Собачья жизнь 30. Муха

  История из 50-х годов двадцатого века
 
  В один из поздних зимних вечеров, по плохо освещённой улице медленно, сильно ковыляя, плелась пьяненькая женщина. Мало того, что дорога была не чищена, так ещё опасный гололёд заставлял осторожничать. В левой руке она несла сетчатую авоську, в которой лежали неполная бутылка молока и завёрнутые в газету остатки дневной столовской еды: хлеб, пара котлет, крупная луковица и свекла. Боясь упасть, правую руку она выставила вперёд, как бы нащупывая в темноте возможное препятствие. Проходя мимо заваленной мусором помойки, она услышала шуршание и, как ей показалось, какое-то жужжание.
  Пьянчужка боялась крыс, которые были злющие от голода и иногда даже бросались на людей. В конце пятидесятых годов в послевоенной стране под названием Советский Союз были серьёзные продовольственные проблемы, люди жили впроголодь и граждане едой не разбрасывались – куски засохшего хлеба и остатки еды на помойках не валялись. Крысы обычно пищат, но этот звук явно на их писк не походил. Набравшись смелости, женщина подошла к куче мусора, пытаясь в темноте обнаружить источник звука. Сверху на мусоре лежали какие-то грязные лохмотья и под ними кто-то подавал звук. Женщина достала из кармана спички, вытащила из мусора бумагу и подожгла её. Немного осветив мусорку, она боязливо приподняла тряпку и увидела несколько трупиков недавно рождённых щенков. Но один из щенков явно подавал признаки жизни – он лежал неподвижно, но из его щенячьей пасти исходило урчание, похожее на жужжание мухи. Женщина немного брезгливо прикоснулась к телу щенка и почувствовала его тепло.
- Ну вот зачем ты мне попался, - вслух произнесла она.  - Какие люди сволочи, никого не жалеют, а я пожалею.
  Она осторожно взяла маленькое существо в ладонь и поместила его за пазуху. Кое-как добравшись до барака, в котором она жила, она тихонько прошла в свою комнату в коммуналке, достала клизму, всосала в неё молоко из бутылки и стала осторожно вливать молоко в пасть щенку, которого укутала в старую проеденную молью шаль.
  К утру щенок всё ещё был жив, в его новорождённом теле тихонько билось сердечко. Женщина взяла щенка в руки, поднесла к своему лицу и подула ему в ноздри, щенок пискливо заурчал и опять издал звук, похожий на жужжание.
- Если до вечера не сдохнешь, будем жить вместе, и я назову тебя Мухой. А теперь мне на работу пора.
                ***
  В свои сорок с небольшим лет Нюрка выглядела спившейся старушечкой, от которой шарахались не только соседи по коммуналке, но и соседи по подъезду. Почти каждый день опустившейся женщины заканчивался алкогольным возлиянием. Днём Нюрка работала поломойкой, а после подрабатывала в пункте приёма стеклотары у армянина Спартака, мыла пустые грязные бутылки.  К концу дня она, как правило, уже напивалась с местными бедолагами-собутыльниками. Если собутыльники терялись, то Нюрка покупала шкалик водки и всё равно напивалась. А много ли ей надо было…
  А ведь лет двадцать назад Нюрку называли Аней, Анечкой и многие мужчины звали её замуж. Когда шла война, Аня в 1943 году окончила ускоренные курсы медицинских сестёр и в семнадцатилетнем возрасте, приписав себе год, добровольцем попросилась на фронт. Молодая девушка, рискуя собственной жизнью на поле боя, не раз спасала раненых бойцов и гордо носила на гимнастёрке орден «Красной звезды» и медаль «За Отвагу». В полку её очень уважали и оберегали. К её несчастью, во время одного боя вражеская пуля прострелила ей бедро и Аню госпитализировали. Ранение было тяжёлое и после долгого лечения Анну выписали со степенью инвалидности.
 «Несчастная хромоножка», – слышала она вслед.  Кто теперь возьмёт замуж хромоножку, когда после окончания войны мужиков и так мало осталось?
  Домой в маленький городок Анна возвращаться не собиралась и упросила начальника военного госпиталя оставить её санитаркой при медицинском учреждении. 
  Работая в госпитале, она сутками дежурила и ухаживала за ранеными бойцами.  Чего греха таить, ей нередко доводилось выпивать с выздоравливающими пациентами и даже уединяться с некоторыми в сестринскую. Хотелось жить, хотелось чувствовать себя женщиной!  А чего и кого ей было терять? Изголодавшиеся по женской ласке солдаты и офицеры, пока лечились в госпитале, готовы были даже жениться на хромоножке.  Анна не верила, что такое может быть, но, жалея мужиков, дарила некоторым свою ласку.
  Однажды, выхаживая молодого лейтенанта-танкиста, раненого и обожжённого, она впервые влюбилась. Каждую свободную минутку Аня старалась посвятить своему любимому: варила ему бульоны, пекла пирожки и чаще делала перевязки. Молодой лейтенант, при такой заботе, быстро пошёл на поправку и через месяц, восстановившись, опять попросился на фронт. Аня очень тяжело переносила разлуку. Особенно больно было слышать за спиной обидные слова: «Сбежал на фронт от хромоножки».
  Война закончилась, госпиталь расформировали, и Анна вынуждена была сменить работу. В местную больницу её даже нянечкой не взяли и она, помыкавшись, кое-как устроилась мойщицей посуды в привокзальный буфет.
  Ей, как бывшей фронтовичке, выделили комнату на подселении в двухэтажном деревянном бараке. Анну возмущало, что соседями по коммуналке оказались репрессированные немцы с Поволжья, муж и жена, Вилли и Эмма. Анна понимала, что они не виноваты в её инвалидности, но не могла смириться с тем, что соседствует с немцами, хоть и «русскими» немцами. 
  Работая в привокзальном буфете, Анна каждый день видела солдат и офицеров, возвращающихся домой с войны. Она всегда выбегала на перрон, чтобы встретить и проводить состав с бойцами. В её наивной душе теплилась призрачная надежда, что лейтенант вернётся к ней. Она не хотела верить, что никогда больше не увидит своего любимого. А ту последнюю ночь, проведённую с ним перед выпиской, запомнила на всю жизнь.
  Привокзальный буфет был местом сборища любителей выпить пиво с водкой и, как водится, закусить бутербродами с килькой и яйцом и, конечно же, поговорить по душам в атмосфере, где дым коромыслом. Основной контингент - прибывшие пассажиры и бывшие фронтовики. Хромоногую Аню, собирающую со столов грязную посуду, не только никто не обижал, а наоборот, жалели и часто угощали спиртным и папироской. Так она и пристрастилась к алкоголю. К концу смены она, сильно подвыпившая, кое-как добиралась до своего барака, падала в кровать и, немного поплакав над своей тяжёлой незавидной долей, засыпала.
  Свою запойную жизнь она оправдывала тем, что вредные привычки не дают ей сойти с ума…
                ***
  За два года щенок окреп, откормился, поправился и превратился в страшно-симпатичную дворняжку-сучку по кличке Муха. Муха была низкорослой, гладкошёрстной, мышиного цвета и страшненькой на морду, но очень ухоженной, по характеру уравновешенной и преданной своей хозяйке.
  Нюрка, как ни странно, полюбила свою Муху, заботилась о ней – сама не поест, а собачку накормит. Частенько доверяла ей свои душевные переживания, подолгу разговаривая с собакой, особенно по пьяни. А Муха всегда старалась быть рядом с хозяйкой, буквально ходила за ней по пятам, смотрела в глаза, слушала и охраняла. Если собаке человек не нравился, она, рыкнув на незнакомца, замирала, словно охотясь, пристально смотрела в глаза неприятелю, завораживая его взглядом и молча, внезапно атаковала, кидаясь в любую часть тела, могла и прикусить.  По крайней мере, команды «Чужой» и «Кусь» она освоила.
  Соседи по коммуналке сторонились Нюрку, опасались её гнева, зная про её героическое прошлое. И даже когда она пьяная была не в состоянии открыть входную дверь, долбилась и кричала: «Открывайте, немчары недобитые!», они старались с ней не конфликтовать. Муху же побаивались, но не обижали и не провоцировали. Иногда пытались задобрить, подбрасывая собаке что-нибудь съестное. Но Муха не велась на чужое угощение, с полу не поднимала, с чужих рук не брала.
  В жизни же Нюрки ничего не менялось, как пила, так и пила, за что её отовсюду выгоняли, потому она частенько меняла работу, в основном мыла полы. Уборщицы, хоть кривые, хоть хромые, хоть «выпимши» – всегда нужны. Если была возможность, то Нюрка повсюду за собой таскала свою спасённую собаку, называя её Дочей. Бывало, Нюрка переберёт с алкоголем и засыпает там, где сидела, тогда Муха занимала круговую оборону и никого к хозяйке не подпускала, пока та не очухается. И что было удивительно, при всём при том, что Анна превратилась в алкашку Нюрку, она всегда ходила в поношенной, но чистой одежде и выглядела даже опрятно. В её комнате всегда было чисто, хоть и бедненько – старый фанерный шкаф, стол, тумбочка и кровать. Собутыльников, а тем более чужих, домой не водила, опасалась. 
«У меня уже есть квартирант», - говорила Нюрка, поглаживая и целуя свою сытую и ухоженную собаку Муху.
  Как-то раз, дело было зимой, задержавшись в пункте приёма стеклотары, Нюрка с Мухой возвращались поздно вечером домой. Ковылявшей Нюрке с больным бедром и так было трудно передвигаться, да ещё гололёд и плохо освещённая дорога затрудняли движение. До барака оставалось каких-то метров сто, как вдруг Нюрка услышала крик: «Помогите!» Женский голос показался ей знакомым.
  Нюрка, не раздумывая, быстро, как могла, поковыляла на крик зовущей. Возле дороги она увидела, как какой-то мужчина вырывает сумку у женщины, а та кричит и сопротивляется.  Нюрка, понимая, что быстрее идти не получится, крикнула Мухе:
- Чужой, кусь, - и указала рукой на дерущуюся пару.
  Подбежав к людям, Муха узнала свою соседку Эмму и кинулась на чужого. Она вцепилась ему в ногу, вонзив в неё свои молодые острые зубы. Мужчина взвыл, выпустил сумку и начал отбиваться от собаки. Он вопил и пытался сбросить Муху с ноги. Подоспевшая Нюрка схватила хулигана за волосы, но бандит изловчился и отпихнул Нюрку, которая отлетела в снег с зажатым в руке клоком волос нападавшего. В это время водитель машины ГАЗ-51, ехавший по плохо освещённой дороге, в свете фар увидел, как две женщины отбиваются от хулигана.
«Надо заступиться», - решил он.
  Водитель подъехал к дерущимся и резко затормозил. В это время бандит сильным движением ноги смахнул Муху, и она отлетела прямо под колёса машины. Ударившись о колесо, собака взвизгнула от боли и дальше отлетела по гололёдной дороге. Бандит, заметив, что водитель бежит к нему с монтировкой в руке, спешно ретировался, убежав в темноту.
  Когда Нюра увидела неподвижно лежащую на обочине Муху, упала на колени и потеряла сознание. Эмма упросила водителя побыть с Нюрой и её собакой, а сама побежала за мужем.
  Нюра очнулась, лёжа на кровати в своей комнате, а Муха, измазанная йодом, лежала рядом на половике.
- Где Муха? - первым делом спросила Нюра.
- Вот она, здесь, на половике, - ответила сидящая на табуретке Эмма. – Не переживайте, Анна, собака жива, но сильно ушиблась. Вилли убежал за знакомым фельдшером и вот-вот вернётся.
  Анна поднялась с кровати и хотела обнять Муху, но Эмма её предостерегла:
- Осторожно, Анна, у Мухи возможно сломаны рёбра, пока не стоит собаку тревожить.
  Анна опустилась перед Мухой на колени и заплакала. Муха, лёжа на боку, смотрела на хозяйку, тихонько скулила, урчала и на её глазах тоже появились слёзы.
  Фельдшер, осмотрев собаку, подтвердил, что несколько рёбер сломаны, но внутренности не повреждены.
- Отлежится, поправится и всё заживёт, как на собаке, - заключил он.
  С того дня, когда бандит напал на возвращающуюся со второй смены с завода Эмму, с того дня, когда чуть не случилась трагедия и Анна с Мухой спасли соседку, Нюра в течение нескольких дней ни на минуту, не отходила от больной собаки. Своей заботой и любовью женщина выходила свою «Дочу» и, к удивлению, почувствовала, что её к алкоголю больше не тянет.
  Любовь к единственному самому близкому на свете существу отрезвило отравленное алкоголем сознание женщины, и она почувствовала, что теперь ей есть ради кого и ради чего жить!
  Соседи, как могли, поддерживали Анну и помогали ей и не раз благодарили соседку за спасение Эммы. Муха поправилась и, подружившись с соседями, иногда стала заходить к ним в комнату в гости, где её обязательно угощали чем-нибудь вкусненьким.
  Бросив пить, Нюра заметно преобразилась, посвежела на лицо и даже устроилась в детский сад нянечкой, и теперь её все называют тётя Аня.