духоты даже в тенистых ротондах, укутывались в мягкий драпирующий виссон, но северяне с равнодушным видом расстёгивали свои тяжелые мантии, будто полуденный зной их вовсе не касался.

 Трепещущий гул разрезал звенящий хрустальный перезвон — не просто украшений, а словно застывших слезинок самого льда. И в этом звуке, как и во всем облике горного короля Дамана, чувствовалась нечеловеческая мощь. Он был облачен не просто в мех, а в шкуру поверженного монстрега — самого ужасного хищника, чье имя в Мириде боялись произносить вслух даже заклинатели. На его мощном правом плече, лишенном доспеха, красовалась настоящая голова чудовища. Ее клиноподобные клыки, будто навеки вмерзшие в яростный оскал, источали первобытный ужас. Казалось, сама смерть взирала на изнеженных южан сквозь остекленевшие глаза трофея, и даже искусная выделка не смягчила зловещей ауры убитого зверя. Мнительные дамы Мириды, едва замечая этот взгляд, с бледными лицами отворачивались, а иные и вовсе падали в шелковый обморок, не в силах вынести немого рычания, что, казалось, все еще витало вокруг варварского короля.

По незыблемым обычаям севера, следом за мужчинами-воителями, словно тихие, прекрасные призраки, шествовали их женщины. Статные, пленительные, они плыли в изысканных платьях, облегающих гибкие станы. Их красота была отстраненной и величавой, как заснеженные вершины. Но даже среди этого сияющего, ледяного великолепия царила она — королева Орития. Ее надменный взор, холодный и пронзительный, как полярная звезда в ночи, сразу выделял ее среди прочих горделивых красавиц. Высокая, изысканно-худощавая, с глазами цвета глубинных льдов, она носила на челе артефакт, о котором слагали легенды целые эпохи.

Хрустальный венец.

Творение всесильных богов, рожденное из пылающего сердца самого повелителя северных ветров. Шептались, что непокорный бог возжелал смертную женщину, альхидского рода, и в знак вечной преданности вырвал из своей груди пылающее сердце, силой воли заставив его застыть в слепящем великолепии. Теперь это божественное сердце сверкало на челе Оритии, безмолвно напоминая всему миру, что даже бессмертные не властны над любовью и склоняются перед ее чарами. Артефакт веками носили лишь избранные — наследницы божественной крови и королевы ледяного края. Его магия изумляла ученых, но его красота поражала куда сильнее.

Украшение, высеченное из цельного, абсолютно прозрачного кристалла, источало изнутри белесое, пульсирующее сияние. Оно было похоже на лунную радугу — редчайшее явление, почти неведомое в засушливых землях Мириды, — заточенную в его глубинах. Холодную, загадочную, недосягаемую для простых смертных. Этот свет озарял лицо Оритии неземным свечением, делая ее не королевой, а живой богиней, сошедшей с заснеженного Олимпа, и от этого зрелища замирало сердце.

Принимая всеобщее восхищение как должную дань, королева Орития с холодным, нескрываемым тщеславием обводила взглядом собравшихся южан. Её пронзительно-синие глаза, казалось, фиксировали каждую деталь: зависть, вожделение, робость. Везде и всегда она стремилась быть не просто первой — быть единственной. Её тонкий стан, высокая грудь, лебединая шея и струящееся серебряное платье, словно вторая кожа облегающее и подчеркивающее каждое достоинство, сводили с ума. Она стала яблоком раздора: миридийские дамы шептались, шипя от осуждения, а мужчины забыли о приличиях, их взгляды пылали неподдельным желанием заполучить благосклонность ледяной красоты.

И этот всеобщий гипноз ослепил ненавистью разум Фрийи. Ревность, едкая и удушающая, поднималась в ней черным дымом. Её собственное самолюбие, и без того уязвленное присутствием этих варваров, было растоптано в пыль. Привилегия быть первой красавицей, центром всеобщего внимания, была грубо отнята. В её душе, затмевая всё, бушевала уже не досада, а непримиримая, ядовитая ненависть.

Ликише, оставаясь в тени колоннады, внимательно следил за этим смехотворным спектаклем. Каждое движение, каждый взгляд казались отрепетированными до мельчайшей, приторной сладости. Даман с преувеличенной сердечностью пожимал руку регенту, его могучая ладонь почти полностью поглощала изнеженные пальцы южанина. Госпожа Фрийя, с лицом, застывшим в маске радушия, оживлённо приветствовала леди Оритию и принцессу севера — Хиону. Её улыбка была натянутой, будто кожура на перезревшем фрукте, готовая лопнуть в любой миг, обнажив гнилую сердцевину.

Принимая драгоценные дары от севера — тяжелые ларцы, из-под крышек которых слепили глаза самоцветы, — близкие прислужники коссеи едва могли скрыть жадный блеск в глазах. Они заглядывали в глубокие сундуки, набитые золотом и магическими артефактами, словно торгаши на рынке, а не правящая династия на историческом событии.

— Безумцы, — тихо, одними губами, прошептал Ликише, скривив лицо в маске отвращения. — Готовы продать собственную честь, лишь бы ухватиться за ниточку влияния даже над этим диким краем. Падальщики.

Логика планов его отца и матери выстраивалась в его голове в ясную и пугающую картину. Дружба двух народов, веками деливших мир стеной льда и недоверия, не могла быть случайной. И не посчитать этот судьбоносный союз преддверием великой бури, а то и конца света, было бы преступной глупостью. Этот безжалостный мир, каким он его знал, неумолимо катился к пропасти, и у него, Ликише, скоро не останется выбора. Ему грозило сложное, мучительное перерождение — из наблюдателя в участника, из принца — в пешку или, того хуже, в оружие.

А в центре сада, под пышной аркой из цветущей глицинии, чьи душистые сиреневые гроздья нежно касались их плеч, уже стояли они — жертвы этого спектакля. Совсем ещё юная северянка, принцесса Хиона Авилонская, бледная как лунный свет, и Лютос Великолепный, его брат. Через минуту, после воодушевлённой и пустой речи самодержцев, молодые осчастливили гостей скромным, холодным поцелуем, безжизненным и церемонным, уверяя всех в мире и согласии друг с другом.

Как по команде, все гости покорно склонились в низком поклоне перед женихом и невестой. Всё было бы прекрасно, идеально, если бы не та ледяная волна принужденной радости, что исходила от многих «гостей». Атмосфера была пропитана ядом зависти и страха, словно в спину каждому воткнули невидимый кол. Ликише чувствовал это кожей.

Завистливые взгляды городских управителей и глав альянса, судей, визирей и представителей малых городов — все они пылали скрытой яростью. Состоятельные купцы и представители родовых семей, чьи дочери ещё вчера мечтали занять место рядом с сарфином, с трудом сдерживали гримасы недовольства. Эта всепоглощающая жажда власти свела с ума всех, превратив торжество в гигантскую арену тихой, но ожесточенной войны. И было очевидно — брак этот не положил конец распрям. Он лишь стал первой искрой в бочке с порохом.

Неожиданно для себя самого корсей поймал на своем лице ту же мерзкую, натянутую ухмылку, что и у всех этих скверных людей. Его пальцы сжали тонкую ножку хрустального бокала с шипучим вином, а губы растянулись в безжизненной, дежурной улыбке — точной копии тех, что он с таким отвращением наблюдал вокруг. Этот автоматический жест, эта готовность надеть маску оказались страшнее осознанной ненависти. Он стал частью этого фарса.

С отвращением к собственной слабости, Ликише нарочно разжал пальцы. Хрупкий бокал с звоном разбился о полированный мрамор пола, рассыпавшись тысячей сверкающих осколков и алых брызг. Жест был ребяческим, но он достиг цели — острая физическая неловкость на миг перекрыла душевный гнет, отвлекла от угрюмых мыслей.

— А кто будет это всё убирать? — послышался до боли знакомый, неторопливый и чуть хрипловатый голос.

Ликише обернулся и узнал сутулую фигуру давнего вольноотпущенного святозара — Улема. Старый воин, когда-то носивший доспехи, а теперь облаченный в простые, но добротные одежды самоуправителя, стоял, подперев рукой щетинистый подбородок, и смотрел на лужу вина с видом опытного домоправителя, видевшего и не такое. Глубоко в душе, в самой ее сокровенной глубине, Ликише с некой остротой обрадовался. Здесь, в этом наигранном театре масок, Улем был единственной живой, не притворной душой, осколком настоящего мира из его детства. Но снаружи он остался все таким же глубоко спокойным, почти немым истуканом.

— Найдешь кого-нибудь из прислуги, — равнодушно бросил Ликише, отряхивая рукав. — Или сделаешь это сам. Разве не в твоих обязанностях следить за порядком?

Он знал, что это неправда, и Улем знал это. Но это был их старый, привычный ритуал — игра в превосходство, за которой скрывалось давняя дружба.

— Для такого случая верну всё обратно, — едва заметно уголки губ Улема дрогнули.-- Чтобы вы могли насладиться пьянящей остротой напитка.

Воздух вокруг осколков зарядился густым мерцанием. Хрустальные обломки, будто повинуясь незримой воле, всплыли и собрались в идеальный сосуд, что секунду назад был в руках у Ликише. Алые брызги вина оторвались от земли, свернулись в изящную спираль и бесшумно наполнили восстановленный бокал до краёв. Он медленно подплыл к руке корсея.

— Ну, если этот напиток оказался таким же кислым, как твоё лицо, то я тоже не стал бы его пить, — Улем хрипловато усмехнулся. — В воздухе я уловил едва слышимый аромат серы, сразу догадался, что ты прибыл сюда. Сам прибыл или кто-то надоумил?

Ликише промолчал, отводя взгляд в сторону разодетой толпы. Спустя тяжёлую минуту тишины, он выдавил: — Мне просто омерзителен этот цирк. — Он сделал глоток из восстановленного бокала, будто пытаясь смыть с языка привкус лжи. — Я чего-то не знаю?

— Как верно подмечено. — Святозар глубоко вздохнул, с тоской глядя в сторону самодержцев, беспечно болтающих с северянами. — Дворцовые тайны и слухи прям гремели в стенах тронного зала, а я человек старой закалки, привык не верить во всякую чушь. Как говорят, всё ради будущего наследника. Иначе последователи покойного Сихея, эта гордая шайка, что самовольно зовётся сихейцами, местные приверженцы Змееносца… они бы растерзали наших гостей ещё у подножия горного массива Илиона. Как странно, многие в народе ждут твоего восхождения и уповают на это, что ненароком оказались тут и рукоплещут новому союзу.

Слова святозара поразили Ликише, как удар в солнечное сплетение. Он знал, что отец с матерью пойдут на любую уловку, чтобы удержать трон, но такого… Он не ожидал подобного циничного поворота.

— Согласен с тобой, новости не из приятных, — его голос звучал ровно, но едва приподнятая бровь выдавала бурю непомерного возмущения. — Я многое пропустил, а если бы и застал — вряд ли выжил. Всё стало ещё сложнее. — Он бросил взгляд на бледную Хиону. — Скреститься с борейцами. С теми, кто предел род альхидский и ушёл в изгнании в поисках «лучшей жизни»? И теперь эти изгнанники внезапно вернулись, да ещё и с короной? Ты думаешь, это… совпадение? Словно это моя жизнь.

В его словах прозвучала глубокая тревога, будто он увидел зловещий узор, складывающийся из разрозненных событий.

— Именно так, — тяжело вздохнул старый святозар Улем, и в его глазах отразилась многовековая усталость. — — Говорят, проклятие Ириля не легло на кланы бореев. Они защищены верховным божеством. Ты слышишь, мальчик? Защищены. Их дети до сих пор рождаются с невероятным даром. Сильными магами. Не выродками, не жалкими подобиями, что едва могут зажечь свечу взглядом, а настоящими, полнокровными наследниками древней крови. Проклятие обошло их стороной. А здесь? Здесь твой род вымирает. Иссякает. Превращается в пыль, которую сметут первые же сильные ветры. Твой отец... Твой отец всё это время цеплялся за тебя. Цеплялся, как утопающий за соломинку. Кричал на советах, брызгал слюной, потрясал кулаками, доказывая старым маразматикам из совета, что он ещё может. Что ещё способен зачать наследника. Настоящего. Мага. От какой-нибудь наложницы, рабыни, последней нищенки с улицы — ему было всё равно, лишь бы родила. Он таскал в свою постель одну за другой. Молодых, здоровых, цветущих. Платил орихалком, сулил горы, клялся, что сделает сарфиной ту, что подарит ему сына с даром. И что? Ни одна не понесла. Ни одна. Десять. Двадцать. Тридцать. Пустота. Бесплодие, которое проклятие Ириля поселило в его чреслах, оказалось крепче любого заклинания.

Ну что же, они превзошли сами себя. Ты думаешь, почему во дворце суета? Почему слуги сбиваются с ног, а повара готовят горы мяса? Дикари. Те, чьи отцы сжигали наши деревни и насиловали наших женщин. Тех, кто молится своим окровавленным богам и пьёт из черепов врагов. Принимают их как почётных гостей. Улыбаются им. Кланяются. -- Он шагнул вплотную к корсею.— А тебя, родная кровь, последний настоящий наследник династии, — освистали у ворот. Освистали. Собственные люди, подданные твоего отца, встретили тебя свистом и камнями. А дикарям — почёт, улыбки, лучшие места за столом.

Скажи, мальчик, ты ещё веришь, что они оставят тебя в живых? Что завтра, послезавтра, через месяц ты не найдёшь в своём кубке яда, а в спине — ножа? Они выбрали сторону.

Улем замолчал, воздух между ними сгустился.

— Они убивали альхидов, — голос Улема упал до шёпота, — Не сразу. Не открыто. Сначала тех, кто был слаб, кто не мог защититься. Стариков, чей дар угасал вместе с плотью. Детей, что не научились ещё прятаться. Их находили мёртвыми в постелях, в колыбелях, на пороге собственных домов — с остановившимся сердцем, с почерневшей кровью, с застывшим на губах криком, которого никто не слышал. Потом принялись за остальных. За тех, кто работал в поле, кто ковал мечи, кто лечил больных. Никого не щадили. Альхидов убивали по одному, по двое, вырезали целыми семьями, пока те спали. Убивали рабов, что служили им — просто за то, что дышали одним воздухом с проклятыми. Убивали слуг, что носили их еду. Убивали торговцев, что продавали им хлеб. Знаешь, зачем? Чтобы выжечь самую память. Чтобы ни одна живая душа не смела даже вспомнить, что альхиды когда-то правили этими землями.

Ликише молчал. Змеиный узор уже покрыл половину его лица, и в глазах плескалась такая тьма, что сам святозар на миг отвёл взгляд.

— А Мирида? — голос корсея прозвучал глухо, будто из могилы. — Что с народом?

— Обнищала, — коротко бросил колдун. — Скот дохнет от мора, который раньше снимали одним словом. Дети родятся больными, умирают, не дожив до года. Крестьяне тянут лямку, гнут спины, платят налоги, а им всё мало. Северяне дерут три шкуры, а совет привозит всё новых дикарей, потому что те требуют плату за защиту. Защиту от кого? От альхидов? От тех, кто уже десять лет не смеет носа казать за пределы своих нор?

В Визерии сейчас — тьма. Беженцы. Наши беженцы. Те, кто успел уйти, пока резали их семьи. Династия Асхаев-Дан, та самая династия, что строила этот дворец, что собирала под свои знамёна армии, перед которыми трепетал весь континент, — теперь ютится в чужих землях, жрёт объедки с барских столов, молит о подаянии. Их дети не знают, что такое спать в тёплой постели. Их женщины торгуют собой, чтобы прокормить стариков. Их мужчины... — Улем запнулся, и даже в темноте было видно, как дрогнули его губы. — Их мужчины гниют в канавах, потому что не вынесли позора.

— Сколько, думаешь, их? Много? Место старое?

Ликише стал ближе к своему собеседнику, чтобы святозару Улему не пришлось говорить так громко, подметив, как близко подступили к ним сплетники, норовя услышать их разговор.

— То самое, но тебе туда нельзя! Если святозары... на помощь не надейся!

На что Ликише дернул собеседника за локоть. Только он мог знать, где укрываются оставшиеся в живых беглецы. Место, на которое намекал святозар, имело название «Трактир, который никогда не стоит на одном месте, или место, которое всегда и везде есть». Именно так отзываются местные низко падшие миридийцы, что посещали столь непристойное заведение. Именно этот трактир должен посетить Ликише в ближайшее время и вывести из города альхидов. Ликише с недолгим успокоением глядел на праздничное настроение гостей. Под веселую музыку играющего квартета в кругу молодых и хихикающих девиц корсей заметил звонко смеющуюся принцессу-мелиссу, которая больше не казалась такой скромной, как на первый взгляд. Он бы еще долго смотрел на северянок морщив нос, если бы не святозар. Видимо, ему было что добавить:

— Коссей занял место отца, но корона всё ещё при Сарфине. Однако старый безумец прячется от подданных. Многие почуяли слабость власти и, чтобы знать, успевшая переметнуться к сихейцам, не устроила переворот, на троне Сарфина теперь восседает этот лжец и убийца. Гадесис игнорирует высоких гостей из Визерии — послал за стол переговоров женщину. Сам развлекается в постели с рабынями. А Фрийя тем временем прибрала к рукам весь альянс.

Её речи — сплошное сумасбродство. Она сажает в тюрьмы старых магов. Многие не согласны, но молчат — боятся мести. Несчастные случаи с альхидами больше не расследуют. Святозары давно уже не те, кем были созданы. Их рука справедливости кормится с миридийского кругляша. Мудрейшие десятый год сидят в молельне — выбирают ординариуса. Истинные глупцы: чётное число голосов, и каждый — сам за себя. Потому лукавая простолюдинка и прибрала всё к рукам.

На улицах — смертельные игрища, народ отвлекают. Я убеждён: кто-то тайно управляет Миридой. Превалириат почему-то встал на сторону Фрийи. Немыслимо! Эта женщина готова утопить Элиду в хаосе. Безумный Аллель! Он ошибается как малое дитя. Наш неукоснительный повелитель наделил их обоих особым положением — и вот они ворочают всем. Фрийя душит народ налогами. За всё нужно платить. Даже за молитвы Берегине.

 — Не могу поверить, что святозары пропустили мимо подобное бесчинство.

Улем не спешил отвечать.

— Тебя не было, — прозвучал оскорблённый голос собеседника. — Я не раз навещал Ириль, однако тебя и там не было. Я искал помощи на стороне, но все словно закрыли глаза и рот — не хотят ни видеть, ни слышать. Не знаю, в курсе некоторых событий, но мне приписывают предательство нашего ордена. За мною скоро придут.

Тяжёлая новость об измене святозара Улема ошарашила альхида. Вольноотпущенный — значит больше не служит ордену заслужив вечную благодарность. И таких было не мало. В основном те, кто пережил Братское сражение, а Улем ключевая фигура в битве двух альхидов. Он жертвовал собой ради мира и в своей отваге старый святозар снискал свободу, при этом оставив при себе соттан и доброе имя святозара, а это значит, что любые двери Мириды открыты перед ним. Однако, при новой власти святозары посчитали его предателем. Вольноотпущенный, значит отказался от ордена, теперь его ждет анафема. Страшное забвение. И больше никто не вспомнит о великих подвигах никому не нужного старика.

Все тело корсея напряглось под умоляющим взором старого, седовласого святозара. Приступ буйного гнева резко завладевал головой корсея. Казалось, что вот-вот его внутренняя сущность, тот, кого все так боятся, выбьется наружу и обезобразит этот радостный вечер, но Ликише, как мог, сдерживал себя.

— Пока я жив, тебя никто пальцем не коснется! Слово Змееносца! Я должен переговорить с повелителем. Где я могу найти сарфина?

— Собственно, я по этому поводу, — не стал мешкать Улем, сразу оповестил Ликише о ближайших планах сарфина.— Сперва тебя хотели взять под стражу, однако я постарался переубедить его, так как это самая скверная идея безумного старика. Уже несколько лет он упрекает тебя в краже реликвии Мириды. Он твердит, что именно ты мог изъять у него то, что дороже всего города.

— Очень интересно, что это за драгоценность?

— В тот день он называл твое имя.— Улем бросил на Ликише предупредительный взгляд. — Он вовсе обезумел.

— Не понимаю связи, — похолодел Ликише, услышав невыносимые ему слова.— Он уверен, что ты тому причина.

— И давно я стал вором?

— Но-но-но! Это нечистое слово нестерпимо для корсея Мириды! «Одногo из наследников» и носителя Офиуса, нашего Змееносца! Кто, как не ты, маг, являешься будущим нашего города и вскоре станет спасением для нашего мира? — вполголоса ответил святозар, распугивая любопытных окружающих.Корсей призадумался над этим. Слова святозара могли быть вещими, и упускать эту идею было так же глупо, как допустить, что он прав.— Все же стоит проведать своего боготворимого дедушку.

9 глава

Пока гости радостно проводили время, танцевали, пели песни, смеялись, Ликише в спешке покинул пир. Он и его старый друг - святозар вышли на небольшую лужайку с переливающим золотистым цветом травы, а там по выложенному узору из черной гальки. Та самая секретная дверь в библиотеку, где Ликише когда-то прятался от всех нянек и других надзирателей,проявилась не сразу. Это была стена обросшая густым кустарником из мелких золотых ягод с самым терпким вкусом, потому к кустам никто и не подходил уже более десяти лет. Ликише стал перед стеной, стараясь сохранить спокойствие, добавил:"Расступись, открой мне свою тайну", после которых колючий кустарник, проросший вокруг стены, расступился, открыл портал в залитую желтым светом библиотеку. Один шаг и корсей снова очутился в открытом вестибюле, где он провел большее время чем где-либо.

 Как всегда, здесь было тепло и тихо. До боли знакомый аромат восковых свечей напомнили на давно прошедшие дни дикого одиночества. В закоулках памяти всегда хранился запах сырых углов, старой кожаной брошюры, воска вперемешку с сырыми коврами, гобеленами и резкой вони старых чернил.Ликише осмотрелся по сторонам: все, что он видел — осталось, так, словно он никогда и не покидал Мириду. Все тот же беспорядок, напомнил ему о прошлой жизни. Запыленные шкафы с фолиантами, портреты родственников и картины от любимой наложницы, его покойной бабушки, немного радовали. Громадные стопки запыленных книг стояли посреди комнат. Старинные гобелены пускали гнилой запах, всевозможные артефакты и древние статуи, привезённые из разрушенного Ириля, валялись, где придется.

 На втором этаже до сих пор стояла кушетка с подушкой и одним подсвечником. Прежде корсей здесь спал, и это было его любимое место для отдыха. Где на самом деле здесь он провел свое самое счастливое детство. Ему всегда нравилось возиться в древних вещичках повелителя. Ликише вспомнил как сам убирал здесь, наводил уют для себя. Ему ужасно не хотелось, чтобы кто-то узнал о его сокровенной тайне. Несмотря на высокое происхождение, он брал в руки тряпицу, метлу начинал мести мусор и до блеска натирать лестницы, выносил гобелены на свежий воздух, выбивал скопившуюся пыль с бабушкиной ручной шпалеры. Однако, глядя на то, как все было запущено, убирать, видно, здесь было некому.

 — Змеиным ядом несет еще как вошел в город,— в темном углу показался черный высокий худощавый силуэт.— Улем, друг мой, благодарю тебя за услугу. А теперь оставь нас, это семейные дела.

Из густых теней за колоннами медленно, почти призрачно, вышел сарфин. Оставшись наедине с этим высохшим, как жердь, на первый взгляд изможденным повелителем, корсей едва узнал в нем того исполина, которого когда-то боготворил.

Прежде это был сильный мужчина, крепкий, как сама гора Илион, которую не обойти и не сломить ни могучему ветру, ни проливному ливню. В далеком детстве маленькому Корсею казалось, будто повелитель и есть земное божество, которому поклонялось не только Белое войско, но и весь род альхидский. Всесокрушающий исполин в глазах ребенка, обладающий безудержной мощью, мог победить врагов, едва те подумали о предательстве, а его верные приспешники были тут как тут, чтобы исполнить любую волю.

Многое перетерпела Мирида за правление сарфина Аллеля. Высокий, с пронзительным взглядом мужчина, он правил с немалой жестокостью, приправленной холодным расчетом. Он видел всё, что творилось в его городе, а слухи лились к нему со всех сторон, как вода в бездонный колодец. За «лёгкие» доносы или обвинительные письма сарфин раздавал железный кругляш — пропуск на пять дней сытной кормёжки в общих кухнях или одно омовение в храме святозаров.

Охочих «очиститься» быстро перевалило за сотни человек, и величественный храм святого воинства превратился в подобие городской бани, где мылись грехи, которых не совершали, и приобреталась милость, которой не стоило доверять. Чистые и сытые бездельники, доносящие друг на друга, заполнили улицы, создавая видимость процветания и порядка. Оттого сарфина любили в народе и желали ему много лет жизни — ведь он давал хлеб и зрелища, пусть и ценою собственной чести.

Теперь же перед корсеем стояла лишь тень того великана — человек, изнуренный годами, властью и, возможно, грузом тех самых решений, что сохранили трон, но растлили душу.

— Пришло время поговорить. Смотрю, ты повзрослел. — Голос старого сарфина прозвучал как скрип заржавленных врат, заставляя Ликише невольно содрогнуться. — Красив и силен, преисполненный желаниями... Помню, когда я был твоего возраста, я тоже чего-то жаждал. Я страстно хотел быть им! Я хотел быть Змееносцем! — внезапно выкрикнул он, и его иссохшая рука с цепкими пальцами впилась в подлокотник кресла. — Сарфин Даорий часто рассказывал о нём. Он поведал нам о своих подвигах, когда я был ещё десятилетним юнцом. Я был пленён этой историей! Читал немыслимые сказания о наших предках, о легендарном Офиусе, от которого голова молодого парня шла кругом! Меня манила эта сила. Мощь, что сокрыта в одном лишь человеке! Об этом можно только мечтать!

Ликише не ждал радужного приёма, потому был готов ко всему, но этот поток безумных откровений застал его врасплох. Старик говорил с жаром, которого его тело, казалось, уже не могло вмещать.

— Лютос... Корсей Лютос — единственный законнорожденный Асхаев-Данов, но, к сожалению, не маг, как и мой сын, оба от наложниц - любовниц. Обе не альхидского рода, потому им никогда не суждено было стать сарфинами, а их помёт никогда не сядет на трон Мириды! В этом суть нашего мироздания! Высшие силы сами решают, кто воссядет на трон. Ах, судьба меня наказала, лишая моих сыновей магии, а матерей моего рода — их детей. Это скорбное проклятие — хоронить младенцев альхидов, видеть, как предают крохотное тельце всепожирающему огню... А ведь всё началось с того дня, когда родился ты! Хм, последний младенец-альхид... Не странно ли это? Святозары тут же доложили, что детей нашего рода… всех постигло проклятие Ириля. Сколько слёз было пролито... Крови альхидов хватило бы, чтобы заполнить улицы города, казалось, они могут залить глухой каньон. Женщины и их дети, мужья, семьи массово гибли, добровольно шли на это, не боясь гнева Берегини, потому превалиры потребовали сохранить тебе жизнь.— Его голос стал шипящим, полным старой ярости.— Изимат и его брат Сихей, Вивея... пользовались моей терпимостью, добротой и любовью. Они пытались снять проклятие с помощью рождения Змееносца! В один день я узнал, что она вошла в общину поклонистов и стала избранной. Нечистый Дом Невест — жертвенник для этой длиннохвостой рептилии! Притон богомольных. Но самой ужасной новостью было то, что блудница из того дома носит в себе особенное дитя.

 Мне пришлось потрудиться, чтобы выманить старого Изимата вместе с нечестивой. Их жизни ничего не значили! Лукавый альхид был осведомлён о моих планах, потому отдал свою жизнь ради...своей дочери. Он стал для неё Оберегом. Редкая магия — умерший становится оберегом.

 Изимат хотел отвоевать её, прислал целое войско под стены обители, но святозары не поддались провокациям. Они уговорили безумца отступить... ради других. Помню эту ночь, будто это произошло вчера: как истая жуть поселилась на улицах нашего города. На глазах людей змеи норовили попасть в обитель, прогрызали толстые стены, кусали святозаров! Новости о божественном сыне тут же породили множество слухов. Люди охотно подхватили весть о пришествии законного наследника. Знаком змея были исписаны стены, стяги, лица людей надели маски змеиной морды... Тварь, которую я когда-то победил... — прошептал он с ненавистью. — Оно вернулось. В моём собственном доме.

— Аморф, — продолжил тот, и имя, сорвавшееся с его губ, прозвучало как стон, вынуждая Ликише окунуться в мрачную картину прошлого. — Он был мне самым… любимым братом и другом, в отличие от других братьев и сестер. Мы с детства были неразлучны — всего по годку разница. Везде и всюду он следовал за мною, мы доверяли друг другу как никто другой.

Глаза старого сарфина, казалось, на миг оттаяли, заглядывая в давно умолкшие коридоры памяти.

— В годы нашей юности мы, оба амбициозные и решительные, взбирались на самую высокую башню крепости, оба сбегали в город, переодевались в рубище нищих и ходили просить милостыню на рынке работорговцев, чтобы потом на эти гроши купить сластей. Каждый вечер мы носились по узким улочкам родного Ириля вместе с местными ребятами, чтобы подразнить местных девчонок. Так прошло наше детство.

 По совершеннолетию Аморф стал задавать вопросы, которые стали противоречить моим ожиданиям от этого мира… и от него. Я страстно захотел, чтобы этого больше не было в моей жизни! Этот проклятый Змееносец! Эту ползучую тварь я тут возненавидел. Он отобрал у меня моего брата.— Он с ненавистью выдохнул, и его пальцы вцепились в ручки кресла. — Офиусу мы возводили храмы, приносили в жертву людей и животных, ублажали кровожадного красивыми рабынями. Я помню, как Даорий говорил нам о затмении, которое приходит на день Змеевика. Это и есть приход живого бога на землю, когда сарфин перевоплощался в огромного нага и устраивал настоящую вакханалию на улицах Ириля. Уже тогда я заметил, что мой Аморф потерял голову из-за этой твари. Я видел его безумные глаза, я знал, о чем он думает, как себя ведет; я видел его насквозь.

 Стараясь быть равнодушным ко всему, я повидал многое, тем не менее изо дня в день преступные мысли Аморфа не давали мне покоя, словно тот обезумел. Он был одержим маниакальной идеей завладеть змеем отца. Мы оба знали, что только сарфин имеет право быть Змееносцем и только сарфин несет это бремя. Но у нас было много братьев и сестер от наложниц и любовниц — кому достанется право носить змея? Я, как и Аморф, хотел этого как никогда! Моя корона! Мой город! Я вел себя, словно сарфин. К шестнадцати годам у меня уже была своя свита, и они помогали мне убирать соперников…

Он замолк, и тень давнего ужаса легла на его лицо.

— Но когда это дошло до отца… Я как никогда был готов принять змея со всем почётом и даже устроил настоящий пир, но вместо этого проклятого духа явился Аморф. Я не смог убить брата раньше, за что и поплатился! Даория не стало, а Змееносец так и не показал себя. Даорий наказал нам жить по его законам и ждать… но кто возьмет бремя правления?! Остались только я… и Аморф.

 Весь орден святозаров ударился со мной в самое сердце ада — туда, где укрылся мой брат. В ту ночь я взял на себя чин аттарисиса, вошел в их ряды как будущий правитель и наследник. Я пытался остановить Аморфа! Но его гнев был сравним с мощью самого Змееносца. Ирильцы долго противостояли злу, жертвуя собой ради призрачного мира. Они боролись за свободу, но Аморф был не в себе — он жаждал лишь расплаты.

Я не мог иначе! Пожертвовал целым городом! Святозары ринулись в самое пекло, но никто так и не добрался до Аморфа живым. Тогда я решился — если я не Змееносец, то регалии сарфина всё равно принадлежали мне, и только мне. Я должен нести бремя правления!

Я помню, как доспехи сарфина, что хранились в обители под присмотром столетних стариков-святозаров, вдруг исчезли. К сожалению, эти высокомерные старцы только и умели, что мудро мыслить, но в решающий момент я застал их… чуть ли не у стены Ириля. Мудро, не правда ли? Их смерть была очень быстрой. Я даже сказал бы — сладкой, в отличие от смерти их братьев, павших на поле боя с невиданными тварями, что создал Аморф из тел местных жителей.

Это было нечто… нечто тошнотворное! Перекошенные и вывернутые тела, сплошная кровавая масса плоти и костей… Картины прошлого посещают мою голову по сей день. Не дают мне забыть.

 Улем в то время был совсем ещё юным и бился со мной плечом к плечу против целого легиона этих уродцев. Воистину, храбрейшие воины, что по сей день стоят во главе ордена… Они выбирают ордионариуса уже десять лет. Ха! Я по праву называю их героями, ибо их смелость была поистине невероятной. Им пришлось броситься в самое пекло, что сотворил Аморф.

И так… мы выиграли битву, не зная её истинной цены. Оставшиеся в живых — простые люди и маги, святозары и я — отправились искать место для новой жизни. Мелкое поселение Мирида на небольшой возвышенности стало прекрасным пристанищем для уцелевших альхидов. Полно золотолиственника, медовых деревьев, цветов, а главное — пресной воды… Но, к сожалению, проклятие Ириля настигло нас и здесь спустя год.

Только потом мы поняли — наш мир гибнет. Сохнут медовые леса, поля медленно умирают, а плодородные земли обращаются в мёртвые дюны. Мы сбежали от одного ада… чтобы построить другой. И теперь я смотрю на тебя и вижу в тебе ту же жажду, что была в нас с Аморфом… ту же силу… и, возможно, ту же погибель.

— Но как Аморф оказался в камне? — Голос Ликише прозвучал приглушенно, но в нем дрожала жажда понять эту последнюю, решающую часть истории.

Старый сарфин издал звук, похожий на сухой треск.

— Я не лишался родного брата! Он всегда был со мною. В том самом камне. Октаэдр — наша древняя реликвия, пока не случилось это. Аморф — чудовищный убийца! Мне уж лучше его знать. Он поднялся против завета отца, против альхидов, пошел против меня ради своих больных амбиций. И ничто его не останавливало. Ни я, ни Вивея! Он и его подельники заполучили древние заклинания и использовали эти знания ради чего? Ради власти? Жалкое подобие нашего отца, Даория! Эта разрушительная сила стоила нам жизни нашего мира! Никого не осталось бы! Сверхцинизм больного на всю голову альхида!— Его дыхание стало прерывистым, свистящим. — Потому последнее заклинание хранилось у сарфина Даория в самом Триптихе. А он… он убил своего отца, чтобы получить его… чтобы сотворить луч Эхо.

Сарфин закатил глаза, словно вновь видя тот ужас.

 — И что было дальше?

— Это был последний день Иивлика, когда Элл и Эрр, а между ними Элида с её трилунной системой, выстроились в единую линию. Луч Эхо стрелою пронзил небесные тела, связал их воедино. Совладать с такой магией не всякий сможет… потому бедному Аморфу не посчастливилось. Он пал, как и Ириль — великий город предков, высеченный в горе!

— Это вы сотворили импульс и выжгли Ириль до основания?!

По лицу старика скатилась единственная слеза, оставившая влажный след на иссохшей коже.

— Боль терзала моё сердце, пока я смотрел на чёрные руины. Выжженное поле, запах опалённого железа и зелёного стекла… Вот потому в скалах Ириля до сих пор находят мёртвые тела ирильцев, утопленные в зелёном стекле — «спящие». Женщины, мужчины, старики, дети — неважно! Безжизненные тела, словно застывшие в стеклянном плену…

— И?...

Он замолк, а потом прошептал с леденящим душу смешком:

— Но когда я увидел его… Его лицо было запечённым, как овощ на огне. Но он был ещё жив. И стонал от боли. Помню, как он просил о помощи… И я спас его. Пленил в тот краеугольный камень — октаэдр — и спрятал подальше от ненужных глаз. Всячески поддерживал, подпитывал магией, чтобы он мог залечить раны…

Вдруг его голос сорвался в истерический шёпот, полный паранойи.

— Но уже как десять лет назад октаэдр пропал! А я стал ощущать опасность… Его дыхание в затылок так и жжёт, как тот проклятый луч! Я, наверное, схожу с ума, когда чувствую его присутствие? Он был с тобой все эти годы? Скажи честно! Он здесь? С тобой?!— Сарфин вцепился взглядом в Ликише, его глаза расширились до предела. — Я вижу его тяжёлый отпечаток на тебе! Ты излучаешь его силу! Аморф решил мне отомстить! Через тебя!

За секунду правитель изменился в лице. Его черты, только что отмеченные печалью и безумием, исказились чистой, нечеловеческой яростью. Он резко вскочил на ноги, с грохотом раскидывая в стороны тяжелую дубовую мебель, словно она была из перьев. Казалось, его иссохшее тело обрело невиданную мощь. Он взлетел вверх и с невероятной, хищной жадностью бросился на корсея, растопырив в стороны худые, костлявые пальцы с длинными, острыми как бритва ногтями.

Ликише едва успел отскочить назад, но когти старого сарфина впились в его кафтан, с лёгким шелковым треском изодрав дорогую ткань и пустив первую кровь по коже. Боль, острая и жгучая, пронзила его.

— Знаешь, зачем он хотел создать Эхо?! — просипел Аллель, и его дыхание пахло пылью и тленом.

К счастью, рефлекс отточенные годами скитаний и тренировок, сработали быстрее мысли. Корсей инстинктивно щёлкнул пальцами, выкрикивая гортанное заклятие замедления. Воздух вокруг сарфина сгустился, стал вязким, как мёд. Аллель повис в прыжке прямо над головой Ликише, его движение растянулось до мучительной, почти остановившейся немоты.

 В этом неестественном замирании его тело казалось ещё более чудовищным. Сухое, с выпирающими костями, оно напоминало гигантского, хищного насекомого, застывшего в момент атаки — с длинными, отощавшими лапками вместо рук и ног, с десятком мелких, острых жал вместо пальцев. Ликише содрогнулся от отвращения и ужаса. Он не планировал биться с правителем, да и Аморф предупреждал его — святозары примчатся по первому же зову сарфина.

 И он был прав.

 Заклятие, купленное у бродячего колдуна за немалое золото, не было рассчитано на такую мощь. Спустя пару секунд пространство вокруг Аллеля дрогнуло, затрещало, как тонкий лёд. Стеклянная пелена заклятья разбилась на тысячи острых осколков, которые, повинуясь воле сарфина, не упали на пол, а обернулись вокруг Ликише, впиваясь в кожу и одежду, сковывая движения.

И тогда Аллель, освобождённый, с глухим рычанием продолжил своё скверное дело, падая на Корсея всей тяжестью своего одержимого тела.

**Безумное желание обладать змеем всецело изменило правителя, вывернув его сущность наизнанку. Врасплох сарфин застал Ликише, когда из его боков, с хрустом костей и надрывом ткани, выросли ещё две пары костлявых, серых рук. Теперь он стал похож на гигантского шестилапого таракана, движущегося с противоестественной, пугающей скоростью.

Он то прыгал из угла в угол, отталкиваясь всеми конечностями, то стремительно полз по стенам библиотеки, взбираясь на второй этаж под самым потолком, чтобы тут же атаковать ненавистного внука теми самыми книгами, которыми маленький Ликише когда-то дорожил.

Корсей едва успевал увертываться от летящих в него тяжёлых фолиантов. Он отбивался от целой серии учебников Бидонье — «Основы сочинения драматургов», и скучных трактатов по скоритам — науке о подземных насекомых. Пригнувшись, он укрылся за шаткой стопкой книг и неожиданно нанёс ответный удар — сферический импульс сжатого воздуха, сорвавший Аллеля с лестницы. Старик с грохотом рухнул на пол.

Используя свободную секунду, Ликише быстро сосредоточился на защите. На скорую руку он сочинил заклинание-барьер, способное оградить его от безумца. Но прошла лишь секунда, как тронутый умом старик снова попытался добраться до Ликише, приготовившись к новому прыжку.

Внезапно все книги, свитки, пожелтевшие листки в библиотеке сорвались с полок и взвились в воздух. Они закрутились в безумный, ревущий вихрь вокруг нападавшего, а затем собрались в гигантскую, пульсирующую спираль, приняв едва уловимый, но чудовищный образ огромной змеи. Бумажная чешуя зашелестела, слепые глаза из корешков уставились на Ликише, и змей из знаний и памяти приготовился к удару.

— Ты хотел змея? Так получи его! — воскликнул Ликише, запуская череду тяжелых фолиантов прямо в правителя.

Книги, словно послушные снаряды, полетели в Аллеля, сбивая его с ног и заваливая грудой бумаги и кожи. Но старик, словно одержимый, пробился сквозь эту груду, выполз на коленях и простёр к внуку дрожащие руки.

— Стой! Стой! — его голос был поломанным, умоляющим.

— Угомонился? — сквозь зубы прошипел Ликише, тяжело дыша, жадно глотая воздух. — Этого ты хотел? Змея? Всё из-за змея? Ты отказался от меня из-за него? Выбросил родного внука за ворота из-за змея?! Редкие нападения на Ириль — тоже из-за змея? Людей довёл до мора, пролил реки крови альхидов! Уничтожил Дом Невест! Нет, ты больше не сарфин. Ты даже не альхид.

— Мне необходимо было действовать! — закричал старик, и в его глазах мелькнуло оправдание. — Иначе Змееносцем стал бы Аморф!

— Аморф не был Змееносцем! Ты знал об этом! Но тебе было мало! Ты всё равно разрушил Ириль, и теперь в твоём грехе тонет Мирида! Никто из вас не стал Змееносцем! Никто! Это была моя судьба! А что было предназначено тебе? Может, быть прислужником сарфина, но никак не вершителем судеб Элиды!

— Но ты обязан мне жизнью! — внезапно выдохнул Аллель, и в его голосе зазвучала тёмная, удушающая благодарность. — Если бы не я, ты бы принял судьбу той беспутницы, что тебя породила! Я спас тебя, заперев обречённую в самые тёмные чертоги дворца, упиваясь её проклятиями в мою сторону! То же самое я хотел повторить с тобой, когда ты получил этого червя! Однако я твой милостивец — дважды даровал тебе жизнь! Ты обязан мне!

«Я спас тебя, заперев обречённую в самые тёмные чертоги дворца, упиваясь её...»

Слова эхом прокатились по библиотеке, будто сами стены, пропитанные болью и предательством, повторили их оглушительным ревом. Это был не просто звук — это был крик всех жертв Аллеля, всех загубленных душ, всех проклятий, что витали в этих стенах.

Воздух стал густым и удушающим, тяжелым от признания, которое переворачивало всё с ног на голову. Ликише почувствовал, как земля уходит из-под ног, не от магии, а от осознания чудовищной правды.

Не думая больше ни о чём, кроме как о бегстве из этого места, пропитанного безумием и болью, он резко развернулся и бросился прочь из библиотеки, оставляя за спиной обезумевшего правителя и груз страшных откровений, которые навсегда изменили его мир.

 

 Опасаясь натворить непоправимое — свернуть тощую шею, на которой болталась безрассудная голова правителя, — Ликише едва помнил, как убрался из того проклятого места, где правда оказалась горше всякой лжи.

Ему, как никогда, захотелось отомстить всем за свои обиды. Спалить дотла всё, что его окружало. Как никогда, ему захотелось повторить историю Аморфа — сделать так, чтобы весь мир познал горечь его сердца.

«Этого не может быть! Это ложь! Злокозненное враньё, вымышленное, чтобы снова отделаться от "второго"! За подобные кощунства святозары должны были казнить правителя! Вынести это дело на суд… Но всё, что случилось, — никому не было дела до одинокой женщины в тёмных чертогах дворца! Значит, я незаконнорожденный. Я не корсей. Я — ничто! Я проклинаю эту семью! Проклинаю эту кровь!»

Ликише бродил по золотой лужайке, не чувствуя ни солнца, ни аромата цветов. Он испытывал нещадные муки от собственных мыслей. Они, словно тени прошлого, рвали его изведённую душу на части.

Теперь-то всё стало более чем ясно! Почему его с такой брезгливостью оттолкнули от себя, причисляя к порождению тьмы, нанося кровавые полосы хлыстом. Бедный парень всегда считал, что причина в старшем брате Лютосе… но, как оказалось, тайна его рождения была сокрыта в тех самых тёмных чертогах, о которых он даже не подозревал.

Он остановился, глядя на свои руки — руки, в которых текла та самая кровь. Кровь обмана, предательства и безумия. И впервые за долгие годы он почувствовал себя не изгоем, а оружием. Оружием, которое вот-вот выстрелит в тех, кто его создал.

«Незаконнорожденный».

Слово жгло изнутри, как раскалённое железо. Калейдоскоп видений — женщины, сидящей на сыром полу в ржавых цепях, — сводил с ума. Казалось, каждая клетка его тела кричала, требовала отмщения. Корсей резким, почти яростным движением стащил с себя разорванный кафтан, швырнув его на землю. Он обнажил грудь, иссечённую кровавыми полосами от когтей правителя.

— Ликише! — послышался сзади тревожный, знакомый голос святозара. — Что с тобой?! Что случилось?!

Но парень не обернулся. Его плечи напряглись, а голова склонилась неестественным образом. Когда он заговорил, его голос был чужим — низким, с хриплой, змеиной шипящей нотой, словно из его горла вырывалась не человеческая речь, а ядовитое предупреждение.

— У-би-рай-те-есь… все… вон! — слова выходили прерывисто, с противным свистом. Его челюсть двигалась странно, а изо рта на мгновение мелькнул раздвоенный язык, бледный и быстрый, как молния. — Не… по-од-хо-ди… ко мне!

Он медленно повернулся к святозару. Его глаза, обычно ясные, теперь были сужены в вертикальные зрачки, полые и блестящие, как у рептилии. В них не было ничего от прежнего Ликише — лишь холодная, древняя ярость и обещание боли. Воздух вокруг него заколебался, наполнившись запахом озона и сухой пустынной пыли.

— Ликише, мальчик мой, — голос Улема дрожал, но в нём не было страха, лишь отчаянная попытка достучаться. — Скажи, дай мне помочь тебе. Кто с тобой это сделал?

Но он уже видел. Охваченный дикой яростью, Ликише преображался на глазах. Его кожа покрылась тёмными, переливающимися чешуйками. Татуировки на его теле в виде древних иероглифов пришли в движение — они стали вращаться по оси, а затем поползли, меняя своё местоположение, слагаясь в новые, зловещие слова и целые предложения на забытом языке. В воздухе запахло серой и озоном, тяжёлым и удушающим.

Прикрыв рукой нос, святозар не отступал. Жуткий, шипящий голос корсея вгонял его в ледяной ужас. Пугала одна мысль: сейчас явится тот, кого страшится вся Элида, и Змееносцу придётся сразиться со святозарами — теми, кого он когда-то считал семьёй.

Улем из последних сил старался успокоить Ликише, но тот уже не слышал его. Трогательный рассказ, выданный самим сарфином, испепелил всё человеческое, что оставалось в наследнике.

Раньше его боль была иной — физической. На тренировках он ломал кости, рвал кожу, не раз разбивал голову, бился до последнего, нещадно убивал врагов. Годами учился не поддаваться эмоциям и стремился сохранять ясный ум в любой ситуации. Но с сердцем бороться Ликише не привык.

Стойкий характер Ликише всегда удивлял не только Улема, но и самого Аморфа. Однако то, что происходило сейчас на его глазах, не шло ни в какое сравнение ни с чем на свете. Это было рождение бури. Падение последней преграды. И святозар, видевший многое, понимал — сейчас решается не просто судьба мальчика, а судьба всего мира.

— Шс-с-с-с-с-с-шс-с-с-шс-с-с! Я слышу её голос! Она зовёт на помощь! — среди шипящих, змеиных звуков прорвался человеческий, полный отчаяния голос Ликише.

Парня бросало во все стороны, будто невидимая сила играла с ним, как с тряпичной куклой. Он бился о землю, содрогался, пытаясь вырваться из невидимых тисков.

— Тёмные чертоги дворца… Она зовёт на помощь! Шс-шс-шс-с-с!

Вдалеке ещё продолжался праздник, звучала музыка и смех, но здесь, на этом укромном краю парка, царила могильная тишина. У выложенной кирпичом тропинки росли белоснежные, почти светящиеся цветы. Где-то вдалеке журчала вода фонтана. Воздух был напоён сладким ароматом молодых медовых деревьев, прославивших Мириду своими пряными яблоками. Это место казалось созданным для тихого счастья, но теперь полное безмолвие вокруг пророчило лишь беду. Казалось, сама природа затаила дыхание в предвкушении ужаса.

— Шс-с-с-шс-с-с-с-с-с-с-с… Я слышу её. — Ликише замер, прислушиваясь к голосу, слышимому лишь ему. Его лицо исказилось от муки. — Прекрати кричать! Немедленно закройся! Почему она так кричит?!

— Ликише, кто кричит? Кто это?! — настойчиво, почти умоляюще, повторял Улем, стараясь пробиться сквозь завесу безумия. — Назови её имя! Дай мне её имя! Имя!

Но Ликише уже не мог терпеть эти пытки. Он не мог вынести эти душераздирающие крики о помощи, которые разрывали его изнутри. Он не понимал, откуда исходит этот дикий, нечеловеческий рёв, но в самой глубине души он знал — это кричала его мать. Он слышал её первый плач, когда он был младенцем, а теперь — этот полный ужаса и боли голос.

Он старался заглушить нестерпимый крик, зажимая уши так сильно, что под ногтями выступила кровь, но всё было безрезультатно. Голоса становились только громче, настойчивее, пронзительнее.

Внезапно его силы иссякли. Он рухнул перед святозаром на колени, его тело содрогалось от рыданий.

— Улем, помоги ей! — воскликнул он, его голос сорвался в надрывном шепоте, полном немыслимой муки. Он схватил святозара за плащ, умоляюще глядя на него залитыми слезами глазами. — Помогите ей! Умоляю!

— Кому? Кому нужна помощь? — голос Улема дрожал, едва вынося происходящее. Его руки, сильные и привыкшие к мечу, теперь с трудом удерживали бьющегося в истерике Ликише. — Кто она? Имя! Назови мне имя!

Но ответа так и не последовало. Нечто другое заставило старого святозара застыть от ужаса. Внезапно всё перед глазами поплыло, закрутилось. Густой, сизый туман, пахнущий озоном и прелыми камнями, сгустился вокруг, заволакивая обоих в леденящую, абсолютно чёрную бездну. Из этой кромешной тьмы, словно из глубины колодца, доносился тот самый женский голос, терзающий Корсея. Улем готов был поклясться, что этот голос был ему знаком. Он слышал его… но где? И, главное, когда?

Внезапно густой туман расступился, словно разорванный занавес, являя ужасающую картину.

Сырая, промозглая камера. Воздух густой от запаха плесени, мочи и отчаяния. На гнилом полу, в ржавых цепях, сидела юная девушка. Ей вряд ли было больше семнадцати. Её одежда превратилась в лохмотья, сквозь которые проступали синяки и ссадины. Её лицо, бледное и исхудавшее, было искажено гримасой немого ужаса, а бездонные глаза, полные слёз, смотрели в никуда, но её губы беззвучно шептали одно и то же, снова и снова, мольбу, которая так и не была услышана:

«Помогите… Ради всего святого… помогите…»

Улем замер. Ледяная волна узнавания прокатилась по его спине. Он видел её. Много лет назад. Мельком, в толпе придворных, или в свите какой-нибудь знатной дамы… Это было так давно. Но он помнил этот взгляд — полный жизни и надежды, который теперь был уничтожен. Он вспомнил, как ее вели за руки через коридоры цитадели, как преступницу. Закованную в тяжедые цепи... И с животом!

И в этот миг он всё понял. Понял цену власти сарфина. Понял источник ярости Ликише. И понял, что тишина дворца хранила в себе такой ужас, перед которым меркли даже битвы с нечистью.

 

 Кровь засохла на некогда безупречном соттане, превратив священный герб в пародию — шестиконечная звезда с лучами-мечами теперь походила на рану. Эти символы должны были вести воинов света... но привели её сюда. В каменный мешок. К нему. Девушка дёрнулась, и жемчужное ожерелье на запястье брызнуло бледным светом — последний намёк на её принадлежность к ордену. Кулон-люпин качнулся, будто пытаясь вырасти сквозь железо... но магия цепей была сильнее. Они впивались в плоть, оставляя синие узоры, словно руки уже начали разлагаться. Тьма шевельнулась. Сначала огонёк. Один. Как уголь, выпавший из адского камина, а потом — тень, шире и чернее самой ночи. Коссей Гадесис. Его ухмылка расползалась по лицу, будто трещина по стеклу. Каждый стон девушки, каждый её вздох казались ему музыкой."А ведь твои святозары думали, что спасут мир..." — он прошествовал сквозь оцепеневших стражников, его плащ волочился по полу, как шкура содранного зверя. Пальцы с перстнями вцепились в прутья клетки.— Но мир — это я."

И началось.

 — Не приходи ко мне! — воскликнула узница, пытаясь укрыться от безжалостного тирана. — Прочь отсюда! Уйходи! Прочь отсюда!

Гадесис прижал ладонь к прутьям клетки, и металл застонал, как живой. Его голос струился медовой ядовитостью, каждое слово — укол в самое сердце:

 — Ты лжешь себе, милая. Я помню, как твои пальцы впивались в мои плечи... как ты шептала 'Гадес' не молитвой, а стоном...— Девушка плюнула. Слюна с кровью брызнула на его расшитый золотом тунику — Твой отец сдохнет в канаве, как пёс. А ты... ты будешь смотреть! Смотреть как мучаються посеняя надежда на...Ты же знаешь о чем я?! Я предлагал тебе трон! Будь ты моей женой — твой род процветал бы тысячу лет! Но ты выбрала этот... герб на тряпке.

 Он рванул цепь, и кулон-люпин разлетелся на осколки. Где-то в темноте заскрипел механизм. На потолке открылся люк, и оттуда медленно спустилось нечто — стеклянный шар с клубящимся внутри чёрным дымом.

— Это такая у тебя любовь? — голос, сорвавшийся с губ девушки, был низким и страшным, полным леденящего презрения. — Грязно взять беременную женщину? Запереть её, обречь на мучения?!

Ее слова повисли в тяжёлом воздухе, смешиваясь с беззвучными криками призрака. Внезапно из тумана, будто в ответ, прорвался другой голос — молодой, надменный, полный ярости и отрицания. Будто голос самого Аллеля:

— Ты лжешь! Ты не могла быть... — но голос оборвался, захлебнувшись собственной ложью.

— Ты чудовище!

.— Умоляй. Сейчас. И я остановлю эти мучения, остановлю казнь твоего отца!

Но девушка лишь прошептала: — Падальщик...Губитель душь!

— Но почему?

Темница содрогалась от их слов, будто стены впитывали яд каждого обвинения. Гадесис захохотал, и звук этот был похож на треск ломающихся костей.

 — Ты носила в себе дитя, как простая крестьянка! От кого? Где твой священный Офиус, когда твоё чрево распухало от греха? Язычники! Вы все язычники! Благо мы вовремя остановили эту ересь, но и этого мне хватило...

— Опоздали! Мы провели ритуал и все свершилось!

Девушка вдруг улыбнулась кровавой улыбкой.

— А ребёнок... не твой. Ты сделал это ради власти! Ты осквернил моё тело, но зачать так и не смог! Это не твоё дитя, а Его.

Тишина. Гадесис отпрянул, будто его ударили кинжалом.

— Врёшь...это дитя мой и...

— Этот дитя вырастит и станет бичом твоего мира! Ты поплатишься за свои грехи!

В её глазах горело нечто страшнее ненависти — торжество. Гадесис взревел. Цепи лопнули. Он схватил девушку за горло, но... На её шее проступили чешуйчатые узоры — знак Офиуса.

— Прикоснись ещё раз — и твоя душа сгорит ещё до смерти..., — сквозь боль прошептала она.

Гадесис обводил её фигуру взглядом, словно вытравливая каждое слово кислотой в её душе. Его голос капал ядом сладострастия, смешанного с горечью отверженности, протянул руку, коснулся её запястья, стирая грязные белила, обнажая живую кожу под ними — будто сдирал покровы с её лжи.

 — Ты отреклась от солнц Элл и Эрр... заменила их холодным светом чужих звёзд. Обелила себя, как труп, — но разве мёртвые стонут так сладко? Орден взял твою невинность, но выбросил тебя, как испорченную жертву. Где теперь твои святые? Где твой Офиус? Они видят — и молчат. Ты моя искусительница. как в раю... Так и в аду. Мы станем парой проклятых — королём и королевой грешников. Разве не прекрасно? Соглашайся, молю! —т Его губы коснулись её уха, шепча последние слова. — Твой новый храм — мои объятия. Твоя новая молитва — твой стон. А твой единственный бог... отныне я.

— Бывает так, что не все происходящее завист от тебя. Ты чист, весь в золоте, не можешь заставить меня быть твоей избранницей в грязных целях, а я связала свою судьбу с судьбаносным, и моя душа не запятнана грехом. Пусть твою дущу унесет колестница Безликой богини, а моя найдет утишения в Синих Водах.

 Слова узницы по-настоящему пугали Гадеса. Попасть в упряжку после смерти и нести на себе колесницу Безликой — удел истинных грешников. Пополнить ряд среди воров и убийц, обманщиков и врунов, которых погоняют ударами тысячи плетей, — самое страшное проклятие и страх любого, кто усомниться в справедливости богов. Гадес впился пальцами в прутья, его судорожная ухмылка обнажила зубы, будто клыки загнанного зверя.

— Любовь моя, ты пахнешь тюрьмой, а не жасмином, — шипел он. — Но я могу вернуть тебе всё: вмссон, ванны с лепестками, даже... твоих сестёр. Они ведь тоже тоскуют по тебе, правда?Его голос дрогнул на лживой ноте от чего она подняла на него глаза...Потускневшие от страданий, вдруг вспыхнули знакомым ему холодным огнём — тем самым, что когда-то сводил его с ума.

— Ты ошибся дважды, Во-первых сестры Данов не плачут. Они готовятся. А во-вторых...— она резко дёрнула головой, и кулон-люпин на её шее раскрылся.- Предавший кровь — своей кровью сгинет...

— Ах, ты...— обозлился коссей, он с яростью влетел в клеть хватая девушку за руки...

 Этого хватило, чтобы оба очевидца видения вняли суть увиденного. Калейдоскоп прошлого резко исчез, и перед глазами снова расстелился парк с дурманящим запахом мёда и пряностей, сменив удушливую сырость темницы.

Улем стоял, ошеломлённый, пытаясь перевести дух. Его ум лихорадочно работал. «Эта девушка! Я её помню! Это же пропавшая девушка из Дома Невест! Она из рода альхидского! И что она имела в виду, когда говорила о... беременности? Если предположить... Тогда выходит, он не сын Фрийи Диодон? Тогда это может значить, что Ликише — Змееносец по наследству и сарфин по праву! Он божественное дитя! Однако кто же второй?»

Мысли неслись вихрем, и Улем, как никогда, чувствовал, что близок к истине. Он обернулся к Ликише, в глазах которого всё ещё бушевала буря из боли, гнева и шока от увиденного.

Улем хотел задать пару… нет, много вопросов. «Во-первых, почему он никогда не говорил мне о своей способности видеть прошлое? Святозар не исключил, что его друг — медиум и разговаривает с мёртвыми! Ликише может призвать душу как свидетеля на суд! Если это так, то он... он единственный, кто остался в живых из рода Данов. Последний маг, способный призвать мёртвую душу из того света и потребовать ответ».

Мысль была одновременно пугающей и всесильной. «Бедняг-медиумов давно никто не видел. Да и мало кто решался об этом говорить, боясь неминуемой расправы даже среди своих, из-за страха перед разоблачением. А это значит...»

Улем посмотрел на Ликише с новым чувством — не только с жалостью, но и с трепетным уважением. «...что, став свидетелем самой ужасной тайны Мириды, Ликише обрёл не просто право на месть. Он обрёл право на справедливый суд! Святозары были обязаны...»

Он не договорил мысль, но его взгляд стал твёрым и решителым. Правила игры только что изменились. И Улем, старый воин и верный друг, понял свою новую роль в ней. Он должен был помочь Ликише не сорваться в пучину мести, а обратить эту страшную силу в оружие правды. Оружие, против которого будут бессильны все коварные планы сарфина.

 Глава 9

Пока гости радостно проводили время, танцевали, пели песни, смеялись, Ликише в спешке покинул пир. Он и его старый друг - святозар вышли на небольшую лужайку с переливающим золотистым цветом травы, а там по выложенному узору из черной гальки. Та самая секретная дверь в библиотеку, где Ликише когда-то прятался от всех нянек и других надзирателей,проявилась не сразу. Это была стена обросшая густым кустарником из мелких золотых ягод с самым терпким вкусом, потому к кустам никто и не подходил уже более десяти лет. Ликише стал перед стеной, стараясь сохранить спокойствие, добавил:"Расступись, открой мне свою тайну", после которых колючий кустарник, проросший вокруг стены, расступился, открыл портал в залитую желтым светом библиотеку. Один шаг и корсей снова очутился в открытом вестибюле, где он провел большее время чем где-либо.

 Как всегда, здесь было тепло и тихо. До боли знакомый аромат восковых свечей напомнили на давно прошедшие дни дикого одиночества. В закоулках памяти всегда хранился запах сырых углов, старой кожаной брошюры, воска вперемешку с сырыми коврами, гобеленами и резкой вони старых чернил.Ликише осмотрелся по сторонам: все, что он видел — осталось, так, словно он никогда и не покидал Мириду. Все тот же беспорядок, напомнил ему о прошлой жизни. Запыленные шкафы с фолиантами, портреты родственников и картины от любимой наложницы, его покойной бабушки, немного радовали. Громадные стопки запыленных книг стояли посреди комнат. Старинные гобелены пускали гнилой запах, всевозможные артефакты и древние статуи, привезённые из разрушенного Ириля, валялись, где придется.

 На втором этаже до сих пор стояла кушетка с подушкой и одним подсвечником. Прежде корсей здесь спал, и это было его любимое место для отдыха. Где на самом деле здесь он провел свое самое счастливое детство. Ему всегда нравилось возиться в древних вещичках повелителя. Ликише вспомнил как сам убирал здесь, наводил уют для себя. Ему ужасно не хотелось, чтобы кто-то узнал о его сокровенной тайне. Несмотря на высокое происхождение, он брал в руки тряпицу, метлу начинал мести мусор и до блеска натирать лестницы, выносил гобелены на свежий воздух, выбивал скопившуюся пыль с бабушкиной ручной шпалеры. Однако, глядя на то, как все было запущено, убирать, видно, здесь было некому.

 — Змеиным ядом несет еще как вошел в город,— в темном углу показался черный высокий худощавый силуэт.— Улем, друг мой, благодарю тебя за услугу. А теперь оставь нас, это семейные дела.

Из густых теней за колоннами медленно, почти призрачно, вышел сарфин. Оставшись наедине с этим высохшим, как жердь, на первый взгляд изможденным повелителем, корсей едва узнал в нем того исполина, которого когда-то боготворил.

Прежде это был сильный мужчина, крепкий, как сама гора Илион, которую не обойти и не сломить ни могучему ветру, ни проливному ливню. В далеком детстве маленькому корсею казалось, будто повелитель и есть земное божество, которому поклонялось не только белое войско, но и весь род альхидский. Всесокрушающий исполин в глазах ребенка, обладающий безудержной мощью, мог победить врагов, едва те подумали о предательстве, а его верные приспешники были тут как тут, чтобы исполнить любую волю.

Многое перетерпела Мирида за правление сарфина Аллеля. Высокий, с пронзительным взглядом мужчина, он правил с немалой жестокостью, приправленной холодным расчетом. Он видел всё, что творилось в его городе, а слухи лились к нему со всех сторон, как вода в бездонный колодец. За «лёгкие» доносы или обвинительные письма сарфин раздавал железный кругляш — пропуск на пять дней сытной кормёжки в общих кухнях или одно омовение в храме святозаров.

Охочих «очиститься» быстро перевалило за сотни человек, и величественный храм святого воинства превратился в подобие городской бани, где мылись грехи, которых не совершали, и приобреталась милость, которой не стоило доверять. Чистые и сытые бездельники, доносящие друг на друга, заполнили улицы, создавая видимость процветания и порядка. Оттого сарфина любили в народе и желали ему много лет жизни — ведь он давал хлеб и зрелища, пусть и ценою собственной чести.

Теперь же перед корсеем стояла лишь тень того великана — человек, изнуренный годами, властью и, возможно, грузом тех самых решений, что сохранили трон, но растлили душу.

— Пришло время поговорить. Смотрю, ты повзрослел.

Голос старого сарфина прозвучал как скрип заржавленных врат, от которого Ликише невольно содрогнулся.

— Ты красив и силен и преисполнен желаниями... Помню, когда я был твоего возраста, я тоже чего-то жаждал. Я страстно хотел быть им! Я хотел быть Змееносцем! — внезапно выкрикнул он, и его иссохшая рука с цепкими пальцами впилась в подлокотник кресла. — Сарфин Даорий часто рассказывал о нём. Он поведал нам о своих подвигах, когда я был ещё десятилетним юнцом. Я был пленён этой историей! Читал немыслимые сказания о наших предках, о легендарном Офиусе, от которого у мальчишки голова шла кругом! Меня манила эта сила. Мощь, что сокрыта в одном лишь человеке! Об этом можно только мечтать.

Ликише не ждал радушного приёма, потому был готов ко всему, но этот поток безумных откровений застал его врасплох. Старик говорил с жаром, которого его тело, казалось, уже не могло вмещать.

— Лютос... Корсей Лютос — единственный законнорожденный Асхаев-Данов, но, к сожалению, не маг. Как и мой сын. Оба от наложниц-любовниц. Обе не альхидского рода, потому им никогда не суждено было стать сарфинами, а их помёт никогда не сядет на трон Мириды. В этом суть нашего мироздания! Высшие силы сами решают, кто воссядет на трон. Ах, судьба меня наказала, лишая моих сыновей магии, а матерей моего рода — их детей. Это скорбное проклятие — хоронить младенцев-альхидов, видеть, как предают крохотное тельце всепожирающему огню... А ведь всё началось с того дня, когда родился ты! Хм, последний младенец-альхид... Не странно ли это? Святозары тут же доложили, что детей нашего рода… всех постигло проклятие Ириля. Сколько слёз было пролито... Крови альхидов хватило бы, чтобы заполнить улицы города, казалось, она могла залить весь глухой каньон. Женщины и их дети, мужья, семьи — гибли массово, добровольно шли на это, не боясь гнева Берегини. Потому превалиры и потребовали сохранить тебе жизнь. — Его голос стал шипящим, полным старой ярости. — Изимат и его брат Сихей, Вивея... пользовались моей терпимостью, добротой и любовью. Они пытались снять проклятие с помощью рождения Змееносца! В один день я узнал, что она вошла в общину поклонистов и стала избранной. Нечистый Дом Невест — жертвенник для этой длиннохвостой рептилии! Притон богомольных. Но самой ужасной новостью было то, что блудница из того дома носит в себе особенное дитя. Мне пришлось потрудиться, чтобы выманить старого Изимата вместе с нечестивой. Их жизни ничего не значили! Лукавый альхид был осведомлён о моих планах, потому отдал свою жизнь ради... своей дочери. Он стал для неё оберегом. Редкая магия — умерший становится живым щитом.

Изимат хотел отвоевать её, прислал целое войско подвижников под стены обители, но святозары не поддались провокациям. Они уговорили безумца отступить... ради других. Помню эту ночь, будто это произошло вчера: как истая жуть поселилась на улицах нашего города. На глазах людей змеи норовили попасть в обитель, прогрызали толстые стены, кусали святозаров! Новости о божественном сыне тут же породили множество слухов. Люди охотно подхватили весть о пришествии законного наследника. Знаком змея были исписаны стены, стяги, лица людей надели маски змеиной морды... Тварь, которую я когда-то победил... — прошептал он с ненавистью. — Оно вернулось. В моём собственном доме.

Аморф, — продолжил старик, и имя, сорвавшееся с его губ, прозвучало как стон, вынуждая Ликише окунуться в мрачную картину прошлого. — Он был мне самым… любимым братом и другом, в отличие от других братьев и сестер. Мы с детства были неразлучны — всего по годку разница. Везде и всюду он следовал за мною, мы доверяли друг другу как никто другой.

Глаза старого сарфина, казалось, на миг оттаяли, заглядывая в давно умолкшие коридоры памяти. Ликише сидел неподвижно, сглатывая каждое его слово.

— ...В годы нашей юности мы, оба амбициозные и решительные, взбирались на самую высокую башню крепости, оба сбегали в город, переодевались в рубище нищих и ходили просить милостыню на рынке работорговцев, чтобы потом на эти гроши купить местные сласти. Каждый вечер мы носились по узким улочкам родного Ириля вместе с местными ребятами, чтобы схватиться с мальчишками санодов. Так прошло наше детство.

По совершеннолетию Аморф стал задавать вопросы, которые пошли вразрез с моими ожиданиями от этого мира… и от него. Я страстно захотел, чтобы этого больше не было в моей жизни! Этот проклятый Змееносец! Эту ползучую тварь я тут же возненавидел. Он отобрал у меня моего брата. — Сарфин с ненавистью выдохнул, и его пальцы вцепились в ручки кресла. — ...Офиусу мы возводили храмы, приносили в жертву людей и животных, ублажали кровожадного красивыми рабынями. Я помню, как Даорий говорил нам о затмении, которое приходит на день Змеевика. Это и есть приход живого бога на землю, когда сарфин перевоплощался в огромного нага и устраивал настоящую вакханалию на улицах Ириля. Уже тогда я заметил, что Аморф потерял голову из-за этой твари. Я видел его безумные глаза, я знал, о чём он думает, как себя ведёт; я видел его насквозь.

Стараясь быть равнодушным ко всему, я повидал многое, тем не менее изо дня в день преступные мысли Аморфа не давали мне покоя, словно тот обезумел. Он был одержим маниакальной идеей завладеть змеем отца. Мы оба знали, что только сарфин имеет право быть Змееносцем и только сарфин несёт это бремя. Но у нас было много братьев и сестёр от наложниц и любовниц и его боготворимой супруги сарфина, которая снова понесла — кому достанется право носить змея? Я, как и Аморф, хотел этого как никогда! Моя корона! Мой город! Я вёл себя, словно сарфин. К шестнадцати годам у меня уже была своя свита, и они помогали мне убирать соперников…

Он замолк, и тень давнего ужаса легла на его лицо.

— Но когда это дошло до отца… Я как никогда был готов принять змея со всем почётом и даже устроил настоящий пир, но вместо проклятого духа явился Аморф. Я не смог убить брата раньше, за что и поплатился! Даория не стало, а Змееносец так и не показал себя. Отец оставил нам завет законов, наказал нам жить по ним… но кто возьмёт бремя правления?! Ведь остались только я… и Аморф. И ни одного наследника.

Весь орден святозаров ударился со мной в самое сердце ада — туда, где укрылся мой брат. В ту ночь я взял на себя чин аттарисиса, вошёл в их ряды как будущий правитель и взял на себя смелость назваться наследником. Я пытался остановить Аморфа! Но его гнев был сравним с мощью самого Змееносца. Ирильцы долго противостояли злу, жертвуя собой ради своего дома. Они боролись за свободу, но Аморф был не в себе — он жаждал лишь Ириль и корону сарфина. Я не мог иначе! Пожертвовал всем, чем можно! Святозары ринулись в самое пекло, но никто так и не добрался до Аморфа живым. Тогда я решился — если я не Змееносец, то регалии сарфина всё равно принадлежали мне, и только мне. Я должен нести бремя правления! Помню, как доспехи сарфина, что хранились в обители под присмотром столетних стариков-святозаров, вдруг исчезли. К сожалению, эти высокомерные старцы только и умели, что мудро мыслить, но в решающий момент я застал их… чуть ли не за стеной Ириля. Мудро, не правда ли? Их смерть была очень быстрой. Я даже сказал бы — сладкой, в отличие от смерти их братьев, павших на поле боя с невиданными тварями, что создал Аморф из тел местных жителей.

Это было нечто… нечто тошнотворное! Перекошенные и вывернутые тела, сплошная кровавая масса плоти и костей… Картины прошлого посещают мою голову по сей день. Не дают мне забыть. Улем в то время был совсем ещё юным и бился со мной плечом к плечу против целого легиона этих уродцев. Воистину, храбрейшие воины, что по сей день стоят во главе ордена… а теперь выбирают ордионариуса уже как десять лет. Ха! Я по праву называю их героями, ибо их смелость была поистине невероятной. Им пришлось броситься в самое пекло, что сотворил этот безумец!

И так… мы выиграли битву, не зная её истинной цены. Оставшиеся в живых — простые люди и маги, святозары и я — отправились искать место для новой жизни. Мелкое поселение Мирида на небольшой возвышенности стало прекрасным пристанищем для уцелевших альхидов. Полно золотолиственника, медовых деревьев, цветов, а главное — пресной воды… Но, к сожалению, проклятие Ириля настигло нас спустя год. Только потом мы поняли — наш мир гибнет. Сохнут медовые леса, поля медленно умирают, а плодородные земли обращаются в мёртвые дюны. Мы сбежали от одного ада… чтобы построить другой. И теперь я смотрю на тебя и вижу в тебе ту же жажду, что была в нас... у меня с Аморфом… ту же силу… и, возможно, ту же погибель.

— Но как Аморф оказался в камне? — Голос Ликише прозвучал приглушённо, но в нём дрожала жажда понять эту последнюю, решающую часть истории.

Старый сарфин издал звук, похожий на сухой треск.

— Я не лишался родного брата! Он всегда был со мною. В том самом камне. Октаэдр — наша древняя реликвия, что хранила душу Змееносца… пока не случилось это. Аморф — чудовищный убийца! Мне уж лучше его знать. Он поднялся против завета отца, против альхидов, пошёл против меня ради своих больных амбиций. И ничто его не останавливало. Ни я, ни его возлюбленная! Он и его подельники заполучили древние заклинания и использовали эти знания ради чего? Ради власти? Жалкое подобие нашего отца, Даория! Эта разрушительная сила стоила нам жизни нашего мира! Никого не осталось бы! Сверхцинизм больного на всю голову альхида! — Его дыхание стало прерывистым, свистящим. — Потому последнее заклинание хранилось у сарфина Даория в самом триптихе завета. А он… он убил своего отца, чтобы получить его… чтобы сотворить Эхо.

Сарфин закатил глаза, словно вновь видя тот ужас.

 — И что было дальше?

— Это был последний день Иивлика, — голос рассказчика дрогнул, — когда Элл и Эрр, а между ними Элида с её трилунной системой, выстроились в единую линию. Великое Триединство, которое бывает раз в тысячу лет. Луч Эхо стрелою пронзил небесные тела, связал их воедино. Совладать с такой магией не всякий сможет… потому бедному Аморфу не посчастливилось. Он пал, не выдержав мощи, и вместе с его падением вздрогнули горы. Ириль — великий город предков, высеченный в горном массиве, — пошёл трещинами. А из трещин хлынул свет. Зелёный, тягучий, как расплавленное стекло. Он накрыл всех. И тех, кто молился в храмах, и тех, кто прятался в подвалах. Именно тогда скалы Ириля наполнились

— Это вы сотворили эхо?!

По лицу старика скатилась единственная слеза, оставившая влажный след на иссохшей коже.

— Боль терзала моё сердце, разъедая его хуже кислоты, пока я смотрел на то, что осталось от Ириля. Чёрные руины торчали из земли, словно сломанные кости великана. Выжженное поле дымилось под низким небом, а в воздухе всё ещё витал густой, тошнотворный запах — смесь опалённого железа и зелёного стекла. Именно этот запах, застывший в скалах, до сих пор привлекает мародёров и безумцев. Ведь в каменных жилах Ириля до сих пор находят их — мёртвых ирильцев, утопленных в зелёном стекле. Мы зовём их „спящими“. И правда, кажутся спящими: женщины, прижавшие к груди детей, старики, сжимающие посохи, мужчины с оружием в руках. Но это страшный сон. Безжизненные тела, словно насекомые в янтаре, навсегда застыли в стеклянном плену, храня молчание о том дне, когда зеленая смерть пришла в Ириль.

— И?...

Он замолк, а потом прошептал с леденящим душу смешком:

— Но когда я увидел его… Его лицо было запечённым, как овощ на огне. Но он был ещё жив и стонал от боли. Помню, как он просил о помощи и я спас его. Пленил в тот краеугольный камень — октаэдр — и спрятал подальше от ненужных глаз. Всячески поддерживал, подпитывал магией, чтобы он мог залечить раны…

Вдруг его голос сорвался в истерический шёпот, полный паранойи.

— Но уже как десять лет назад октаэдр пропал! А я стал ощущать опасность… Его дыхание в затылок так и жжёт, как тот проклятый луч! Я, наверное, схожу с ума, когда чувствую его присутствие? Он был с тобой все эти годы? Скажи честно! Он здесь? С тобой?!— Сарфин вцепился взглядом в Ликише, его глаза расширились до предела. — Я вижу его тяжёлый отпечаток на тебе! Ты излучаешь его силу! Аморф решил мне отомстить! Через тебя!

За секунду правитель изменился в лице. Его черты, только что отмеченные печалью и безумием, исказились чистой, нечеловеческой яростью. Он резко вскочил на ноги, с грохотом раскидывая в стороны тяжелую дубовую мебель, словно она была из перьев. Казалось, его иссохшее тело обрело невиданную мощь. Он взлетел вверх и с невероятной, хищной жадностью бросился на корсея, растопырив в стороны худые, костлявые пальцы с длинными, острыми как бритва ногтями.

Ликише едва успел отскочить назад, но когти старого сарфина впились в его кафтан, с лёгким шелковым треском изодрав дорогую ткань и пустив первую кровь по коже. Боль, острая и жгучая, пронзила его.

— Знаешь, зачем он хотел создать Эхо?! — просипел Аллель, и его дыхание пахло пылью и тленом.

К счастью, рефлекс отточенные годами скитаний и тренировок, сработали быстрее мысли. Корсей инстинктивно щёлкнул пальцами, выкрикивая гортанное заклятие замедления. Воздух вокруг сарфина сгустился, стал вязким, как мёд. Аллель повис в прыжке прямо над головой Ликише, его движение растянулось до мучительной, почти остановившейся немоты. В этом неестественном замирании его тело казалось ещё более чудовищным. Сухое, с выпирающими костями, оно напоминало гигантского, хищного насекомого, застывшего в момент атаки — с длинными, отощавшими лапками вместо рук и ног, с десятком мелких, острых жал вместо пальцев. Ликише содрогнулся от отвращения и ужаса. Он не планировал биться с правителем, да и Аморф предупреждал его — святозары примчатся по первому же зову сарфина.

 И он был прав.

 Заклятие, купленное у бродячего колдуна за немалое золото, не было рассчитано на такую мощь. Спустя пару секунд пространство вокруг Аллеля дрогнуло, затрещало, как тонкий лёд. Стеклянная пелена заклятья разбилась на тысячи острых осколков, которые, повинуясь воле сарфина, не упали на пол, а обернулись вокруг Ликише, впиваясь в кожу и одежду, сковывая движения.

И тогда Аллель, освобождённый, с глухим рычанием продолжил своё скверное дело, падая на корсея всей тяжестью своего одержимого тела. Безумное желание обладать змеем всецело изменило правителя, вывернув его сущность наизнанку. Врасплох сарфин застал Ликише, когда из его боков, с хрустом костей и надрывом ткани, выросли ещё две пары костлявых, серых рук. Теперь он стал похож на гигантского шестилапого таракана, движущегося с противоестественной, пугающей скоростью.

Он то прыгал из угла в угол, отталкиваясь всеми конечностями, то стремительно полз по стенам библиотеки, взбираясь на второй этаж под самым потолком, чтобы тут же атаковать ненавистного внука теми самыми книгами, которыми маленький Ликише когда-то дорожил. Корсей едва успевал увертываться от летящих в него тяжёлых фолиантов. Он отбивался от целой серии учебников Бидонье — «Основы сочинения драматургов», и скучных трактатов по скоритам — науке о подземных насекомых. Пригнувшись, он укрылся за шаткой стопкой книг и неожиданно нанёс ответный удар — сферический импульс сжатого воздуха, сорвавший Аллеля с лестницы. Старик с грохотом рухнул на пол.

Используя свободную секунду, Ликише быстро сосредоточился на защите. На скорую руку он сочинил заклинание-барьер, способное оградить его от безумца. Но прошла лишь секунда, как тронутый умом старик снова попытался добраться до Ликише, приготовившись к новому прыжку.

Внезапно все книги, свитки, пожелтевшие листки в библиотеке сорвались с полок и взвились в воздух. Они закрутились в безумный, ревущий вихрь вокруг нападавшего, а затем собрались в гигантскую, пульсирующую спираль, приняв едва уловимый, но чудовищный образ огромной змеи. Бумажная чешуя зашелестела, слепые глаза из корешков уставились на Ликише, и змей из знаний и памяти приготовился к удару.

— Ты хотел змея? Так получи его! — воскликнул Ликише, запуская череду тяжелых фолиантов прямо в правителя.

Книги, словно послушные снаряды, полетели в Аллеля, сбивая его с ног и заваливая грудой бумаги и кожи. Но старик, словно одержимый, пробился сквозь эту груду, выполз на коленях и простёр к внуку дрожащие руки.

— Стой! Стой! — его голос был поломанным, умоляющим.

— Угомонился? — сквозь зубы прошипел Ликише, тяжело дыша, жадно глотая воздух. — Этого ты хотел? Змея? Всё из-за змея? Ты отказался от меня из-за него? Выбросил родного внука за ворота из-за змея?! Редкие нападения на Ириль — тоже из-за змея? Людей довёл до мора, пролил реки крови альхидов! Уничтожил Дом Невест! Нет, ты больше не сарфин. Ты даже не альхид.

— Мне необходимо было действовать! — закричал старик, и в его глазах мелькнуло оправдание. — Иначе Змееносцем стал бы Аморф!

— Аморф не был Змееносцем! Ты знал об этом! Но тебе было мало! Ты всё равно разрушил Ириль, и теперь в твоём грехе тонет Мирида! Никто из вас не стал Змееносцем! Никто! Это была моя судьба! А что было предназначено тебе? Может, быть прислужником сарфина, но никак не вершителем судеб Элиды!

— Но ты обязан мне жизнью! — внезапно выдохнул Аллель, и в его голосе зазвучала тёмная, удушающая благодарность. — Если бы не я, ты бы принял судьбу той беспутницы, что тебя породила! Я спас тебя, заперев обречённую в самые тёмные чертоги дворца, упиваясь её проклятиями в мою сторону! То же самое я хотел повторить с тобой, когда ты получил этого червя! Однако я твой милостивец — дважды даровал тебе жизнь! Ты обязан мне!

«Я спас тебя, заперев обречённую в самые тёмные чертоги дворца, упиваясь её...»

Слова эхом прокатились по библиотеке, будто сами стены, пропитанные болью и предательством, повторили их оглушительным ревом. Это был не просто звук — это был крик всех жертв Аллеля, всех загубленных душ, всех проклятий, что витали в этих стенах. Воздух стал густым и удушающим, тяжелым от признания, которое переворачивало всё с ног на голову. Ликише почувствовал, как земля уходит из-под ног, не от магии, а от осознания чудовищной правды. Не думая больше ни о чём, кроме как о бегстве из этого места, пропитанного безумием и болью, он резко развернулся и бросился прочь из библиотеки, оставляя за спиной обезумевшего правителя и груз страшных откровений, которые навсегда изменили его мир.

 Опасаясь натворить непоправимое — свернуть тощую шею, на которой болталась безрассудная голова правителя, — Ликише едва помнил, как убрался из того проклятого места, где правда оказалась горше всякой лжи. Ему, как никогда, захотелось отомстить всем за свои обиды. Спалить дотла всё, что его окружало. Как никогда, ему захотелось повторить историю Аморфа — сделать так, чтобы весь мир познал горечь его сердца.

«Этого не может быть! Это ложь! Злокозненное враньё, вымышленное, чтобы снова отделаться от "второго"! За подобные кощунства святозары должны были казнить правителя! Вынести это дело на суд… Но всё, что случилось, — никому не было дела до одинокой женщины в тёмных чертогах дворца! Значит, я незаконнорожденный. Я не корсей. Я — ничто! Я проклинаю эту семью! Проклинаю эту кровь!»

Ликише шагал по медовой лужайке, но не чувствовал под ногами мягкой травы, не вдыхал сладкого воздуха. Его терзала иная, нещадная боль — боль от правды, что впилась под кожу заразой. Мысли, словно беспокойные тени павших, рвали его душу изнутри, и каждый клочок, который они отрывали, отзывался в груди ледяной пустотой. Он был здесь, в цветущем раю, но чувствовал себя так, будто всё ещё стоял на пепелище Ириля.

Теперь всё стало более чем ясно. Теперь он понял, почему его с такой брезгливостью отталкивали, почему клеймили порождением тьмы, оставляя на спине кровавые полосы хлыстом. Бедный парень, сколько лет он считал, что дело в Лютосе, в старшем брате, в обычной дворцовой ревности... Но тайна его рождения была сокрыта в таких тёмных чертогах прошлого, о которых он даже не смел подозревать.

Ликише остановился посреди лужайки и поднял ладони к глазам. Руки, на которые он столько раз смотрел с недоумением изгоя, теперь виделись ему иначе. В них текла не просто кровь — в них текла кровь обмана, замешанная на предательстве и безумии, кровь, что пропитала руины Ириля.

И впервые за долгие годы он почувствовал не горечь изгнания, не боль унижения, а странное, пугающее спокойствие. Он не изгой. Он — оружие. Холодное, выкованное чужими грехами, заряженное чужой виной. И это оружие, сжатое в кулак, уже знало, в кого выстрелит.

«Незаконнорожденный».

Слово, которое было проклятием, вдруг стало оправданием.

Оно выжигало изнутри, будто кто-то приложил раскалённое железо прямо к гортани. А следом нахлынул калейдоскоп видений — женщина, сидящая на сыром полу в ржавых цепях, — и это сводило с ума. Каждая клетка его тела кричала, разрывалась между ужасом и жаждой мести.

Корсей яростным, почти неосознанным движением сорвал с себя разорванный наряд, швырнув его под ноги. Обнажённая грудь, иссечённая свежими кровавыми полосами от когтей правителя, тяжело вздымалась.

— Ликише! — встревоженный голос святозара резанул по напряжённой тишине. — Что с тобой?! Что случилось?!

Парень не обернулся. Плечи ходуном ходили, голова склонилась, словно шея больше не держала её веса. А когда он заговорил, святозар отшатнулся — из горла Ликише вырвался незнакомый, низкий голос, сочащийся хриплой, змеиной шипящей нотой, будто внутри него поселилось нечто древнее и ядовитое.

— Я нашёл её, — со змеиным шипением ответил он. — У-би-рай-те-есь… все… вон! — слова выходили прерывисто, с противным свистом. Его челюсть двигалась странно, а изо рта на мгновение мелькнул раздвоенный язык, бледный и быстрый, как молния. — Не… по-од-хо-ди… ко мне!

Он медленно повернулся к святозару. Его глаза, обычно человеческие, теперь были сужены в вертикальные зрачки, полые и блестящие, как у рептилии. В них не было ничего от прежнего Ликише — лишь холодная, древняя ярость и обещание боли. Воздух вокруг него заколебался, наполнившись запахом  серы.

— Ликише, мальчик мой, — голос Улема дрожал, но в нём не было страха, лишь отчаянная попытка достучаться. — Скажи, дай мне помочь тебе. Кто с тобой это сделал?

Но он уже видел. Охваченный дикой яростью, Ликише преображался на глазах. Его кожа покрылась тёмными, переливающимися чешуйками. Татуировки на его теле в виде древних иероглифов пришли в движение — они стали вращаться по оси, а затем поползли, меняя своё местоположение, слагаясь в новые, зловещие слова и целые предложения на забытом языке. В воздухе запахло серой и озоном, тяжёлым и удушающим. Прикрыв рукой нос, святозар не отступал. Жуткий, шипящий голос корсея вгонял его в ледяной ужас. Пугала одна мысль: сейчас явится тот, кого страшится вся Элида, и Змееносцу придётся сразиться со святозарами.

Улем из последних сил старался успокоить Ликише, но тот уже не слышал его. Трогательный рассказ, выданный самим сарфином, испепелил всё человеческое, что оставалось в наследнике. Стойкий характер Ликише всегда удивлял не только Улема, но и самого Аморфа. Однако то, что происходило сейчас на его глазах, не шло ни в какое сравнение ни с чем на свете. Это было рождение бури. Падение последней преграды и святозар, видевший многое, понимал — сейчас решается не просто судьба корсея.

— Шс-с-с-с-с-с-шс-с-с-шс-с-с! Я слышу её голос! Она зовёт на помощь! — среди шипящих, змеиных звуков прорвался человеческий, полный отчаяния голос Ликише.

Парня бросало во все стороны, будто невидимая сила играла с ним, как с тряпичной куклой. Он бился о землю, содрогался, пытаясь вырваться из невидимых тисков.

— Тёмные чертоги дворца… Она зовёт на помощь! Шс-шс-шс-с-с!

Вдалеке ещё продолжался праздник, звучала музыка и смех, но здесь, на этом укромном краю парка, царила могильная тишина. У выложенной кирпичом тропинки росли белоснежные, почти светящиеся цветы. Где-то вдалеке журчала вода фонтана. Воздух был напоён сладким ароматом молодых медовых деревьев, прославивших Мириду своими пряными яблоками. Это место казалось созданным для тихого счастья, но теперь полное безмолвие вокруг пророчило лишь беду. Казалось, сама природа затаила дыхание в предвкушении ужаса.

— Шс-с-с-шс-с-с-с-с-с-с-с… Я слышу её. — Ликише замер, прислушиваясь к голосу, слышимому лишь ему. Его лицо исказилось от муки. — Прекрати кричать! Немедленно закройся! Почему она так кричит?!

— Ликише, кто кричит? Кто это?! — настойчиво, почти умоляюще, повторял Улем, стараясь пробиться сквозь завесу безумия. — Назови её имя! Дай мне её имя! Имя!

Но Ликише уже не мог терпеть эти пытки. Он не мог вынести эти душераздирающие крики о помощи, которые разрывали его изнутри. Он не понимал, откуда исходит этот дикий, нечеловеческий рёв, но в самой глубине души он знал — это кричала его мать.

Он старался заглушить нестерпимый крик, зажимая уши так сильно, что под ногтями выступила кровь, но всё было безрезультатно. Голоса становились только громче, настойчивее, пронзительнее. Внезапно его силы иссякли. Он рухнул перед святозаром на колени, его тело содрогалось от рыданий.

— Улем, помоги ей! — воскликнул он, его голос сорвался в надрывном шепоте, полном немыслимой муки. Он схватил святозара за плащ, умоляюще глядя на него залитыми слезами глазами. — Помогите ей! Умоляю!

— Кому? Кому нужна помощь? — голос Улема дрожал, едва вынося происходящее. Его руки, сильные и привыкшие к мечу, теперь с трудом удерживали бьющегося в истерике Ликише. — Кто она? Имя! Назови мне имя!

Но ответа так и не последовало. Нечто другое заставило старого святозара застыть от ужаса. Внезапно всё перед глазами поплыло, закрутилось. Густой, сизый туман, пахнущий озоном и прелыми камнями, сгустился вокруг, заволакивая обоих в леденящую, абсолютно чёрную бездну. Из этой кромешной тьмы, словно из глубины колодца, доносился тот самый женский голос, терзающий корсея. Улем готов был поклясться, что этот голос был ему знаком. Он слышал его… но где? И, главное, когда?

Внезапно густой туман расступился, словно разорванный занавес, являя ужасающую картину.

Сырая, промозглая камера. Воздух густой от запаха плесени, мочи и отчаяния. На гнилом полу, в ржавых цепях, сидела юная девушка. Ей вряд ли было больше семнадцати. Её одежда превратилась в лохмотья, сквозь которые проступали синяки и ссадины. Её лицо, бледное и исхудавшее, было искажено гримасой немого ужаса, а бездонные глаза, полные слёз, смотрели в никуда, но её губы беззвучно шептали одно и то же, снова и снова, мольбу, которая так и не была услышана:

«Помогите… Ради всего святого… помогите…»

Улем замер. Ледяная волна узнавания прокатилась по его спине. Он видел её. Много лет назад. Мельком, в толпе придворных, или в свите какой-нибудь знатной дамы… Это было так давно, что точно сказать невозможно. Но он помнил этот взгляд — полный жизни и надежды, который теперь был уничтожен. Он вспомнил, как ее вели за руки через коридоры цитадели, как преступницу. Закованную в тяжелые цепи... И с животом! И в этот миг он всё понял. Понял цену власти сарфина. Понял источник ярости Ликише. И понял, что тишина дворца хранила в себе такой ужас, перед которым меркли даже битвы с нечистью.

 Кровь засохла на некогда безупречном соттане, превратив священный герб в грех — шестиконечная звезда с лучами-мечами теперь походила на рану. Эти символы должны были вести воинов света... но привели её сюда. В каменный мешок... к нему. Девушка дёрнулась, и жемчужное ожерелье на запястье брызнуло бледным светом — последний намёк на её принадлежность к ордену. Кулон-люпин качнулся, будто пытаясь вырасти сквозь железо... но магия цепей была сильнее. Они впивались в плоть, оставляя синие узоры, словно руки уже начали разлагаться. Тьма шевельнулась. Сначала огонёк. Один. Как уголь, выпавший из адского камина, а потом — тень, шире и чернее самой ночи. Коссей Гадесис. Его ухмылка расползалась по лицу, будто трещина по стеклу. Каждый стон девушки, каждый её вздох казались ему музыкой, а он стоял и смотрел, наслаждался:

"А ведь твои святозары думали, что спасут мир..." — он прошествовал сквозь оцепеневших стражников темницы, его плащ волочился по полу, как шкура содранного зверя. Пальцы с перстнями вцепились в прутья клетки.— Но мир — это я."

И началось.

 — Не приходи ко мне! — воскликнула узница, пытаясь укрыться от безжалостного тирана. — Прочь отсюда! Уходи! Прочь отсюда!

Гадесис прижал ладонь к прутьям клетки, и металл застонал, как живой. Его голос струился медовой ядовитостью, каждое слово как укол в самое сердце:

 — Ты лжешь себе, милая, а я ведь помню, как твои пальцы впивались в мои плечи... как ты шептала 'Гадесис' не молитвой, а стоном...— Девушка плюнула. Слюна с кровью брызнула на его расшитый тяжелый плюс — О, милая, твой отец сдохнет в канаве, как пёс. А ты... ты будешь смотреть! Смотреть как мучаются последняя надежда на...Ты же знаешь о чем я?! Я говорил тебе, говорил! И сейчас скажу, будь ты моей! Твой род процветал бы еще тысячу лет! Но ты выбрала этот... герб на белой тряпке.

 Он дотянулся до нее, коснулся ее шеи и рванул цепь, и кулон-люпин разлетелся на осколки. Где-то в темноте заскрипел механизм. На потолке открылся люк, и оттуда медленно спустилось нечто — стеклянный шар с клубящимся внутри чёрным дымом.

— Это такая у тебя любовь?

Голос, сорвавшийся с губ женщины, был низким и страшным — таким, каким говорят только те, кому уже нечего терять. Леденящее презрение сочилось из каждого слова, застывая инеем на стенах темницы.

— Грязно взять беременную женщину? Запереть её в этом каменном мешке, обречь на мучения?!

Гадесис дёрнулся, словно от пощёчины.

— Ты лжёшь! Ты не могла быть... — голос его оборвался, захлебнувшись собственной ложью, которую даже он сам больше не мог переварить.

— Ты чудовище! — выплюнула она, и слово это упало между ними тяжёлым, ржавым звоном.

Гадесис шагнул ближе. Глаза его горели безумным огнём, пальцы сжались в кулаки.

— Умоляй. Сейчас же! — голос его сорвался на визг. — И я остановлю эти мучения, остановлю казнь твоего отца! Говори же, женщина!

Пленница подняла голову. В полумраке блеснули глаза — сухие, горящие ненавистью.

— Падальщик... — прошептала она. — Губитель душ...

— Но почему? — выдохнул Гадесис, и в этом вопросе вдруг прозвучала почти детская растерянность. — Почему ты не хочешь жить?

 — Ты носила в себе дитя, как простая рабыня! От кого? Где твой священный Офиус, когда твоё чрево распухало от греха? Язычники! Вы все язычники! Благо мы вовремя остановили эту ересь, но и этого мне хватило...

— Опоздали! Мы провели ритуал и все свершилось!

Девушка вдруг улыбнулась кровавой улыбкой.

— А ребёнок... не твой. Ты сделал это ради власти! Ты осквернил моё тело, но зачать так и не смог! Это не твоё дитя, а Его.

Тишина. Гадесис отпрянул, будто его ударили кинжалом.

— Врёшь...это дитя моё и...

— ... этот дитя вырастит и станет бичом твоего мира! Ты поплатишься за свои грехи!

В её глазах горело нечто страшнее ненависти — торжество. Гадесис взревел — дико, по-звериному. Руки сами рванули дверь клетки, и он влетел внутрь, намереваясь сомкнуть пальцы на её горле, задушить этот ненавистный огонь в глазах... Но пальцы наткнулись на нечто иное. На её шее, там, где должна была пульсировать беззащитная кожа, проступили чешуйчатые узоры. Они вспыхнули в полумраке тусклым, древним серебром — знак Офиуса, метка самого Змееносца.

Гадесис замер, пальцы дрогнули, но не разжались.

— Прикоснись ещё раз, — сквозь боль, но с той же ледяной торжественностью прошептала она, — и твоя душа сгорит ещё до смерти, Гадесис. Ты будешь гореть заживо, пока тело ещё дышит.

Он не отпустил. Но и сжать сильнее не посмел. Вместо этого взгляд его пополз по её лицу, по шее, по рукам — медленно, тягуче, словно он вытравливал каждую чёрточку кислотой, вплавлял в свою память, чтобы потом, когда-нибудь, использовать против неё. Голос его, когда он заговорил, капал ядом — сладострастным, вязким, смешанным с горечью отверженности, с обидой уязвлённого самца.

— Думаешь, твой змей тебя спасёт? — прошипел он, протягивая свободную руку к её запястью. Пальцы коснулись грязных белил, которыми она, видимо, пыталась скрыть свою природу, и одним движением стёрли их, обнажая живую, тёплую, беззащитную кожу.

Это было похоже на то, как сдирают покровы с лжи. Как сдирают кожу с ещё живого — медленно, с наслаждением, предвкушая криками. Губы Гадесиса коснулись её уха — горячие, влажные, шепчущие слова, которые должны были стать последним гвоздём в крышку её гроба.

— Ты отреклась от Элла и Эрра... заменила их холодным светом чужих звёзд. Обелила себя, как труп, — но разве мёртвые стонут так сладко? Орден взял твою невинность, но выбросил тебя, как испорченную жертву. Где теперь твои святые? Где твой Офиус? Они видят — и молчат. Ты моя искусительница. Как в раю... так и в аду. Мы станем парой проклятых — королём и королевой грешников. Разве не прекрасно? Соглашайся, молю! Твой новый храм — мои объятия. Твоя новая молитва — твой стон. А твой единственный бог... отныне я.

Тишина. Тяжёлая, липкая, как смола.

— Бывает так... — она сглотнула, собирая силы, — что не всё происходящее зависит от тебя. Ты чист, Гадесис. Весь в виссоне и плюсе. Снаружи — белее снега. Но внутри... — она покачала головой, и на губах её мелькнуло подобие усмешки, — внутри ты весь в грязи. В грязи, которую не смыть никакими молитвами.

Она перевела взгляд куда-то сквозь него, сквозь стены темницы — туда, где, может быть, видела Синие Воды, о которых говорила.

-- Что?!

— Пусть твою душу унесёт колесница Безликой богини, — голос её окреп, в нём зазвучала та самая торжественность, что так пугала Гадесиса. — А моя... моя найдёт утешение в Синих Водах.

 Слова узницы по-настоящему пугали Гадеса. Попасть в упряжку после смерти и нести на себе колесницу Безликой — удел истинных грешников. Пополнить ряд среди воров и убийц, обманщиков и врунов, которых погоняют ударами тысячи плетей, — самое страшное проклятие и страх любого, кто усомниться в справедливости богов. Гадес впился пальцами в ее плечи, его судорожная ухмылка обнажила зубы, будто клыки загнанного зверя.

— Любовь моя, ты пахнешь тюрьмой, а не жасмином, — шипел он. — Но я могу вернуть тебе всё: виссон, ванны с лепестками, даже... твоих сестёр. Они ведь тоже тоскуют по тебе, правда? Его голос дрогнул на лживой ноте от чего она подняла на него глаза...Потускневшие от страданий, вдруг вспыхнули знакомым ему холодным огнём — тем самым, что когда-то сводил его с ума.

— Ты ошибся дважды, во-первых сестры Данов не плачут. Они готовятся к последней молитве! А во-вторых...— она резко дёрнула головой.- Предавший кровь — своей кровью сгинет...

— Ах, ты...— обозлился коссей, он с яростью толкнул женщину на пол...

 Этого хватило, чтобы оба очевидца видения вняли суть увиденного. Калейдоскоп прошлого резко исчез, и перед глазами снова расстелился парк с дурманящим запахом мёда и пряностей, сменив удушливую сырость темницы.

Улем стоял, ошеломлённый, пытаясь перевести дух. Его ум лихорадочно работал. «Эта девушка! Я её помню! Это же пропавшая девушка из Дома Невест! Она из рода альхидского! И что она имела в виду, когда говорила о... беременности? Если предположить... Тогда выходит, он не сын Фрийи Диодон? Тогда это может значить, что Ликише — Змееносец по наследству и сарфин по праву! Он божественное дитя!?»

Мысли неслись вихрем, и Улем, как никогда, чувствовал, что близок к истине. Он обернулся к Ликише, в глазах которого всё ещё бушевала буря из боли, гнева и шока от увиденного. Он хотел задать пару вопросов... нет, много вопросов. Святозар не исключил, что его друг — медиум и разговаривает с мёртвыми! Ликише может призвать душу как свидетеля на суд! Если это так, то он... он единственный, кто остался в живых из рода Данов. Последний маг, способный призвать мёртвую душу из того света и потребовать ответ.

Мысль была одновременно пугающей и всесильной. «Бедняг-медиумов давно никто не видел. Да и мало кто решался об этом говорить, боясь неминуемой расправы даже среди своих, из-за страха перед разоблачением. А это значит...»

Улем посмотрел на Ликише с новым чувством — не только с жалостью, но и с трепетным уважением. «...что, став свидетелем самой ужасной тайны Мириды, Ликише обрёл не просто право на месть, а на справедливый суд! Святозары были обязаны...»

А пока Улем застыл в своих мыслях, внезапно, подобно живым канатам, из-под земли вырвались толстые, покрытые землёй корни ближайших деревьев. Они с хрустом обвили святозара, туго скрутили его тело и, словно праща, отшвырнули далеко в сторону, прочь от эпицентра надвигающегося кошмара. В тот же миг оглушительный рёв, не принадлежащий ни одному известному зверю, потряс воздух, заглушив музыку и смех с пира. Поднялся шквальный ветер, яростный и холодный, он разом потушил огни в ночниках, уличных фонарях и факелах, погрузив весь дворец в кромешную тьму. И тогда из этой чёрной пучины, на высоте в сотни метров, возникло оно. Огромная, как скала, голова змеиного демона со светящимися серповидными зрачками, пылающими холодным ядовитым огнём. Длинная, до жути зубастая пасть растянулась в немом рыке, извергая слюну и пламя. Чешуйчатое тело, бесконечное и могучее, извивалось в небе, отбрасывая ужасающую тень на землю. Существо быстрым, молниеносным движением рвануло в сторону пира, его раскрытая пасть была готова поглотить всех, кто попадётся.

 Вот он!

 То самое божество, что внушало немалый трепет перед родом альхидов. Живое воплощение семейного проклятия, преследующее Асхаев-Данов со времён падения Ириля. Такая ненависть зародилась с той самой поры, когда брат пошёл на брата ради власти, оба сотворили глобальные катаклизмы, а всесильный бог так и не пришёл. И вот уже больше полувека, с тех пор как умер последний Змееносец -- сарфин Даорий, мир Элиды медленно погибал. В отдельных местах бушевали смертельные песчаные бури, погребая целые города. Нашествия смертоносных насекомых выкашивали всю живую растительность. И теперь, когда новый Змееносец явил миру свою силу, люди не ощутили радости — лишь  животный ужас. Они видели не спасителя, а ещё одно бедствие, обрушившееся на их и без того хрупкие жизни.

10 глава
Алая полоса на горизонте, словно кровавый шрам, рассекала тьму. Эрр, холодное синее светило, медленно поднимался, отбрасывая призрачные тени на улицы города. Наступало время Иивлика — период, когда границы между мирами истончались, а древние пророчества становились опасной реальностью. Накша-и-Джахан —«Образ Мира» , тронный зал под золотым куполом, где свет преломлялся через хрустальные призмы, создавая эффект парящего в воздухе правителя, теперь напоминал запертую гробницу. Левые покои третьего этажа, где когда-то обитал Ликише, были запечатаны словно склеп. Слуги передвигались по коридорам, как призраки, шепотом передавая приказы и боязливо озираясь. Святозары в своих белых соттанах стояли на каждом углу, их глаза, лишенные милосердия, выискивали малейший признак неповиновения. Но настоящий ужас царил на улицах. Городская стража, набранная из бывших преступников — воров, убийц и падших магов — теперь "охраняла порядок". Они рыскали по домам, вытаскивали людей на улицы, требуя молчания о том, что видели или слышали. "Ни слова о корсее-маге!" — их клич эхом разносился по переулкам. "Мирида больше не верит в эти сказки!" — кричали оборотни- перевертыши, срывая с домов старые обереги, но в темноте, там, куда не доходили факелы стражников, шептались другие слова: "Он вернулся..." "Ликише идет... И принесет с собой рассвет..."

Королева Орития и король Даман шли по коридору в немом сопровождении Фрии. Тишина стояла такая густая, что даже факелы, казалось, горели беззвучно — боялись нарушить безмолвие. Коридор тянулся тоннелем к северным покоям гостей. Сюда не проникали ни Эрр, ни тем более Элл — только тьма, только холод и тишина. Привратник застыл у дверей. Высокий, как великан, — два метра роста. Спина — широкая, как дверь амбара, вся в шрамах: следы цепей, кнутов, забытых войн. Лицо его хранило память о победах, за которые не носили наград. Когда-то его звали Гором. Много-много лет он честно служил своему повелителю. И сейчас, будто прочитав мысли короля, сделал всё как надо.

Дверь с грохотом закрылась.

Пальцы Оритии сжались в кулаки. Губы побелели от сдерживаемой ярости. Она стояла перед закрытой дверью и едва могла вынести этот позор.

— "Как... смеет эти северные су...?" — прошипела она про себя, ощущая, как горячая волна унижения поднимается к щекам.— "Пусть их боги сожрут их гордость!" — прошипела она, уже строя планы в голове.

За спиной перешептывалась её свита — боязливо, как мыши у ног спящего льва, смотрели на тяжелые двери, что напоминали на таинственный вход ледяную пещеру, несмотря на пышные ковры и жаровни. Даман, король севера, молча снял с себя мех, бросив его на пол — жест, полный презрения к миридскому гостеприимству. Орития же стояла у окна, её пальцы впились в подоконник, будто она видела что-то в ночи... что-то, заставившее её отвернуться от Фрийи так резко...

 Фрийя все еще стояла у закрытых дверей, выдумывала план мести варварке, однако внезапно коварные мысли госпожи перебила одна из малозаметных служанок. Девушка принесла новость от чего Фрийя тут же воспрянула духом, сбросив весь негатив, и привычное боевое настроение снова вернулось к женщине. Она резко обернулась назад и скорым шагом пустилась по темному коридору, громко стуча каблучками.

 На этот раз Фрийя была предельно осторожной. Оглядываясь по сторонам, она скрылась за пролетной лестницей для прислуги. Выйдя в прачечную, женщина убедилась в своей безопасности и двинулась вперед. При виде госпожи прачек тут же и след простыл. Сырое помещение, где все кругом кипело и стиралось где куча входов и выходов, но сама госпожа направлялась в сторону свободного угла где ее ждал особый гость. Оставив молоденьких служанок позади себя, она резво махнула к незнакомцу. Скрытый от посторонних глаз тайный визитер, видимо, имел какую-то новость для правительницы. Он медленно вышел из тени, пытаясь утаить недоброе лицо под широкими полями старой шляпы, неторопливо достал из своего кожаного мешочка небольшой сверток, с опаской оглядываясь по сторонам, а затем поспешно вернулся в тень.

— Чем это воняет? — недовольно спросила Фрийя, принимая посылку из рук таинственного гостя.

— Я не знаю, что это может быть, но оно очень скользкое и очень жирное. Местами имеет неприятный запах,- предупредил Фрийю визитер, а после его тон чуть снизился до сладкого баритона.- Аккуратно, можете испачкать свои белые ручки.

 Голос незнакомца ничуть не испугал женщину, скорее наоборот, согревал ее, тешил душу после перенесенного ужаса. Фрийя со всей осторожностью приняла свёрток из рук визитёра. Уставшая, совсем обессиленная она едва нашла в себе силы удержать в руках нелегкий груз в тряпке. Как заметила Фри, это был металл, осталось только снять зловонную рвань и узнать, что же это такое. Ее руки стали заметно дрожать. Возможно, причиной был страх или та картина что выходила из ее головы. Огромная голодная тварь неслась в их сторону, неслась чтобы уничтожить все что она строит для своего сына.

 При слабом освещении в руках блеснул металл. Гладкая на ощупь железная дудка с маленькой рукоятью потрясало. Что за штуку держала она в руках, женщина никак не могла разгадать. На вид такая маленькая механическая конструкция, несмотря на свою массу, не предвещала ничего дурного, а наоборот, вдохновляла необыкновенностью. Фрийe она показалась даже восхитительной в своем уникальном виде. Она долго всматривалась в сложность технологии непонятного предмета, но ничего так в голову не пришло. Она понимала, что здесь ей одной не справиться. Скорее всего ее непутевый супруг мог бы что-то предположить, хотя особых надежд она на него не возлагала (после последней с ним беседы).

 Не скрывая отвратительного настроения, госпожа Мириды не особо желала долго задерживаться в этом убогом для нее месте, но ее тайный гость не спешил уходить. — Что-то еще? — произнесла она, ощущая, как ее лицо наливалось влюблённым румянцем, она сдерживала себя, чтобы не броситься в объятия единственного, кому она дорога. Незнакомец, его плащ пропахший дымом и тревогой, приник к стене, словно тень, принесшая дурные вести. Его слова падали, как искры на сухую траву: — Они везде. Сихейцы. Их тела расписаны знаками змеи, их голоса рвут глотки в экстазе. Они кричат, что видели пламя, нисходящее с небес — знак возвращении истинного сарфина. Они заполонили улицы, эти безумные пророки в прозрачных змеиных шкурax. Их тела, испещрённые священными рубцами, блестели от масла и пота. Они видели— клялись, что видели! Как с небес упало пламя в форме короны, и растолковали это знамение по-своему. За каждое слово, обращённое к богам, теперь берут золотом, — прошептал незнакомец. — Капли воды из священного источника продают за мешки зерна. Скоро молиться будут только стены да крысы. Ваша светлость, спасайте себя, умоляю, бегите отсюда... город больше не ваш.

Фрийя почувствовала, как холодная змея страха проползла по её спине.

— Как лихо они подхватили! Главное, во время!

 Незнакомец резко снял с головы шляпу, оголяя не по годам поседевшие длинные грязные копны волос: —Что будем делать, госпожа?

— Это простые миряне! Что они могут? – фыркнула Фрийя.— Они все заняты своим делом — радуются тому, что у них есть Великолепный Лютос, а он радуется этой жизни. Что еще нужно?

— Как беспечно! Извечный закон дилетантства. — Тяжело вздохнул собеседник глядя на госпожу; незнакомец явно был огорчен услышанному.— Нельзя смотреть сквозь врага.

—Ты думаешь, я слепа?!— её смех был резким, как удар хлыста. — Я вижу его каждый день за своим столом, в своей постели... в тени моего мужа! Этот...гад заполз в самое сердце Мириды, и теперь его шепотом повторяют на улицах, как молитву! Десять лет...— её губы искривились в оскале. —...десять лет я чувствую его. В каждом дуновении ветра, в каждом взгляде слуг. Он не просто ждёт, он будто наслаждается. Видит, как я считаю шаги до его прихода! А эти чернь... эти сихейцы... Они радуются, будто уже видят его корону! Но они не знают... не знают, что он сожрёт их первым! Ну?! Где твои мудрые слова,верный пёс?! Ты же любишь давать советы!

 Гость стоял неподвижно, словно тень, отброшенная трепещущим светом факелов. Его глаза холодные, аналитические, изучали каждое изменение на лице Фрийи, словно он читал книгу, написанную на забытом языке. Сначала — насмешливая отстраненность, будто всё происходящее было не более чем дурным сном, который вот-вот рассеется, после искра раздражения, мелькнувшая в сужении зрачков и наконец и язвительная гримаса, исказившая её черты, обнажившая белые зубы. Он любил эти мгновения. Любил, как её холодная маска трескалась, как лёд под ногами, обнажая бурлящую под ней тьму. Его пальцы непроизвольно сжались, ногти впились в ладони, чтобы не поддаться порыву — схватить бы её, прижать к себе, почувствовать, как её сердце бьётся в унисон с его собственным безумием.

— Успокойся, моя хищница...Твой гнев прекрасен... но бесполезен.

 До чего родной низкий голос мужчины приятно грел и так разбитую нынешним вечером женщину. Гость Фрийи был очень высокого роста, крепок, с первого взгляда внушал силу и доверие. Он не терпел толпы людей, был нелюдимым, но люди сами тянулись к нему, словно зачарованные рассказывали ему все, что он хотел знать. Так и Фрийя. Когда она повстречала этого незнакомца, казалось будто она пропала во веки. С первого взгляда госпожа полюбила этого мужчину всем сердцем. Полюбила так, как никого прежде, она пыталась приручить его с помощью власти, прикупить его золотом, но этот затворник не принимал ее ухаживания. Тогда она перешла на особые меры. Хитровка устроила для себя покушение, где он спас свою госпожу и больше не упускал ее из своей зоны видимости. Так тайный визитер стал прислуживать Фрийи.

— Какой грубый металл, — Фрия заметно сдерживала себя, хотя у самой в животе от волнений все переворачивалось. — Скажи, Вифалай, ты хоть раз видел, для чего оно?

— Я пока не уверен, но догадываюсь.

Для того чтобы спрятать смущенный вид, Фрийя не раз прокручивала перед собою странный предмет Вифалая.

 — Оно прекрасно, правда? — Вифалай подался вперед, к коссее, хотел помочь женщине, — Исключительная конструкция. Я не смог сдержаться и проверил, что внутри. Это очень интересно, моя…госпожа.

 Наконец госпожа Мириды правильно взяла дудку за высеченную камнем рукоять и направила дулом на любимого шпиона Вифалая. Заметив, как испугался визитер, коссея познала некую силу, исходящую от этого странного предмета. Словно в ее руках заключалось все могущество в одном предмете. Фрийя больше не ощущала себя прежней. Будто та жизнь казалась ей пустой и зря потраченной. Она не могла выпустить из рук сумасшедшие ощущения силы полученные от страха жертвы. Именно эта дудка, оружие. наделяло женщину выбором дарить жизнь или отнять?

 — Я… я видел, как оно что-то делало, — после длительной паузы первым начал Вифалай, медленно забирая «игрушку» из женских рук. — Но глаза мои не смогли разглядеть, что могло оттуда вылететь. После ужасного мимолетного звука и фейверка искр, двое магов упали замертво и больше не поднимались. Моя госпожа, они оба были мертвы и истекали кровью.

— Может, кто-то видел, кто атаковал их? Может, это магия? Со стороны кто-то мог…

— Исключено, — прервал ее Вифалай. — Мой пес… моя ищейка Дыра могла разнюхать любую магию на расстоянии больше одного километра. Поверьте, там никого не было!

— Может, они научились блокировать свою магию? — упрямо подвергая любые доводы шпиона сомнению, госпожа Мириды нарочно поддразнивала своего гостя.

— Нет, моя... САРФИНА, могу поклясться, этот предмет держал один простолюдин. Не маг и не колдун, а простой человек. Не лавочник, а вольноотпущенный. Бывший раб.

— Где он?

— Он умер, моя госпожа, — замялся визитер. — Он был тяжело болен. Он утверждал, что люди, которыx он убил, были колдунами, и они прокляли его на смерть.

— Что-то еще?

— Да, в таверне, я слышал, что многие простолюдины, не одарённые магией, приобретают эти штуки, чтобы защищается.

— От кого?

— От перевёртышей, — пояснил Вифалай. — Ваши волки, сторожевые псы, чаще стали показываться на улицах в неприглядном виде. Ненасытные твари стали охотиться на мирных людей!

— Это все ради мира! — оправдывалась госпожа. — Эти твари моего брата, вот пусть он и разбирается с ними.

— Если вы не уберёте волков с улиц, то вскоре недовольный люд окружит и вас. Повстанцев можно увидеть из окна, не выходя на улицу. Они стреляют этим лучше любого святозара. Люди просят наследника.

— Вифалай, ты забываешься! Знай, кто стоит перед тобой! — тут же возмутилась Фрийя, приняв слова своего шпиона как личную обиду.

— Увы, моя обожаемая госпожа, с этого дня я вас покидаю. Теперь мои услуги требуются на улицах города.

— Как? — в страхе ахнула Фрийя. — Что ты такое говоришь?

— Это наша последняя встреча, а дальше вы сами. Моё присутствие уже не к чему. Вижу, что вы и без того хорошо справляетесь!

— Но как я одна тут буду? Помнится, как ты убирал с моей дороги заговорщиков. Не раз предотвращал покушения на моего сына и согревал мою постель так же, как и я твоё сердце. Фрийя бросилась в обьятия Вифалая, уткнулась лицом в плечо изо всех сил старалась не разрыдаться.

— Святозары, — холодно ответил Вифалай, несмотря на упрямство женщины, которая не желала отпускать своего верного защитника.

— Святозары? Будут вести караул у главных ворот? Следить за моей безопасностью?

 Швыряя не самую пристойную уличную брань, Фрийя отказывалась верить в происходящее.

— Почему ты так поступаешь со мной? Что я сделала? Я не потерплю подобного отношения к себе! В этом дворце я я тут хозяйка, и ты остаёшься здесь. Со мной! Это приказ!

— Прекрати, Фифи, — голос Вифалая прозвучал глухо, но ласково. Он смотрел на свою госпожу с болью. — Это лишнее. Я не дам тебя в обиду, даже если против меня восстанет целая армия святозаров или все клыкастые твари Саржи. Но ведь этот путь выбрала ты сама.

Я видел, что творится в низовьях. Видел нищих и убогих, готовых отдать последнее за одну лишь надежду; видел голодных, дошедших до отчаяния. И от этого мне по-настоящему страшно. Но куда страшнее — ты. Это ты довела миридийцев до такого состояния. Это ты сплотила их, как никто иной. И теперь они обратят это единство против тебя. Против твоего сына!

Они больше не потерпят, чтобы оборотни разрывали их на улицах, пока в ваших чертогах ломятся столы. Пока вы танцуете и пируете... Фри, вы ведь принимали борейцев! Борейцев! Отступников и предателей!

— Что ты такое говоришь, Вифалай?Опомнись!

Вифалай едва коснулся пальцами пылающей щеки коссеи, и этот жар обжег его до глубины души. Он впивался в ее черты взглядом, словно пытаясь навеки врезать в память каждый изгиб, каждую линию любимого лица.
— Ты сама себя уничтожила! Ты так мечтала стать сарфиной... Но я не узнаю в тебе свою Фифи. Смотрю на тебя и понимаю — эта женщина мне незнакома!

— Вифалай,- шеппот сорвался с губ Фрийи.

Мысль об этом была невыносима. Охваченный порывом боли и страсти, он снова притянул ее к себе, почти грубо впиваясь в ее губы в последнем поцелуе, и резко выдохнул:
— Прощай, любовь моя. Прощай, моя маленькая Фифи.

Не в силах больше себя контролировать, подавляя рыдание, Вифалай резко оттолкнул коссею и, не оглядываясь, исчез за тяжелой дверью, громыхнувшей будто последний удар сердца.

Фрийя тщетно пыталась подобрать слова, чтобы объяснить свой поступок лазутчику — тому самому шпиону, благодаря которому она держала руку на пульсе всех событий. Как мог он, её верная тень, не понять? Ведь каждое её действие, каждое решение было подчинено одной цели: благу Лютоса, её законнорождённого сына. Все её старания — ради будущего Мириды!

Да, временами она прислушивалась к советам Вифалая, но его нынешняя ярость посеяла в её душе первые зёрна сомнения. Что, если его намерения не столь чисты, как она полагала? Что, если за маской друга скрывается... предатель?

Мысль оформилась мгновенно, холодная и чёткая. Фрийя уже знала, что сделает с ним. Как отомстит. Его память сотрут в порошок, дабы неверный на собственной шкуре познал весь ужас этого мира. Она поклялась, что работы в чёрных штольнях будет для него достаточной карой. Именно там осуждённые коротают дни и ночи в сырых, тёмных тоннелях, добывая пресную воду. Теперь черёд дошёл и до Вифалая.

Сжав в белых пальцах каменную дудку, словно вобрав в неё всю свою горькую ярость, Фрийя двинулась наверх — в покои сарфина.