Смятение в Бурегарде

КНИГА ВТОРАЯ

I

СМЯТЕНИЕ В БУРЕГАРДЕ

Свои тревоги, которые все сильнее грызли его в последнее время, Кристиан Пороховский преодолевал скоростью. За рулем новейшей дорогой марки «Grand luxe Peugeot 1927» с поразительно мягкими сиденьями, обитыми замшей цвета светлого кофе с молоком, с неслышным, почти крылатым ходом новеньких пневматических колес, несущих кузов на рессорах и амортизаторах, с тяжелым, мощным мотором, строго соответствующим общему весу автомобиля, так что скорость в сто пять километров достигается почти незаметно, только однообразно поет ветер, ударяясь в лобовое стекло со свистом встревоженного пространства, стремительно наматывающегося на колеса, так что кажется, будто сорванные с места деревья, дорожные указатели и мосты бешено летят прямо под колеса сверкающего автомобиля. Вцепившись в руль и устремив взгляд прямо перед собой на крестьянские телеги вдали на дороге, в тот же момент приближавшиеся, так что можно было различить круп лошади и высокий лакированный шкаф, Пороховский вел машину по мощеному анкерсгаденскому шоссе, сосредоточив все свое внимание на указателе скорости, красная стрелка которого, нервно колеблясь, поднималась все выше к опасной черте и уже трепетала между цифрой сто тридцать и сто тридцать пять. Скука повседневной жизни убивается по общепринятому современному европейскому цезарскому методу гольфом, конями, коктейлями, табаком, женщинами, роскошными предметами, добротным и элегантным, подчеркивающим стройность фигуры покроем костюма, остроумием или заботой о своем драгоценном пищеварении, но Пороховский принялся убивать ее скоростью. Летя, словно картечь, со скоростью сто тридцать – сто сорок километров в час на лакированной, дорогой бензиновой жестянке в облаке чадного дыма и пыли, Пороховский чувствовал, как в нем растет мрачное и странное напряжение, которое, словно кокаин, усиливает жизненные соблазны, а заботы остаются за спиной, как раздавленные куры в грязи, и ничего не слышно, кроме свиста ветра и звона сумасшедшей гонки, подобно мечте, возвышающей человека над нервной тоской и неприятной головной болью.
 
Все мрачнее становился Пороховский в последнее время. Он, вопреки своим высоким убеждениям о необходимости слепо придерживаться собственного жизненного пути и не «заниматься психологией», увязал в гнилой, полной угрызений и сомнений неврастении. Он все больше ощущал, как постепенно теряет твердость взглядов и убеждений, как раздирается внутренними противоречиями, так что жизнь кажется ему мглистой и неясной путаницей нерешенных вопросов. Даже курение больше не успокаивало Пороховского. Сидя в бурегардской библиотеке и наблюдая за дымом своей «мэриленд-жюн», он обычно терялся в бесконечно запутанных разговорах с самим собой, произнося в случае обострения этого интимного внутреннего диалога отдельные слова вслух, так что звук собственного голоса возвращал его к действительности, как неожиданный грохот взрыва. Буквально оцепенев от своего собственного голоса, Кристиан Пороховский чувствовал, что у него дрожат суставы пальцев, подгибаются колени, что все его тело – трепещущий сгусток непонятной, нервной, болезненной напряженности. Спираль дыма тянется из огненно-пепельного конца его сигареты, и эта голубоватая, прозрачная спираль превращается в трепещущую, неспокойную, мглистую пелену и взмывает вверх в ритме биения сердца, как устремленная вертикально вуаль, расплывающаяся длинным, веерообразным покрывалом, постепенно тающим над паркетом и коврами или заполняющим все пространство вокруг Пороховского в виде причудливых облаков, принимающих мутные и неясные очертания чего-то такого, что зловеще напоминает реальную суть происходящего.

«А происходящее, как таковое, по своему значению ничуть не больше дыма одной, совершенно случайно закуренной сигареты. Если смотреть на все с этой, земной стороны, без пафоса, без лжи, без самообмана, с позиции мелких, земных истин (которые, разумеется, невыразимо мелки и пагубно относительны), то происходящему невозможно приписать какой-то “глубокий” смысл. Это так, но точно так же встает вопрос: в чем же этот смысл, “более глубокий” смысл? Смысл дыма, смысл крови, смысл одного, отдельно взятого человеческого тела, смысл человеческих тел, как телесной кучи, как огромной массы, как человечества? Человеческий смысл, но во имя чего, во имя личности, во имя общества, во имя Бога? Человеческий смысл во имя “прогресса” конкретного человека или человеческого сообщества? Но нет прогресса, нет Бога, нет ни человека, ни человечности, а слова о “прогрессе” – обычные банальные фразы. Есть закон джунглей, а в джунглях не спрашивают, кто кого сожрал и почему». Изначально поверхностный в приобретении знаний, Пороховский размышлял обо всем весьма неглубоко, в туманной пелене, ;-peu-pr;s (1). Никогда, в сущности, ни об одном понятии он элементарно не имел ясного представления. Но любил размышлять, как бы мечтая.

«Говорят, что-то меняется на земной поверхности! В “том” или “ином” направлении происходят какие-то “сдвиги”, какой-то прогресс, и уже довольно давно. Несколько тысяч лет. В каком направлении происходят эти “сдвиги”, “туда”, “сюда”, “вперед” или “назад”, – это просто жалкая, глупая человеческая мерка. Бога нет, морали нет, идеалов нет с того момента, как человек понял эту жалкую земную механику происходящего, ведь все это, в сущности, дым случайно закуренной сигареты, сон дохлой совести, убийство как почетная общественная деятельность, безумие морали и ума; как все глупо, подобно зажженной сигарете, иначе говоря, нет ничего, кроме колебания прозрачной дымной завесы в пустой комнате. В такие моменты понимаешь свой выбор – убить себя или убивать других. Второй вариант несколько безопаснее. А человек человеку, как всегда, волк, и это, как говорят дураки, именно то, что нам осталось от первобытного человека, от хаоса, от природы, от той доли животного, людоедского в человеке, которая по мнению этих старых бездельников, профессионально мудрствующих о судьбе человечества, осталась в нас от мрачного и отвратительного животного элемента в человеке. Это предрассудки. Как будто человек способен выскочить из самого себя, освободиться от своей собственной сущности, своей дикой, допотопной, космической субстанции, какая чушь!» Сам будучи зверем, Пороховский надменно презирал всякий иной способ размышления, кроме зверского.

Отец доминиканец Бонавентура Балтрушайтис, человек, несомненно, очень ученый, даже умный в некоторых областях моралистики и своего столь высоко почитаемого неотомизма, этот до последней мелочи щепетильный патер, с которым Кристиан Пороховский проводит в последнее время долгие ночи в бесплодных разговорах, этот ученый отец Бонавентура утверждает противоположное – человек возник на земле для того, чтобы сначала создать божественный порядок в самом себе, а затем, следуя логике, порядок во всем зверинце вокруг себя, то есть в природе.
Человек, согласно отцу Бонавентуре Балтрушайтису, появился в природе как голос арфы Господней среди обезьян и тигров, и смысл его человеческого достоинства состоит именно в том, чтобы стать Давидом-псалмопевцем среди немых зверей, окружающих его, и превратить природу в гениальнейший псалом Давида. Доктор теологии и философии, отец Бонавентура, самым решительным образом отрицает какой-либо человеческий смысл понятий «развитие» или «прогресс». Человек, который не познал Бога (по мнению отца Бонавентуры), все еще первобытный человек, независимо от того, людоед ли он, закусывающий почками своего ближнего, или врач, просвечивающий рентгеном утробу какого-нибудь пациента. Лететь на самолете или ехать в автомобиле, слушать радио или писать трактаты об атомной энергии без веры в Бога означает, согласно точке зрения этого остроумного доминиканца, жить в предыстории, в скотстве, в моральном каменном веке. Политика и политические структуры его абсолютно не интересуют. Для Бонавентуры Балтрушайтиса вся история от пирамид до Вашингтона – только облако песка и пыли.

– Слушайте, ведь это пустой звон, эти рыцарские доспехи ваших идеалов, Ваше Превосходительство, – остановился однажды ночью отец Бонавентура перед доспехом, стоящим в бурегардском коридоре, когда в сопровождении Пороховского он прогуливался по лоджии. Разговаривая с самодержцем Блитвы об этих мрачных и неясных вопросах, он остановился перед стальным рыцарем и, постукивая рыцарский панцирь, как врач, осматривающий больного, иронически усмехнулся Пороховскому, как ребенку перед базарной витриной. Снаружи завывал северный ветер, слышно было, как трещат платаны в парке. В бледном свете канделябров в конце коридора лицо монаха, обрамленное белой тканью и склоненное перед сверкающей сталью глухонемого рыцаря в панцире и тяжелом крылатом шлеме, имело в себе что-то возвышенное, живописное, казалось, это таинственный чародей в своем белом бурнусе постукивает по мертвецу, принявшему рыцарский земной лик человека-воина, а на самом деле перед ним не что иное, как обыкновенная стальная, мертвая кукла.

– Все то, что сегодня происходит в европейской политике, Ваше Превосходительство, все это бряцание оружием у нас, в Блитве, и во всем мире есть не что иное, как совершенно пустое, бездушное, безбожное движение подобных железных игрушек. Железные курляндские рыцари в своих стальных панцирях движутся, как гомункулусы, по миру, управляют государствами, сидят под радиоантеннами и грохочут пушками, рассматривают все вокруг себя по-рыцарски, по-генеральски, с обнаженным мечом в руке, а в действительности это мертвые, варварские куклы, совершенно пустые! Послушайте, прошу вас, какой пустой звон идет от них, как от жестяной банки! Все военные флоты всех великих держав всего лишь гора жести, которая без осознания Бога будет выброшена на свалку, как выбрасывают старые консервные банки из-под сардин! А эта уличная толпа безбожников, всегда готовая к погрому, всегда охочая вышвырнуть в окно ваши рыцарские, метафизические, идеалистические ценности, эта голодная и босая безымянная чернь, у которой в голове ни мысли, кроме как нажраться и напиться, эти интеллектуальные бунтовщики, бездельники, завсегдатаи кафе, угрожающие нынешним правителям во имя «народа и человечества» открытыми письмами, это глупое и безбожное стадо бешеных кабанов, чей единственный идеал – потоп, погром, криминал, эта демократия, которую пора пристрелить как бешеного пса! Без Бога, Ваше Превосходительство, жизнь, «как таковая» не имеет и не может иметь никакого, ни земного, ни духовного смысла. Без Бога такая жизнь уродлива – пустопорожняя кукла в пустом коридоре совершенно пустого замка в мрачную ночную непогоду, как сегодня!

«Действительно! Отец Бонавентура в известной степени прав! Пусто в Бурегарде, как в каком-то средневековом замке. Надо бы спуститься вниз, к людям, в кофейни, отправиться к Доминику, напиться, опроститься, подружиться с этими слабоумными либеральными болтунами в кафе, разузнать у этих дураков внизу в корчмах: что думают, что хотят, как они, собственно, представляют себе задачи нашей новорожденной Блитвы? Что необходимо предпринять на пользу Блитвы? И вообще, идет ли Блитва по пути исполнения своего исторического долга? Неужели правда, что эти кретины по кабакам единодушно считают Пороховского вампиром-самодержцем, кровожадным призраком, духом Ярла Кнутсона, явившимся в наше время?»

Перед путаницей самых разнообразных, мелких, на первый взгляд незаметных, но ответственных обязанностей Пороховского в последнее время охватывали все более мрачные ощущения, что его сознание слабеет, размягчается под давлением огромного количества неприятнейших вопросов и что в липкой смеси грязи, крови, убийств и грязной дури он чувствует себя все отвратительнее, как больной в пропитанной потом рубашке, что сердце у него бьется все тревожнее, лихорадка постепенно проникает в мозг, и зрение слабеет. Было время, когда жизнь протекала при столь перегруженном распорядке дня, что на сон ему оставалось только пять-шесть часов, и он лихорадочно метался от одних высочайших обязанностей к другим, так что не оставалось ни секунды для бесплодных размышлений о глупости и бессмысленности жизни «как таковой». Тянул воз проблем, как запряженная кляча. Облетел пять-шесть европейских столиц с так называемой дипломатической миссией, совещался с европейскими ростовщиками и государственными деятелями от Стокгольма до Лондона, в Париже провел сумасшедшую, пьяную весну с глупой, но таинственной девицей Долорес де Жанейро, целыми ночами изнывал в снобском обществе Ингрид, строил церкви с епископом Армстронгом, с ним же отправился в замок Гандольфо (2), с ним же был принят в Ватикане государственным советником, с Кавалерским и его компаньонами покупал подводные лодки, плавал на Шпицберген на «Блитвании», новейшем блитванском эсминце водоизмещением в четыре тысячи тонн, но все это наскучило ему до степени отвратительнейшего пресыщения, до усталости, до физического омерзения. Прав Бонавентура Балтрушайтис! Все в Бурегарде пустой звон, как от жестяной игрушки!
 
Что вообще значит покупать «гочкисы», «роллс-ройсы», «пежо»? Золотой дождь пролился сегодня на некоторых достойнейших, особенных избранников Фортуны, а он под этим каскадом цехинов зевает от скуки. Выпивается тридцать третья чашечка кофе, выкуривается семьсот семьдесят седьмая сигарета. Вот он едет ночью в первоклассном, роскошном спальном вагоне, рядом с ним храпит «двадцатитрехлетняя» красотка Долорес де Жанейро, а ведь было время, когда он думал, что под ее soutien-gorge (3) найдет какой-то особенный, исключительно сочный персик. Но под этими драгоценными корсетами и лифчиками всегда одно и то же: трухлявый мешочек теплого, подгнившего марципана, сладковато пахнущий сеном, корицей, духами Houbigant, а потому ему надо бриться специальной бритвой, делать массаж особым одеколоном, есть исключительно бифштексы, поджаренные на угольях. Надо потеть время от времени в неудобных положениях, а все заканчивается влажным и убогим естеством, похожим на детское мочеиспускание. Все, в сущности, сводится к одному – императиву пищеварительных органов. Сто тридцать семь километров за пятьдесят три минуты вчера на анкерсгаденском шоссе, а сегодня после полудня – Армстронг со своим новым кафедральным собором, Раевский с памятником, специальный реферат шефа блитванской полиции Канторовича о новой попытке заговора на блатвийской границе, а позднее – вечер Скрипника у госпожи Ингрид, доклад генерального директора и управляющего Народным банком господина Маймонидеса о состоянии валютных запасов у его личных депозиторов в Амстердаме и Цюрихе, выплата Лондону фактически семипроцентного государственного блитванского займа, нерешенная проблема с Долорес де Жанейро, которая сегодня уже нахально, можно сказать, вызывающе, «юридически» мотивирует свое требование «отступных», книга Жюля Дюпона о беседах с Ним как диктатором Блитвы о блитванском вопросе, возможная покупка подводных лодок в Лондоне, новые автоматические пулеметы для его личной охраны, бригады chevau-l;ger (4), ожидают отправки в Пльзене, конкурсы, избрание этой обезьяны Раевского президентом Республики, вопрос новой и так называемой фундаментальной парламентаризации блитванского политического устройства, ночные прогулки, собаки, доги, охрана, перекличка ночных постовых, бесконечно длинные ночи, одним словом, бурегардское заточение без шансов выхода на волю. При всем том, и сверх того, у него шатаются зубы, шатается левый клык, шатаются коренные зубы, шатаются нижние два средних резца, весь череп расшатался, Блитва шатается, международное положение совершенно неясно, здоровье в последнее время вообще проявляет огромную массу недостатков, со слепой кишкой что-то происходит, гланды у него гноятся, нервы сдают, кислота скапливается в суставах, и эти мерзкие зубоврачебные кресла, это неделикатное врачебное ощупывание, эти таинственные господа эскулапы, нашептывающие ему неуклюжие фразы о кровяном давлении, о крайней необходимости отдыха, о возможной операции на слепой кишке, о диете, о курении, о виски, о язве желудка, о гормонах, о витаминах, – все превращается в пустословие, вся эта чушь накапливается до невероятных размеров, а позади всего этого стоит хладнокровный и высокомерный отец Бонавентура Балтрушайтис, который его так затрепал своим назойливым красноречием, что Пороховский чувствует – сегодня у него уже нет сил вышвырнуть в дверь этого надоедливого, навязчивого монаха. В окружающей его скучной и мрачной глупости, в убийственной пустоте вокруг этот колоритный доминиканец сделался для него повседневной потребностью, и, слушая полусонно непрерывное журчание слов Балтрушайтиса, Пороховский ощущает, как доводы Бонавентуры снимают напряжение, и как рисуемые им картины приносят приятное облегчение, не замечая, однако, что этот призрачный бальзам становится потребностью для его растравленной, ранимой души, потребностью, возрастающей с каждым днем.

И с Паскалем его познакомил отец Бонавентура, и все более глубокое и мрачное отвращение Пороховского к своему окружению объяснимо, по Паскалю, мощным и возвышенным светом спокойного и благородного мозга, который пробился к своему Богу в одиночестве по-рыцарски; читая Паскаля, он распорядился, чтобы на пергаментном абажуре настольной лампы в библиотеке написали красно-черным стилизованным готическим шрифтом знаменитую фразу Паскаля о безнадежном одиночестве и о смерти человека в уединении:

Nous sommes plaisants de nous reposer dans la societ; de nos semblables; miserables comme nous, impuissants comme nous, ils ne nous aideront pas; on mourra seul. Il faut donc faire comme si on; tait seul! (5)

«Насколько это интеллигентнее, чем Скрябин, любимец Ингрид! Чем ее Матерь Божия Остробрамска, перед которой по ее распоряжению горничная Ольга обязана зажигать лампаду. Чем вся эта лирическая, академическая, литературная банда Ингрид в ее дурацком салоне в стиле Людовика Пятнадцатого с господином Дюпоном во главе, о котором Георгис упорно утверждает, что он наверняка находится на чьей-то службе! Пaскаль говорит, что человек умрет совершенно одиноким под звездами, и это единственная достоверная истина! А Бонавентура Балтрушайтис верит в возможность достижения жизненного совершенства под божественным покровительством. Конечно, без воров, без танцулек, без банкетов, без подарков и виски, без коней и коневодства и без “пежо”! А Долорес?»

Долорес казалась ему единственной женщиной, которую он искренне, непосредственно, чувственно, телесно пожелал, но все это так быстро превратилось в самую обыкновенную, банальную, бордельную, плотскую пресыщенность. «Как, в сущности, мало может подарить женщина человеку! «Женщины беспомощны и несчастны, как и мы, женщины не могут нам помочь», – хорошо сказал Паскаль. «Человек умрет совершенно одиноким!» К чему тогда это жалкое занятие – сопливить простыни в отелях с женщинами? Женщины продажны, отвратительны, смешны, с этими балаболками повторяется всегда одно и то же – обнюхивают мужские штаны, присаживаются на корточки, становятся на колени, подмигивают, возятся с резиновыми подвязками, тают под человеком, как устрицы, и потом это собачье оживление пищеварительных отверстий, это жалкое бормотание возле ночного горшка, и все в итоге завершается чеками в Cr;dit Lyonnais. Все это более или менее дорого оплаченная государственная блитванская тайна, а ведь могло бы быть и великолепно, романтично, как у гимназистов, при лунном свете на каком-нибудь швейцарском озере, ясной летней ночью, когда вдали сверкают ледники. Долорес играла роль молодой, горячей, веселой, влюбленной, невинной девушки, а сама, в сущности, была самой обыкновенной утонченной блудницей, неприкрытой, мерзкой спекулянткой, которая сейчас его по всем правилам шантажирует, так что Георгис, должно быть, прав, говоря, что она с самого начала была агентом иностранной службы! Зачем только ее изобразили на блитванских банкнотах в тысячу леев? Какая непростительная глупость! Георгис (как всегда) в каждом человеке видит агента, но это совсем неплохо, если правильно посмотреть. Невинными и непосредственными могут быть только дети. Малышка Сольвейг, единственная дочь бурегардского мастера-садовника Моргенса, ученица шестого класса гимназии, вот вам, например, действительно невинный, смешливый, веселый ребенок! Он уже сказал Георгису, что ему эта малышка необычайно нравится, и было бы хорошо послать ее в Париж в какой-нибудь институт за его счет, как его воспитанницу! Но ему Георгис ответил, что это у него первый признак старения! Георгис кретин! Почему бы не послать крошку Сольвейг в Париж за его счет? Поехала бы малышка Сольвейг Моргенс в какой-нибудь французский кармелитский институт, а он бы на Пасху приехал к ней. Боже мой! Семнадцатилетняя женщина, ну разве такого не бывало на свете? А телом малышка уже не ребенок! Бедра у нее уже раздались вширь, могла бы рожать. Молодой, здоровый жеребеночек! Укутал бы он эту маленькую, раненую, окровавленную серну в теплый плед, положил бы ее в вагоне рядом с собой на черный бархат и очистил бы ей апельсин, чтобы не плакала. Боже мой, в крови начинается любовь, без крови нет ничего в жизни!

А так, сиди тут в потемках, теряй время с Бонавентурой Балтрушайтисом и стреляй зайцев и оленей по блитванским болотам! Три тысячи зайцев убил он этой осенью, около двухсот семидесяти оленей и двадцать семь кабанов! А Бонавентура Балтрушайтис убеждает его, что еще не родился человек, который бы осуществил свой жизненный план на этом свете, не веря в Бога. Он признался монаху, что ощущает неодолимую, искреннюю, горячую, глубокую телесную потребность оплодотворить этого маленького невинного ребенка, а отец Бонавентура высокомерно рассмеялся, как смеются люди, когда им ставят в пример работу, которая не столь уж прибыльна, чтобы вскружить голову духовного пастыря-рутинера своими возможностями, но и не совсем зряшная, чтобы о ней не проговорить ни слова.

В конце концов, все в руце Господней! Маленькая Сольвейг хорошо упитанная, богобоязненная девочка, а Пороховский живет со своей супругой в свободном гражданском браке; в мире действительности, с точки зрения отца Бонавентуры на законоположение о браке, реально существует только святыня таинства бракосочетания. В этом отношении, по его неотомистскому мышлению, на пути достижения целей Пороховского нет никаких особенных, непреодолимых земных препятствий.

– Видите ли, Ваше Превосходительство, тот высочайший, абсолютно сверхъестественный, то есть, безусловно, сверхчеловеческий Сущий над нами, тот сплав всех проявлений разнообразных и непохожих друг на друга земных событий, та сила всевышней Воли над нами, то небесное проявление всевышнего Разума и всевышней Интеллигентности, то святотаинственное, неземное понятие, которое безымянно и неизречимо, неопределенно и непостижимо в своей бесконечной Премудрости, то, что невозможно охватить взглядом, потому что оно ярче зрения, «hic non videri potest: visu clarior est; nec comprehendi: tactu purior est; nec aestimari: sensibus maior est, infinitus, immensus et soli sibi tantus quantus est notus» (6). Итак, это именно тот государь над государями, Ваше Превосходительство, которого ученый Лейбниц весьма удачно определил как государя всех личностей и всех интеллектуальных субстанций. Он chef de toutes les personnes оu substances intellectuelles, comme le monarque absolu de la plus parfaite cit; on r;publique (7), и если Ему в Его Провидении будет угодно именно эту молодую, прелестную, богобоязненную девочку употребить в качестве средства, чтобы Ваше Превосходительство обратилось чистым сердцем под Его мудрое Покровительство, тогда мне, как вашему духовному пастырю, как врачу, исцеляющему больные души, блуждающие без Бога и без веры в божественные истины, не остается ничего другого, как вознести хвалу доказательству Его неизмеримой Милости. Если Он так повелел, мы покоримся. Верить нужно не потому, что вера проповедует истину, а потому, что мы почитаем божественный Авторитет, с каким Он объявил свою Волю. В этом смысле все мы должны быть солдатами, которые слепо покоряются приказам Господа.

Наряду со всеми другими болезненными явлениями Кристиана Пороховского стала тревожить и мысль о смерти.

«Все существующее окутано смертью. Она ощущается в каждом биении пульса, и нет уха, в котором бы не шумела пустота смерти, словно в раковине далекое, серое, мрачное море. Смерть путешествует по утробам живых существ, во тьме кровеносных сосудов. Она трепещет в каждом неприметнейшем колебании листочка. Смерть дышит
среди вещей и явлений. Она своим мрачным дыханием наполняет все земные и звездные судьбы. Одним словом, Она присутствует, Она здесь, Она рядом с нами! В бурегардском парке, в залах, в коридорах и в этой мрачной, отвратительной библиотеке, Она сидит в плетеном кресле стиля Регентства (8) у камина, меланхолично вглядывается в пляшущий огонь, сигарета у нее дымит спокойно, дым поднимается отвесно, так ровно, будто в комнате никого нет. Издалека, из парка слышен встревоженный собачий лай, трубы плачут в кавалерийских казармах Ярловой башни, абсолютная предвечерняя тишина воцарилась над всем Бурегардом, нигде ни живой души, но Она здесь!»

– Что, в сущности, значит то, что Она здесь?

– Неужели это страх перед Ней?

– Ужас перед неудавшейся жизнью, которая, судя по всему, угасает?

– Почему Она является?

Было некогда время, то самое опасное, кровавое и смертоносное время, когда Пороховский сеял смерть повседневно. Сам охваченный ужасом, он олицетворял собой неизбежную и жестокую Смерть для ближних, но тогда ее в нем не было. А сейчас есть, вот уже год или два Она появляется как страх перед беспорядком в нем самом, перед неизречимым и судьбоносным беспорядком, среди которого может случиться, что он умрет, не совершив ничего для себя на этом блитванском свете, а не исключено (что доказывает и во что непоколебимо верит отец Бонавентура), что там где-то далеко, может быть, все-таки существует другой берег, и когда мы выплывем однажды на другую сторону, мокрые, как окровавленные собаки, тогда нас, может быть, все-таки спросит Некто: в чьей, собственно, крови мы так вымазались и почему? И что же он, Кристиан Пороховский, сможет ответить на такой, бесспорно, логичный вопрос?

В этой адской бездне, в этом (как выходит по всем описаниям) мрачном подземелье, там, где под всем живущим течет холодная, грязная подземная река, которая влечет человека по закону земной последовательности в грязную яму нашей собственной могилы, как такой человек, как Пороховский, мог бы ответить на этот неприятный инквизиторский вопрос? Никак! Это один из тех последних вопросов, на которые нет ответа!

«Единственно, что действительно существует в жизни, это инстинкт ибо во всем живущем и заключается жизненная тайна того, что оно еще не умерло. Этот животный инстинкт самосохранения нервно сливается с голосом гармони, плачущей внизу за крепостными стенами, и эта вечерняя песня нищего – единственная жизненная нить, по которой человеческая мысль может вернуться из тьмы в эту пустую бурегардскую комнату, в эту окружающую действительность».

Шаги в коридоре. Это входит Клемент, приносит на серебряном подносе чайник и сигареты, зажигает лампу.

Свет желтым кругом прорезал полутемное пространство библиотеки, и в коричневом густеющем мраке, в сероватой полутьме, в которой ничего не было видно, вдруг появилась вокруг Пороховского масса книг. «Все эти петрарки и аквинские подобны стебелькам в гербарии, увядшим растениям, букашкам, бабочкам и клопам, вложенным между двумя картонками, все эти тациты и сенеки, все они писали книги, а потом умерли, и больше их нет. Ездили они по свету, убивали, взаимно истребляли друг друга, молились Богу, их венчали лаврами на Капитолии, в их честь звонили колокола Aracoeli (9), а сегодня они мертвы. Ныне их мудрость в свиной коже трухлява и источена червями, это заплесневелые, пыльные книжищи бурегардской библиотеки, в сумраке, в Блитве, в ничтожестве, наполненном головной болью и глупыми мыслями, а над всем – дальний голос гармони и дым. И дым. Часы на башне… Блитванские куранты. Семь часов. Аве Мария. Колокол Иезуитского кафедрального собора. Колокола в Блитванене».

«Отлично мы заварили эту блитванскую чорбу! (10) А не слишком ли она кровава? А вдруг мы срубили чуточку больше человеческих голов, чем требовалось?»

Звонят колокола в Блитванене в честь Девы Марии, а Пороховский чувствует, как у него (от сигарет) подгибаются колени; было бы совсем не глупо послушаться совета отца Бонавентуры и помолиться. Но, с другой стороны, снова слышится по-пороховски твердый и разумный голос здорового человеческого разума: «Жизнь самый утонченный ад, и смерть единственная спасительница от этого ада! Если ты убил кого-то, то тем самым сделал ему только услугу! В этой продолжительной бессоннице, что зовется жизнью (которая наполнена кровавым и безумным бдением), Смерть приходит как окончательный сон, и поэтому совершенно нелогично то, что мелет отец Бонавентура, будто смерть все-таки не “окончательный сон”, и, напротив, только после этой неприятной телесной процедуры следует настоящее “пробуждение”. Но тогда, согласно этому односторонне образованному и педантичному монаху, получается, будто вся наша телесная и земная жизнь не что иное, как своего рода предвечерье перед главным разбирательством, на котором неотомистски образованный доктор, теологический арбитр будет судить нас по самому неумолимому, это факт, жестокому закону за самые мельчайшие, потаенные, почти невидимые грехи не только в наших скрытых замыслах, но даже в инстинктах!

Бонавентура говорит, что мы только игрушка непонятных, предубежденных и враждебных людям сил в руце Господней! Ну, хорошо! Если мы игрушка в чужой руке, тогда, играя чужими судьбами, мы сами “по себе” не что иное, как что-то мрачное, что зовется мрачным само “по себе”. В смешении непонятных кругов и окружностей, в таинственном переливании мрачных контуров и круговых линий, неизмеримо запутанных понятий, в окружении опасных и мутных беспорядков смерть полковника Пороховского явится не чем иным, как перворазрядной блитванской похоронной церемонией! Два кавалерийских полка, трепетание чадящих факелов, отражающихся в гвардейских касках и кирасах, обтянутые черным крепом барабаны: тра-ра-рара-ра! Шопен: Три-и-и… ра-ра… ра-ра-ра… Тром-тром-то-то! А все, что сверх того, болтливое повторение бессмыслицы. Сойка, выучившая наизусть таинственные слова: “ничтожество”, “спасение”, “вечность”, “звездное небо”, “нравственный закон в нас самих”, “душа”, “моральная ответственность личности”. Какая еще моральная ответственность личности?

“Я” не есть “Я”, как постоянное, непрерывно подобное себе “Я”, которое бы всегда совпадало со своим так называемым “Ячеством”, ибо это проклятое и непостоянное “Я” непрестанно меняется, оно движется, и в своем движении наше “Я” вселяется в другие “Ячества”. Самостоятельное, одинокое, изолированное “Я” представляет собой целые кладбища себя самого, это наше нынешнее, моментальное “Я” бродит по кладбищу Самого Себя, “Я” берет начало только из Себя, “Я” течет, как река в половодье, “Я” – река и источник в одном Лице, “Я” умирает и воскресает каждый день, “Я” притворяется и переодевается, как старая вылинявшая актриса, “Я” непрестанно меняет парики и маски, “Я” питается и испражняется, “Я” расплывается, как тень, “Я” цедится, как никотин, как головная боль, как глупость, как пол, “Я” не осознает себя, “Я” встревоженное, слепое и ясновидящее, сытое и голодное, “Я” катается по земле, как взбесившееся стадо Самого Себя и Своих собственных проклятий, а через все это протекает всемирное множество точно таких же мутных и неясных “Ячеств”, а наше личное, определенное “Я” протекает через бесчисленные другие точно такие же “Я”, и кто в этом сплетении сознаний и судеб может судить, что это именно наше “Я” в одной из своих бесчисленных и совершенно случайных ролей притаилось, сыграло не ту роль или даже убило себя, и именно поэтому “Лично” ответственно за неуспех всего высокоморального спектакля, который сам по себе относится к числу совершенно безвкусных и пьяных блитванских карнавалов! Как раз самое обычное осознание нашего так называемого грешного и субъективного “Я” необычайно убедительно доказывает, что наше земное и грешное “Я” уже столько раз издыхало и в своей ничтожной Субъективной Смерти уже столько раз умерло в Господе, что человек перед судом своей собственной ответственности должен был бы предстать с целым детективным аппаратом, который, подобно самому совершенному английскому паспортному столу, располагал бы всеми необходимыми данными об идентичности Нашей Собственной Личности, ибо что есть человек? Человек не постоянная величина! Человеческая личность состоит из целой оравы самых разных лиц, идентифицировать которых весьма трудно. В каждом человеке его субъект уже испустил дух множество раз, так почему мы обязаны сегодня нести ответственность за все проступки нам уже сегодня совершенно неизвестных, посторонних, далеких и чуждых мертвецов? Раз уж мы сами себя похоронили бесчисленное количество раз, должны ли мы отвечать и за убийство кое-кого, не соответствовавшего нашему субъекту? Разве смерть человеческая не подобна угасанию обычной, ничего не стоящей спички? А погасить спичку – разве это влечет за собой личную моральную ответственность?»

С Пороховским происходили в последнее время действительно странные вещи. Понятие Вселенной люди свели к понятию Материи и Энергии задолго до него, и даже пока он еще не родился, в человеческой Вселенной становилось все пустыннее изо дня в день. Не стало добра, не стало, следовательно, и греха, не стало Бога, не стало совести, и вот так постепенно освобожденный от призраков и средневековых предрассудков человек на Земле и во Вселенной остался один, и в своем безбожном одиночестве он для себя великолепно измыслил две-три утешительные истины, и одна из них в этом нордийском болоте называлась Блитвой. Как новое Божество, Блитва для Кристиана Пороховского была настолько утешительным фактором, что он под магией этого сверхъестественного понятия пришел к выводу, что ради Блитвы можно убивать без малейшего угрызения совести, так как блитванское жизненное состояние вокруг него с самого начала было настолько кроваво, что его и представить нельзя было без убийств. Понятие смерти в этом блитванизированном толковании загадок жизни было категорией, не имеющей другого назначения, кроме пополнения статистических данных об отдельных битвах, об отдельных смертных приговорах или тайных умерщвлениях. Путь от рыцарских взглядов Пороховского на мир, от той массы летательных аппаратов, которые он покупал у разных фирм от Глазго до Турина, от того бесконечного количества средств уничтожения, которыми он занимался как неутомимый кочующий приобретатель и которыми набил свои склады от Анкерсгадена и Плавистока до блитваненских арсеналов около Бурегарда, путь к сомнению, подозрительности, раздраженности, путь к болезненной нервозности, вызвавшей возникновение вокруг него моралистических знаков вопроса, словно пресмыкающихся, мерещащихся пропойцам в состоянии белой горячки, путь к тревожным думам о внутреннем, более глубоком смысле этого невроза, путь к тому, чтобы пригласить к себе ученого отца доминиканца Бонавентуру Балтрушайтиса и с этим доминиканцем затеять бесконечные ночные разговоры о бесплодности земной жизни; этот весьма запутанный и, конечно, необычайно неясный путь Кристиана Пороховского к
покаянию и к его первой молитве был долгим, но логически открытым, и, следовательно, он развивался как совершенно естественное последствие всего ряда глубоких, на первый взгляд независимых друг от друга причин.

Природа, «как таковая» есть не что иное, как определенное количество фактов, среди которых в массе бесчисленных мелочей живет, в конце концов, и человек. Общая сумма этих фактов, движущихся, как мы видим, под солнцем и вокруг разных неизвестных нам солнц, по всей вероятности, огромна, может быть, неизмеримо огромнее того, что мыслимо подсчитать с человеческой точки зрения. Пожалуй, этих фактов действительно невообразимо много, но эта невообразимость все еще не может быть доказательством существования Бога в том смысле, как это утверждает отец Бонавентура Балтрушайтис. Например, клоп под бархатом театрального кресла по отношению к музыке Рихарда Вагнера во втором акте «Тристана и Изольды», по отношению к музыкальному смыслу или художественной ценности партитуры Вагнера находится на несоизмеримо огромной дистанции со своим собственным клоповьим умом, но хотя эта дистанция может быть даже еще больше, чем нам кажется из нашей человеческой перспективы, тем не менее, эта разница между клопом и инструментовкой Вагнера все еще не может считаться доказательством существования сверхъестественных явлений в природе. Клоп за обивкой бархатного кресла в опере и партитура Вагнера – свидетельство одной и той же жизненной силы, которая в одном и другом случае действует в неодинаковой степени, но по сути своего содержания не различается совершенно ничем. Нельзя считать невозможным (по логике того же самого допущения), что дистанция между нашим человеческим мозгом и неисчислимыми мирами других солнечных систем несоизмеримо больше, чем между клопом и «Тристаном и Изольдой», но это доказывает только то, что невероятнейшие перспективы природных неисчислимостей действительно необозримы. Но одно установлено человеческим опытом: явления природы, окружающие человека, не слишком к нему благосклонны. Является ли их движение вокруг человека в высшем смысле правильным, как это хочет доказать отец Бонавентура, или нет, это вопрос открытый, но то, что природа проявляется в направлении противоположном человеческим интересам, совершенно несомненно. Язва желудка, расшатывание зубов, кожные болезни, нервные стрессы, колит, головная боль, хроническая и неистребимая скука, доводящая Кристиана Пороховского до сумасшествия – все это повседневные опровержения тезиса о божественной гармонии в мире и вокруг нас, а в заключение и сверх того – мысль о смерти! Между Ничтожеством и Необъятностью здесь, на этом грязном блитванском клочке между Солнцем и земной гравитацией, сгорает одно из углеродных соединений; и это крошечное, земное, в сущности, смешное и жалкое углеродное соединение зовется Кристианом Пороховским, а самому ему суждено где-то однажды сдохнуть как собаке, изрешеченным пулями, без провозглашения смертного приговора, а день исполнения этого смертного приговора неизвестен, все может случиться уже сегодня вечером!

Кто будет стрелять? Отец Бонавентура? Он родом из Блатвии. И вообще, установлена ли точно его личность? Ольга, горничная Ингрид? И это не исключено. Хуннская эмигрантка, любовница ротмистра Флеминга. А ротмистр Флеминг, сын доктора Флеминга, который после падения Мужиковского демонстративно подал в отставку с государственной службы? Все они бунтовщики, эти Флеминги! Носители исторической блитванской фамилии! Какая фраза! Эти представители исторических фамилий все подряд мегаломаны! Какая еще блитванская история? Подлинная блитванская история началась с него, Пороховского. все, что было до него, один срам. Георгис? Жюль Дюпон? Раевский? Олаф Кнутсон, этот неврастеничный болтун, вечно недовольный любым решением. Франкмасон! Притаившийся либерал! Приятель Нильсена! A propos (11) Нильсен? Нильсен исчез. Он, по всей видимости, уже у Кметиниса в Вайда-Хуннене. Мастерят там адские машины. А то нападение в «Boule Blanche» в Париже два года назад, ведь и там был замешан Кметинис при участии молодого Енсена! Банда преступников! Надо было их всех раздавить, как клопов. Молодец Георгис, застрелил старого Енсена! Нельзя быть сентиментальным! Надо окончательно очистить Блитву от этих заразных насекомых. И почему его упрекают, что поубивал массу людей? Кого он вообще убил? Он же был сентиментальным и самаритянски настроенным господином! Вот за это ему сегодня и мстят. Вот он лично и отвечает сегодня за блитванские исторические, настоящие и будущие недостатки, как будто вообще творение рук человеческих может в жизни достичь совершенства. Правда (о чем, впрочем, даже сам Нильсен несколько раз лично говорил ему, пока они еще дружили), Блитва больше похожа на результат выкидыша, чем нормальных родов! Это правда! Но проклятая Блитва проглотила его личную жизнь именно по той же самой логике и по тем же самым правилам, как и личные жизни множества других блитванцев. Какая же это, к черту, собачья жизнь, когда приходится бояться своей собственной горничной? Разговаривать целыми ночами с каким-то неприятным монахом, который, может быть, иностранный наймит под доминиканской сутаной? Слушать, как завывает ветер вокруг Бурегарда, бояться своей собственной нервной раздражительности, мчаться со скоростью сто тридцать километров в час по блитванским дорогам (затея, равная самому безумному самоубийству), не иметь своей собственной квартиры, быть осаждаемым иностранными идиотами, быть блитванской плевательницей для неграмотных памфлетистов, и, наконец, изнывать от бесконечной бессонницы, которая длится уже целый год! И разве же он лично виноват перед этими потерпевшими кораблекрушение вокруг него в том, что они погубили свою жизнь? Рядом, в его непосредственной близости, нет ни одного человека, чью жизнь стоило бы прожить! Гиацинт Керинис профессиональный убийца, уголовник! Карина Михельсон шпионит вопреки своим убеждениям исключительно по материальным соображениям и предает человека, который с ней находится в любовной связи! Ничтожество Нильсен! Просто омерзительный случай! Георгис рано или поздно кончит самоубийством. Его собственная супруга Ингрид – нимфоманка и развратница, и, если черт заберет его раньше ее, она умрет где-нибудь в изгнании и нищете. Армстронг, Раевский, Блитхауэр-Блитванский, Ванини-Скьявоне – все они обыкновенные клоуны. Кавалерский был безумец, садист, прирожденный взломщик. Нильсен – желчный онанист, интеллектуальная обезьяна, он играет роль, так или иначе, не отвечающую его способностям. А так, как обстоят дела с его ближайшим окружением, так и вообще заведено в жизни. Государства, право, мораль, общественные и политические устройства – всюду кричащие недостатки, и все эти недостатки обусловлены глубоким естественным законом, законом того фактора, который люди банально называют «вечными человеческими слабостями». Все люди – слабаки, потерпевшие кораблекрушение, и жизнь человека есть не что иное, как непрерывное кораблекрушение. Вокруг нас плывут предметы с торпедированных кораблей, цивилизаций и народов – спринцовки, рояли, шоколадки, унитазы, радиоаппараты, книги, ружья, пушки, целые цивилизации, потерпевшие кораблекрушение, тонут вокруг нас каждый день. И что значит потопить среди этого хаоса еще какую-нибудь цивилизацию, нацию, державу, кто за это будет требовать ответа? Другое дело вселенский призыв Пороховского любой ценой обеспечить выгодный экспорт блитванского пива или блитванской сахарной свеклы, вот за это его и надо пристрелить как собаку, ибо он-то и обеспечил этот экспорт с помощью юридически безупречных торговых договоров и апелляций к Гаагскому международному суду. Прекрасная логика!

Нужно его убить, потому что, говорят, он сам убивал. А что значит убить человека в реальном, истинном значении этого слова? Отнять у него жизнь. А жизнь есть не что иное, как умирание от первого дня до последнего; ведь когда человек умрет, умирание прекращается. Это логично. Смерть, стало быть, конец умирания. Вызвать этот конец каким-либо человеческим средством, револьвером или виселицей, не означает ничего другого, кроме как освободить человека от неприятного, продолжительного и неизбежного умирания. Притом, математически неизбежного, мучительного, длительного, постылого, часто просто унижающего человеческое достоинство! Все люди смертны, и какая тут особая вина, если ускорить эту смертность у отдельных людей в самых исключительных случаях? Обычная, нормальная, мещанская смерть есть результат болезней, которые возрастают с рождения человека, а смерти, что сеял Пороховский, были следствием обстоятельств, приведших к блитванскому освобождению. Почему бы именно Кристиану Пороховскому быть «особенно» виноватым, раз он убивал в этих «особых» обстоятельствах, словно другие не убивали в таких же обстоятельствах, да еще в течение многих веков? И как он вообще убивал? Отправлял на расстрел, и все дела! А больно ли, когда расстреливают? Абсолютно нет. Установлено по опыту многочисленных раненых, что пуля опережает боль. Таким образом, по сравнению со всякими другими имеющимися возможностями так называемой нормальной, мещанской, клинической, патологической смерти – здоровая, юношеская, патриотическая, идеальная смерть, используемая Кристианом Пороховским для ликвидации своих клиентов, была сущей благодатью. Что с того, что тут и там иной еще дрыгает ногами, как обезглавленный индюк, это ведь только естественные, жизненные рефлексы! Эти конвульсии происходят совершенно бессознательно. С пулей в сердце и в мозгу человек определенно мертв. А кто умер, тот уехал. Безвозвратно. И человек может сколько угодно стоять на коленях, умолять, каяться, исповедоваться, болтать с Бонавентурой Балтрушайтисом целыми ночами, слушать колокола, ездить в Рим, быть удостоенным благословения Его Святейшества папы, человек может болезненно разражаться самооплевыванием, может ощущать облегчение, тщательнейшим образом анализируя свои собственные глупости, он может стоять на коленях, и не перед палачом, пушками, полицией и армией, а перед алтарями, и стоять, сколько ему заблагорассудится, он может быть вегетарианцем, если ему это нравится, может жить по строгим правилам супружеской любви, уважения, доброты, может спать сном филистерского праведника и всю свою жизнь придерживаться строжайшей диеты, а черт все равно заберет его туда, откуда не возвращаются; и этот образцовый гражданин околеет под неумолимым ножом смерти точно так же, как и Керинис, Георгис или Пороховский, которые тащат за собой несколько солидных бригад мертвецов и бесчисленное число пожаров и преступлений. А какое значение по отношению к тому факту, что все превращается в ничто, имеют такие пустые человеческие понятия, как «здоровый, нормальный ум», например, или «Блитва»? «Наука» и «научные доказательства»? Смешной обман и куча предрассудков. А особенно эта «наука»!

Он был как-то вечером в лаборатории блитванского военно-химического института, которым руководил один карабалтийский славянин, доктор Вистуланский. Этот доктор Вистуланский, надежда молодой блитванской науки, один из серьезнейших кандидатов на Нобелевскую премию, принял шефа Блитвы с лакейским притворным подобострастием, и там, в кабинете этого нервного и заикающегося чудака, колдующего над отравляющими газами для блитванской армии, полковник Пороховский, сопровождаемый доктором Бонавентурой Балтрушайтисом, почти весь вечер не произнес ни слова. На огромных четырехцветных графических схемах, развешанных по стенам лаборатории доктора Вистуланского, словно таинственные китайские письмена с вязью расположенных столбцом убийственных формул нависли над головами посетителей прозрачные надписи названий современных боевых отравляющих газов. Под этими демоническими метилхлоридами, под стопроцентно убийственными монохлорметилхлороформиатами, под огромной красной формулой фосгена COCl2 сидит маленький заикающийся плешивец, слабоумная надежда молодой блитванской науки, сидит наодеколоненный дурак в сюртуке и рассчитывает по случаю этого полуофициального посещения полковника Пороховского на «Blithuania Restituta» третьей степени, а говорит он о том, что отравляющие газы неблагоприятны для человека, и что газы вообще вечны. То, что азот вечен, по мнению науки, является элементарным утешительным фактом. Кислород – то же самое. И кислород вечен. И вообще. Семьдесят таких азотов и кислородов вечны, а хлор и водород образуют соляную кислоту, а солнечные лучи помогают растениям усваивать углекислый газ из воздуха, а растения, в свою очередь, выделяют кислород, и, таким образом, одно выделяет другое в закономерном порядке. Европа выделяет COCl2 и монохлорметилхлороформиат, а то, что все это не только совершенно бессмысленное, фактически неразумное выделение отравляющих газов (как доказывает доктор Вистуланский), то в этом нас также заверяет доктор Бонавентура Балтрушайтис, поскольку этот ученый пастырь продает в своем римско-католическом станиоле и в блестящей целлофановой упаковке религиозного мировоззрения свое единственно спасительное и единственно ублажающее, веками испытанное средство против страха смерти! Вера серафимская и ангельская в сверхъестественный смысл монохлорметилхлороформиата. Газы распространяются то в одном, то в другом направлении, то в направлении Сен-Кантена, то в направлении Арраса или Ипра, а это перетекание хлора и диоксида на медитерранском театре военных действий в девятьсот восемнадцатом году породило Блитву, а Блитва имеет сегодня свою научную надежду, доктора Вистуланского, и в огромном ничтожестве Вселенной, исчерченной запутанными огненными путями звезд, есть еще и путь ныне полностью свободной и суверенной державы Блитвы, вследствие стечения международных обстоятельств все еще остающейся Республикой. Но если пожелает малышка Сольвейг, абсолютно свободное и суверенное княжество Блитва может стать королевством, а крошка Сольвейг – Ее Величеством, внесенным в реестр династического Готского Альманаха (12) по всем правилам международного протокола.

«Существует ничто. В этом ничто пребывает доктор Вистуланский со своими монохлорметилхлороформиатами, но за пределами этих монохлорметилхлороформиатов нет ничего, кроме самих этих газов, отравляющих, горчичных, убивающих крыс в лабораториях, словно будущих солдат, а кроме них, нет ничего, ибо ничто – само по себе вербальное понятие, немыслимое в нормах человеческого опыта.

Ex nihilo nihil fit, et in nihilum potest reverti (13), но это же чистая бессмыслица! Следовательно? Следовательно, не остается ничего другого, как травиться газами, стрелять из пушек и насиловать маленьких, дорогих, наивных, смешливых девочек по имени Сольвейг».

На грани изнеможения, в страхе перед смертоносной, неизвестной пулей, которая может настигнуть в любое мгновение, сокрушенный открытием, к которому он пришел, осознав бессмысленность всего сущего, в полнейшей пустоте тоскливой, однообразной, и в своем однообразии убийственно глупой и искусственной жизни, окруженный сплошными шимпанзе (у которых одно на уме – как бы получить награду), Пороховский, спасаясь от вселившегося в него ада, все сильнее ощущал к самому себе какой-то особенно теплый вид сострадания, и, словно исповедуясь самому себе, он чувствовал потребность встать перед собой на колени, самого себя утешить и самому себе простить, как кающемуся несчастному. И тогда, он и сам не знал почему, горло его сжималось и наступало такое состояние, что он готов был громко расплакаться.

– Человек – адское скопище лжи и убийств, бурдюк, наполненный грязными болезнями, в нем течет, бурлит слепой поток инстинктов, он вопит глупости под звездами в метели, а куда он стремится, куда течет, где его источник, где устье и почему?

– Видите ли, Ваше Превосходительство, это ваше «почему» есть основная исходная точка падения человека к окончательному заблуждению именно в тот момент, когда его собственный мозг поставил этот глупейший вопрос о предназначении жизни, – так ему отвечает доктор теологии Бонавентура Балтрушайтис, уверенный, что говорит абсолютную истину. – Постановка такого по-человечески жалкого вопроса «почему» означает быть слепым со зрячими глазами и спрашивать, почему я смотрю, когда ясно, что смотрю только для того, чтобы видеть. Видеть надо, а не спрашивать «почему мы смотрим»!

– А что надо видеть?

– Бога, Ваше Превосходительство! Человек живет, чтобы познать Бога, только для этого! Ставить себе такой неразумный, плоский вопрос «почему», значит запутаться в рассмотрении банальнейших жизненных явлений, лежащих на поверхности. То, чего вы касаетесь краешком своего жалкого и достойного сожаления вопроса, Ваше Превосходительство, это не пыльца на крыльях бабочки. Необходимо смотреть гораздо глубже, как смотрела святая Тереза Авильская (14)! Господь Бог – милостивое Величество, и к нему необходимо приступать всегда на коленях, как положено перед истинным Престолом, сложив руки. Предательство Божественного Законодателя смертный грех, но этот искусный и премудрый Суверен добронамеренно прощает любое предательство, и в этом лежит тайна Его милости: в том, что Он дает моральную амнистию, так сказать, перманентно. Он предает предательство забвению одной-единственной Улыбкой Суверена. А чтобы человек получил от Бога эту огромную и непостижимую милость, он должен соединиться с Ним в своих мыслях, а это, Ваше Превосходительство, достигается исключительно с помощью молитвы. Кроме того, Ваше Превосходительство, необходимо постоянно помнить и то, что нечестивый, который всегда между нами, непрестанно борется всеми своими земными силами против чистоты наших небесных вдохновений, и что все эти проявления, по поводу которых Ваше Превосходительство в последнее время так искренне сокрушается – беспокойство ума, сомнение в земном смысле этой нашей телесной жизни, лихорадочная склонность к телесным наслаждениям, угрызения совести и разные виды человеческой ненависти в нас и так далее, и так далее, – так это все только смоляное копыто нечестивого, который топчется вокруг нас, чувствуя, что от него уходит благородная и прекрасная, жаждущая божественного познания душа. Бога можно почувствовать, Ваше Превосходительство, после огромных духовных усилий, а вы, Ваше Превосходительство, во всех смыслах заслужили, чтобы кто-то вас разгрузил от чрезмерных земных забот, ибо быть верховным Законодателем и Отцом целого народа в такие бурные времена, какие мы переживаем, – это задача сверхтяжелая даже для сил святого Христофора! И святой Павел так же, судя по всему, достиг крайних границ нервного напряжения, когда в сверхъестественном экстазе пришел к выводу, что божественные явления важнее земных, и когда мудро познал, что мы не живем как «Мы», то есть как изолированные субъекты в уничижении, но сам Господь живет, обитает в «Нас». Ибо, что касается этих повседневнейших элементов человеческой богобоязни, как первого условия глубокого и прилежнейшего рассмотрения вопроса, то таких элементов, по моему личному наблюдению, в вашей личной жизни, Ваше Превосходительство, было даже сверх нормы. С первого дня, как мне выпала честь и счастье жить вблизи вас, я заметил, что вы принадлежите к числу людей дорогих, милых, любезных, предупредительных, что вы любите ближних вокруг себя, что каждому, стоящему ниже вас, вы низко кланяетесь, что вы всегда с открытым сердцем в распоряжении любого, кому необходима помощь, что вы убавляете людские заботы тайным самопожертвованием, достойным удивления, что вы бескорыстно посвятили жизнь общему блитванскому делу без каких-либо эгоистических помыслов, что вы помогаете и утешаете, что вы праведный, приверженный истине, искренний и добрый человек, скромно и богобоязненно живущий по установлениям Господним!

– Вас, Ваше Превосходительство, мучит вопрос, откуда жизнь пришла на эту Землю, и для чего человек живет под солнцем небесным? Смешон и жалок основной научный вопрос: что есть органическое и что неорганическое? Все органическое и неорганическое на земле открывается навстречу солнцу, и это стремление к солнцу есть не что иное, как стремление к солнцу детей солнца, так сказать, продуктов солнца. Все солнечное в нас хочет вернуться к солнцу, и это отражение солнца на земной коре, одним словом, банально, зовется жизнью. Видите ли, Ваше Превосходительство, как человек открывается солнцу, так он и Богу открывается. И точно так же, как все солнечное в нас хочет вернуться к солнцу, так и все божественное в нас хочет вернуться к Богу. Самое главное, как превосходно заметила святая Тереза, состоит в следующем: кто думает, что можно смотреть телесными глазами, тот думает по-земному и по-людски ограниченно. Видеть можно только духовными глазами, а кто зрит духовными глазами, тот действительно и видит, а кто на самом деле видит, тому нет абсолютно никакой нужды умствовать. Ощущение присутствия Господнего среди нас – это не что иное, как ощущение надежной жизненной безопасности, Ваше Превосходительство! Верить необходимо, если хотите, и по типично французским мотивам Паскаля – ради выгоды человека, pour gagner! (15) Вера нам дает и укрепляет в нас предчувствие высшего порядка между вещами и явлениями! Вы мне сами признались, что все в последнее время у вас вызывает отвращение. Вам противны женщины, противны выделительные органы как единственное средство контакта с женщинами, Бурегард вам кажется тюрьмой, себя лично вы считаете человеком, терпящим кораблекрушение, но я заметил, что вы успокаиваетесь под звуки органа, например. Или помните ли наш визит с Монсеньором Кардиналом в анкерсгаденский доминиканский монастырь в прошлую Пасху, и как вы тогда были до экстаза воодушевлены поистине сверхъестественным великолепием каменного распятия Христа в монастырском коридоре. Молитва, произносимая человеком с целеустремленным намерением возвратиться к Богу, – это вознесение над вещами и явлениями, а над вещами человек может возвыситься и при восторженном лицезрении Распятия, и благодаря церковной музыке или мудрой проповеди церковных мыслителей. Молитва есть соприкосновение с Богом, а соприкосновение с Богом возвращает нам вместо меланхолической, отвратительной жизненной пустоты, тщетности и суетности веру в жизненную полноту, в смысл жизни. Молитва, даже самая плохонькая, всегда превосходное и надежное средство против моральной головной боли, и в каждой, даже самой незначительной молитве содержится всегда какой-нибудь, пусть даже самый крошечный проблеск надежды, что еще не все потеряно, потому что все еще где-то в нашем сердце остается место для Всевышней Милости, которая нисходит с неба, выражаясь языком святой Терезы, как дождь небесный. При первых, самых примитивных, так сказать, вводных размышлениях о Боге необходимо всегда помнить, что человеческие средства познания необычайно ограниченны, а далее, что все понятия о Боге, доступные пониманию человека, темны, и в таком случае упорные поиски – непременное условие. В люциферовой помойной яме нашей реальности Бог мерцает среди мусора, лжи и предрассудков, как фосфоресцирующий цветок. Тем более надо терпеливо ждать Всевышней Милости в передней у Господа, так как быть допущенным к аудиенции Господней – немалая честь для обычного смертного! И это в первую очередь важно для начинающего в молитвах – путь к духовному совершенствованию тяжел, этот путь не для слабых духом, вялых, не для заносчивых и высокомерных, полагающих, что их разум единственный светоч во мраке жизни. Бог останавливает деятельность разума в тот момент, когда происходит соприкосновение между Ним и молящейся душой, а вступить в духовный зал пред очи Его Придворных, которые нас поведут лабиринтом познания к Престолу, – значит слепо отдаться чувствам своего сердца, которое в данном случае может быть для человека единственным сравнительно надежным поводырем. Следовательно, лучше быть необразованным простецом, но иметь чувство Бога, нежели высокообразованным и суетным, а значит, с головой утонувшим во лжи и обманах. Вот что относится к повседневным несчастьям человеческого духа, Ваше Превосходительство! К этому мусору относятся в первую очередь те вопросы, которые нам на первый взгляд кажутся глубокомысленными, философскими, а на самом деле они не стоят даже серебряного шитья с поношенного господского платья. Так, например, сюда относится тот якобы основной вопрос – имеет ли вообще жизнь какую-либо цель? Ибо возьмите окружающий мир, Ваше Превосходительство! Возьмите этот мир черепах, клопов, тараканов, кузнечиков, вшей, хищников, диких зверей, возьмите эти древние потопы и эту таинственную Африку с ее москитами и болезнями, с тропической жарой, ядовитыми змеями и акулами, возьмите этот демонический, этот босховский мир уродов и ужасов, где все веками пожирают друг друга, поставьте себя на мгновение в эту пресловутую стихию природы, Ваше Превосходительство, и вы убедитесь сами, сколь незначителен человеческий мозг в этой адской неразберихе, сколь достоин он сожаления! В огромных, мрачных джунглях, в слепом людоедском преизбытке растений и звериных сил, в этих необозримых, кровожадных стаях хищников, мамонтов, страусов, львов, леопардов, в этих тучах рептилий и страшных птиц, в ужасе бушующих океанов, среди вулканов, ураганов и молний этот наш славный человек стоит голый и одинокий, с ложечкой воды в своем черепе, и если он может сравнить себя с окружающими жизненными силами, он неминуемо должен прийти к заключению, что как жизненное явление он не имеет и не может иметь никакого более глубокого назначения, чем имеет солитёр в его кишках или какой-нибудь кожный микроб на его эпидермисе! Да вы сами однажды в разговоре со мной соизволили заметить, что телесная животная любовь вершится в местах, предназначенных природой для выведения шлаков. В этом, чересчур человеческом и мелочном нашествии лихорадок и зубных болей, простуд, дождей, бурь и снежных метелей человек так далеко зашел в своих глубокомысленных наблюдениях, что установил даже то, что сильные нервные потрясения вызывают интенсивное выделение алкалоидных фосфатов в человеческой моче. Таким образом, процессы, происходящие в наших черепах, он отождествил с выделением мочи! Кровосмешение, ложь, поджоги, убийства, кражи, грабеж и обман он объяснил как своего рода химический процесс, а когда он самого себя, свою человеческую субстанцию принизил до химической формулы, то, естественно, он отбросил и угрызение совести как абсолютно излишний химический продукт! Наиболее контрастные логические противопоставления, истину и ложь, честность и жульничество, а также милосердие, чувство справедливости, благодарности, чувство долга, смысл материнства, семейной жизни, одним словом, все то, что называется человечностью в благородном смысле этого слова, все это человек попрал, как старомодные предрассудки! Освобожденный таким образом от своей человеческой совести, сам животное среди животных, человек ощутил себя самым сильным зверем; вот так он начал свой триумфальный звериный путь, зверь над зверьми, белая, шелковая бестия, которая победоносно движется под звездами к своей победе над природой. Человек летит, как птица, быстрее всех животных с помощью своих машин, он справился с климатическими трудностями, побеждает болезни скальпелем и лекарствами, человек на пути преодоления сопротивления материи, продления своей жизни телесной гигиеной, он накопил столько опыта, что превзошел умом всех животных, но, видите ли, этот же человек все еще остается самым обыкновенным, отвратительным, слепым, слабоумным, да, именно бешеным зверем! Сегодня, на столь высоком техническом подъеме человек ближе к людоеду каменного века, чем к понятию человека, умеющего различать добро и зло, и сознающего, что его ближний точно такой же человек и точно так же ценен, как он сам. Этот триумфатор над животными сам все еще животное. Он убивает, крадет, поджигает, воюет, истребляет, жрет, напивается, мучит своих ближних, творит им зло на каждом шагу, предает своих товарищей, обманывает, плутует, притворяется кровной родней, издевается, ненавидит, завидует, скалит зубы, как обезьяна, над всем возвышенным в жизни; он глуп, как котенок, бегущий за всяким шорохом, и больше похож на супругу Шивы Дургу (что показывает нам свои кровавые, залитые человеческой кровью ладони, а единственное ее украшение – ожерелье из человеческих черепов), чем на Всевышний Лик нашего Спасителя, который своей собственной смертью на кресте искупил наши грехи.

– Вот таково люциферово, адское, сатанинское мировоззрение, служащее современному человеку для освещения космической тьмы в тумане невежества и страха перед Непознанным. И верьте мне, Ваше Превосходительство, что все те дорогие, согбенные, истощенные жизнью, добрые женщины, которые богобоязненно вздыхают по темным молельням и пустым церквам, в своих сокрушенных молитвах куда ближе к жизненной мудрости, чем наши современные мыслители, уверенные, что открыли тайну над тайнами, принизив человеческую мысль до уровня химического процесса, равного выделению мочевины или соли.

– Путь к Богу, Ваше Превосходительство, ведет через Церковь. А Церковь – это не только духовные песнопения, посещения ранних утренних месс, стояние на коленях в полутемном пространстве, где человек поглощается декоративной стороной церковного богослужения, и где он наслаждается запахами, драгоценными тканями, органом, колокольным звоном и ароматом роз. Все это поднимает настроение, воодушевляет, вдохновляет, будит возвышенные мысли. Но это лишь первое предварительное условие облегчения, которое нас бодрит и утешает, говоря, что мы на лучшем пути познания мира и гармонии, в параметрах которой пребывает Бог. Метод подхода к этим духовным восхождениям не нужно слишком усложнять. Нужно просто, по-крестьянски, попробовать начать с чёток, потом продолжить с литаниями, посещать святые мессы, читать перед сном «Аве Мария», один раз, два, три, тридцать три раза «Аве Мария», и вы, Ваше Превосходительство, убедитесь, как тревога тает в человеке, будто весенний снег, как бурлят пасхальные воды на стремнинах нашего духа, как этот журчащий небесный поток вымывает из нас все те мрачные осадки сатанизма, что в течение многих лет копились в нас, и опыт показывает, что лечебный бальзам молитвы гораздо полезнее, чем на первый взгляд кажется. Путь не столь неясен, а восхождение не столь тяжело, как это кажется непросвещенным, но необходимо постоянно помнить и то, что эти начальные духовные тренировки суть предварительные условия, подобно грамматическим правилам, которые лишь помогают выразить мысли. Молитвы индивидуальны, молитвы лежат перед нами, как буквы перед наборщиком в типографии. От искусства отдельного человека зависит, какую песню он сложит из этой россыпи черных букв. Маркс где-то однажды сказал, что он не имеет намерения объяснять мир, Маркс хочет его изменить. Но диалектики не хотят признать, что Бог на наших глазах меняет мир уже в течение веков. От наших молитв зависит, как мы изменим этот люциферов мир, а то, что это доступно каждому человеку, лучше всего доказывают сотни тысяч святых Божиих угодников, среди которых были тысячи совершенно неграмотных невежд! Каждому человеческому духу дано освободиться от люциферовой беды нашей повседневной жизни. Бог присутствует во всем тварном, и у кого есть глаза видеть Его, тот испытывает радость от Его присутствия. В полном смятении и растерянности, в тревоге от неизвестности наш дух в своих молитвах не может знать ни куда он идет, ни откуда исходит, ни чего хочет, но, молясь искренно и преданно, дух ощущает, как молитва поднимает его над повседневными заботами, и, возносясь так с молитвами, человек может почувствовать свое вознесение над земными вещами. Святая Тереза Иисусова во время молений чувствовала, как вершины искреннейших молитв остаются внизу под ней, словно гребни гор земных, и как орлиная сила познания несет ее стремительно вверх к надмирным тайнам Святых Даров. Я не хочу сказать этим, что каждому человеку дано стать святым таким возвышенным и поэтическим способом, как Терезе де Цепеда (так как ее вдохновение было знаком особой милости), но каждый человек, который хочет освободиться от этого сатанинского, люциферового нервного состояния, именуемого в современном психоанализе обычно психозом или неврозом, любая такая личность, разъедаемая современностью, раздраженная проблематикой нашего аморального времени, чувствующая на каждом шагу тысячи вакуумов этой адской выхолощенности наших принципов, любой несчастный, ощущающий необходимость порядка среди беспорядка и возвышения над бездной, любой из нас, стало быть, должен сознавать, что превосходство духа над безднами не может быть в безопасности от гравитации греха, то есть земли и ада. Но что значат понятия земли и ада в наших блитванских и вообще европейских обстоятельствах? Это означает веру в то, что человек может постичь что-то на этой земле исключительно средствами земными, предназначенными для животных, плотских, утробных, чувственных, земных целей. Сюда относятся политика и все политические концепции, независимо от того, правые они или левые. Несмотря на то, что вы, Ваше Превосходительство, управляете нашей дорогой родиной отсюда, из Бурегарда (что делаете, впрочем, очень мудро, с большим тактом, а что касается народного блитванского подъема, то просто гениально), несмотря на то, что вас клеймит один из этих запуганных гуманистов, Нильсен, донимая то открытыми письмами, то вовсе нелепыми и во всяком случае недостойными человека угрозами укоротить вас на голову. И одно и другое намерение бесплодно и должно остаться бесплодным, если война ведется без знамени Господнего. Ибо в чем может исполниться такой гуманизм, как этот дурацкий псевдогуманизм Нильсена? В убийстве! В крови! В резне! В преступлении! A propos Нильсен! При стечении деликатных обстоятельств я узнал место его пребывания, Ваше Превосходительство, совершенно случайно, как раз вчера вечером.

– По моей информации, этот тип уже в Блатвии.

– Нет, Ваше Превосходительство! Доктор Нильсен все еще в Блитванене. Он поселился у некой госпожи Галлен, вдовы Сигурда Галлена, известного экспортера соленой рыбы и покойного владельца фирмы Gallen et Comp.

Доктор Бонавентура Балтрушайтис встал и осторожным движением правой руки, разведя в стороны белые, тяжелые складки доминиканской ткани, подобно плотной драпировке прикрывавшей его нижнее платье (как мантилья, скрывающая маску), вытащил из заднего кармана брюк маленькую записную книжку в мягкой крокодиловой коже с золотым обрезом, и, нацепив на свой опухший носище золотые очки, сипло, учащенно пыхтя, как носорог, принялся листать записную книжку в крокодиловой коже, так что мягкие и полупрозрачные листочки этой книжки с золотым обрезом зашелестели под его отекшими, мясистыми и чуть потными пальцами, тонкие и шуршащие, как папиросная бумага.

– Ага, вот где! Госпожа Аманда Галлен, улица Променад, 5а, второй этаж, направо. Эта госпожа, если вам известно, Ваше Превосходительство, мать ротмистра Галлена, который погиб, защищая гнусную, демагогическую и безбожную банду Мужиковского. Вот уже два или три дня в ее квартире проходят настоящие собрания этих джентльменов.

Пороховский встал и с показным спокойствием, вроде бы даже небрежно, словно эта весть не представляет для него никакой особой важности, прошелся до своего огромного письменного стола в глубине зала у камина. Там он сел и зажег лампу, а отец Бонавентура тихими, неслышными шагами подошел к столу Командующего, все еще держа в руке свою книжечку, из которой свисали разноцветные шелковые закладки. Огненно-красный и изумрудно-зеленый цвета этих шелковых ленточек особенно выделялись на белой доминиканской ткани.

«Вот как? – думал про себя Пороховский. – Георгис человек добронамеренный, но глуп, как пес без нюха. А его осведомительная служба не стоит и ломаного гроша! Георгис разыскивает этого типа в Блатвии, а он сидит у него под носом».

– Как вы сказали, какой там адрес, доктор? (Обращения «доктор» или «отче» отражали два нюанса их взаимного церемониала во время теологических сеансов в Бурегарде. «Отче» означало, что Правитель Блитвы в благоприятном расположении духа, настроен добронамеренно и ведет себя со своим духовным пастырем как блудный сын, весьма заинтересованный в примирении с духовным батюшкой. А «доктор» звучало по-командирски холодно, свысока, с бурегардских высот, так же строго, как он обычно окликал своего любимца легавого кобеля «Лорд!», когда это уже старое и глуховатое животное делало лужу на ковре рядом с камином).

– Аманда Галлен, Променад, 5а, второй этаж, направо, Ваше Превосходительство!

Наступила пауза. Пороховский встал, прошелся по библиотеке, и в сереющем сумраке, погружаясь в мягкий ковер, затаенно звякали его шпоры, и этот звук напоминал звон маленьких колокольчиков, таинственных бубенчиков, скачущих по темным белуджистанам. Наступила долгая тишина, не было слышно ничего, кроме сиплого писка из утробы Бонавентуры, куда эта набожная душа вливала одну рюмку коньяка за другой. Слюняво облизываясь, отец Бонавентура прикурил пахучую, в палец толщиной, гавану от длинной, в двадцать два сантиметра, спички, и, наблюдая за пламенем и ароматным дымом этой палочки из какого-то тропического, пропитанного терпкими маслами дерева, налил себе целый фужер Хеннесси и, удовлетворенно чмокнув языком, погрузился в одно из кресел у камина. Горящее полено в каминном костре осело, и темно-багряный отблеск пламени лизнул старинные балки библиотеки, осветив белого монаха и мрачного, молчаливого всадника странным, адским заревом пожара.

– Да, это так, Ваше Превосходительство, из всех современных заблуждений нынешнего человека одно из самых роковых, несомненно, этот несчастный вульгарный материализм. Со своим Джордано Бруно эти господа нильсены думают, что они заглотили всю премудрость земную, как глупые цыплята, воображая, что рассыпанная перед их клювами горсть зерна – единственный смысл Вселенной! Из семени, говорят эти джордановские адепты, возникает колос, а в колосе появляются зерна, зерна превращаются в муку, из которой мы печем хлеб, а хлеб превращается в кровь, а кровь становится человеком, а человек, умирая, становится трупом, а труп возвращается в землю, а из земли прорастает колос, а из колоса рождается хлеб, и так этот премудрый круг замыкается, выражая демоническое, люциферово понятие «неуничтожимости материи», а поскольку эта дьявольская материя неуничтожима, тогда нам куда как все равно, кто кого убьет, следовательно, давайте резать и убивать друг друга! Да, это вульгарное материалистическое понятие о «неуничтожимости материи» есть корень всякого зла среди людей нынешней Европы! Книги и книжищи написали эти близорукие глупцы о том, как в структуре вещей эта несчастная «материя» движется под влиянием опять каких-то несчастных сил, и, таким образом, материя изменяется в своих формах, и внешне изменения протекают непостоянно и преходяще, но это только кажется, ибо формы лишь внешне видоизменяются в ходе процессов, а «материя», эта несчастная «материя», – она остается. Таким образом, все, что принимает форму какого бы то ни было проявления этой их «материи», все это только тысячи и тысячи давно умерших форм этой самой «материи», ибо умирает только ее форма, а суть ее «вечна», следовательно, и смерть, как таковая, только неизбежное изменение материальной формы, и, стало быть, страх по поводу смерти и смертности, по поводу непостоянства форм как таковых совершенно беспредметен, так как это один из естественных «материалистических» законов (по мнению нынешних премудрых господ мыслителей), ведь только формы материи меняются, то есть уходят, то есть якобы умирают, но, в сущности, они не что иное, как вариации того, что неуничтожимо и называется «материей»! Если, таким образом, смерть естественна, ибо это всего лишь закономерная вариация непостоянной материальной формы, то что же тогда означает следующее: устранить кого-то из этой земной жизни по той же самой материальной логике? Убить человека, убить своего брата, убить ближнего своего, убить своего благодетеля, убить полковника Пороховского – это, согласно господину Нильсену, не означает ничего иного, кроме как в смертоносно неизбежном изменении определенной материальной субстанции осуществить переход «вечной материи», то есть «неуничтожимой материи» в один из бесчисленных вариантов ее изменчивости. Смерти как таковой, полагают эти так называемые гуманисты, вообще нет, а когда нет смерти, тогда насильственная смерть никакое не убийство, и поэтому логично – там, где нет убийства, нет и вины, разумеется! Такие интеллектуалы, как Нильсен, которые субъективно, неизвестно по каким причинам, уверены, что имеют на два-три грамма мозга больше, чем остальные граждане, такие клинические мегаломаны способны, исходя из ошибочных предпосылок своих личных умствований, идти по колено в крови, будучи уверены, что тем самым они продвигают идеалы «гуманизма», «родины», «народа», даже всего «человечества»! И не будь я уверен, что в данном случае (за исключением всего остального) речь идет об одном адском, люциферовом заблуждении отрицательных, преступных типов, я бы ни одним словом не намекнул Вашему Превосходительству об этих индивидуумах, но полагаю, что мой долг не только как духовного пастыря, но и как подданного предостеречь Вашу Милость в том смысле, что было бы хорошо, если бы Ваше Превосходительство обратило особое внимание на свое ближайшее окружение здесь в Бурегарде, так как, если не ошибаюсь, госпожа Михельсон, например, принадлежит к интимнейшему кругу друзей этого господина, а также Олаф Кнутсон, этот отвратительный франкмасон, интеллектуальный агент-провокатор, он тоже дружит с этим несчастным. Именно Олаф Кнутсон тот человек, который спрятал доктора Нильсена у госпожи Галлен в ее квартире на Променад, 5а, на втором этаже. Да, вот до чего доходит, когда люди думают, что человеческая мысль не дар Господень, а выделение алкалоидных фосфатов в мочу!

В своем нервном метании от камина до старинного, закопченного глобуса, на котором уже не распознавались континенты и суша с морем давно уже слились, образовав единообразную смесь темного шоколадного цвета, Пороховский, стеклянно
позвякивая шпорами, остановился перед отцом Бонавентурой, и, вперив в него мрачный, пронизывающий взгляд (подчеркнутый темными мешками под глазами и следами усталости на лице), резко и даже строго, тоном полицейского чиновника, составляющего протокол на арестованного, спросил, кого он подозревает здесь, в Бурегарде?

– Пожалуйста, только факты, доктор!

Доктор Бонавентура Балтрушайтис растерялся. Он не предполагал, что на этот раз дело дойдет до детального расследования, и, чувствуя, как у него над морщинами на лбу высыпали мелкие росинки холодного пота, поднялся из кресла и застыл перед Командующим на предписанном расстоянии в три шага с опущенными строго вниз руками, висевшими вдоль туловища, как две тяжелых часовых гири. Вдоль левого рукава поднимался дым гаваны, сигарный дым, колеблясь, обволакивал весь контур доминиканского одеяния Бонавентуры, и казалось, что этот белый монах сам тлел, словно какой-то старинный фитиль. Наступила продолжительная пауза. Пороховский, скрестив руки и несколько раз хлопнув левой ладонью по правой, в продолжение всей этой неприятной полицейской сцены нервно тряс левым коленом, так что было слышно, как шпора на левом сапоге постукивает по шпоре на правом, и это придавало всей сцене особенно неприятный, жесткий характер казарменного рапорта.

– Таким образом, прошу вас, если подозреваете, то кого?

– Фактически никого и фактически всех, Ваше Превосходительство! Думаю, что у меня на такие вещи хороший нюх! Я чувствую заговор здесь, в вашей непосредственной близости! Чьи руки тянутся сюда, в Бурегард, я этого действительно не знаю, но предчувствую…

– Валяйте дальше, доктор, только без шуток, прошу! На каком основании вы подозреваете окружающих меня людей, доктор? И как вы узнали, что Нильсен живет у той старой бабы?

– Ваше Превосходительство, умоляю, это моя тайна исповеди!

– Но, прошу вас, я не клирик первого года, чтобы меня кто-то мог очаровать подобными анекдотами. Я хочу знать, откуда вы узнали адрес Нильсена? У Михельсон? Я ведь знаю, что Михельсон ваша метресса!

– Нет, Ваше Превосходительство! С Михельсон я поддерживаю отношения только потому, что она мне подозрительна. Мне эта Михельсон, например, внушает подозрение на все сто процентов!

– Прошу вас, не беспокойтесь насчет Михельсон! Кто вам дал адрес Нильсена?

– Я считаю, Ваше Превосходительство, что в государственных интересах должен сообщить вам это. И только с такой принципиальной оговоркой могу открыть вам эту стопроцентную тайну. Старая госпожа Галлен призналась мне во время одного нашего разговора в исповедальне. Она считает вас лично убийцей своего сына, ротмистра Галлена. Она уже немного в деменции, а поскольку в ее старческой голове негодование смешалось с материнской любовью к мертвому единственному сыну, то ее единственный смертный грех, возбудивший в последнее время ее старческую маниакальную ненависть, состоит в том, что она молит Бога ниспослать вам смерть. Она страстно желает вашей смерти, но одновременно столь же искренне по-христиански кается в этом смертном грехе, вот так она мне и призналась о своих предположениях, что доктор Нильсен у нее прячет целый склад динамита. Вот так я узнал этот адрес!

– Так? Значит, так вы узнали адрес Нильсена? Мерси! А хотите, я вам в ответ сообщу, кого я подозреваю здесь, в Бурегарде, отец Бонавентура? Вас! Да, лично вас, – захохотал Пороховский и, странно развеселившись, снова хлопнул левой ладонью по правой, продолжая держать руки на груди, потом налил себе почти до половины большой стеклянный фужер коньяка и залпом выпил, понуждаемый разнузданным, своенравным весельем, внезапно перенесшим его из меланхолического, пассивного, как при головной боли, оцепенения к состоянию жизнерадостного горения и порыва. Словно играя со слабоумным мальчишкой, он, громко смеясь, несколько раз обеими руками благосклонно похлопал отца Бонавентуру по плечам и, столь же добродушно обняв его, два-три раза шлепнул по пузу поверх черного доминиканского пояса, будто лаская в знак особой благосклонности. Фратер застыл с раскрытым ртом. Словно невменяемый, обеими руками, причем в левой все еще дымилась сигара, он взял серебряное распятие, сверкавшее на дорогой цепи, свисавшей с шеи, и, перекрестив обеими руками этим серебряным распятием полковника Пороховского, торжественно, патетически приблизился к нему и снова перекрестил тремя пальцами правой руки:

– Во имя Отца и Сына и Святого Духа, Ваше Превосходительство, с вами Бог!

Склонившись перед Пороховским до пояса, он в лакейской согбенной позе поцеловал ему правую руку и, по-рабски согнувшись, как избитая палками собака, глядя на Командующего, попятился к креслу у камина и там замер, оторопев, как баба, у которой разбился кувшин с молоком.

– Ну что, доктор, чему вы удивляетесь? Уж не тому ли, что я вас подозреваю? Это совершенно естественная вещь! Я не верю никому, я подозреваю всех! Это мой старый принцип – быть начеку! Homo homini lupus! Blithuanicus blithuanico lupior! (16) 

– Вот видите, Ваше Превосходительство, это именно то, о чем я только что думал, говоря о гравитационном воздействии греха на духовные взлеты, – дополнил отец Бонавентура Пороховского, как будто между ними ничего не произошло и будто он продолжает развивать свой тезис о пользе одухотворения человеческой мысли с
помощью молитвы, почувствовав, как старый рутинер, что сейчас предоставилась благоприятная возможность снова перейти к повестке дня этих бурегардских экзерсисов.

– Желание познать Бога должно быть искренним, ибо если человек слаб и неосторожен, то он всегда откатывается назад в люциферову мглу, как эта, например, где человек человеку волк! Завещанная людям любовь к ближнему своему мерцает нам, как искристая далекая звезда, закрытая плотными, мрачными, грозовыми облаками, и эту божественную любовь, это сияние далеких лучей во тьме мы должны искренне и неустанно лелеять ради ближних, должны возвысить любовь до культа, а не растрачивать себя в низкой, животной ненависти или патологическом недоверии. И в данном случае сердце самый лучший регулятор, Ваше Превосходительство. Здесь нам ни наш разум, ни филигранный опыт не могут помочь всерьез. Разум человеческий всего лишь косноязычный болтун, вздорная, надоедливая балаболка, так что-то вроде пустомели, которая треплется впустую на каждом шагу, как тибетский деревянный цилиндр для молитв. Культ разума – чистый фетишизм! При свете смертной свечи человеческого разума все земные вещи умирают, как совершенно ничего не стоящие понятия. Только через бесчисленные агонии всего телесного в нас возвышаешься до подлинного экстаза духовного элемента. Высшее вдохновение, когда ощущаешь, что сердце звенит, как мистический колокол, наполненный кровью! Это путь, ведущий нас к самому возвышенному вдохновению, к триумфу духа над всем мрачным и сатанинским в нас, и когда нашему духу удается пробиться к этим триумфальным границам, тогда он чувствует, что присутствует на великих торжествах в Граде Господнем. Роскошная парча и гобелены свисают с балконов, все окна освещены, на всех звонницах, шпилях и башнях реют знамена, полыхают факелы, звенят арфы; гул горячей крови в сердцах сотрясает людей, словно колокольный звон, источающий аромат, и вокруг сияет звездная вечность. На этом триумфальном рубеже духовного и телесного все, что в нас содержало элементы плоти, воли, чувственных наслоений, нечистых земных страстей, все телесное оставляет нас, и дух не ощущает больше ничего, кроме благодатного насыщения тишиной, миром и серебряным покоем. Бесконечное количество образов появляется в душе, но это светлое и искристое множество пропадает, потому что неосуществимо и непостижимо. Бессилие перед непостижимостью, страх перед неразгаданностью этого светящегося ясновидения, безграничности мечты, памяти, разума и воли, легкая и замогильная усталость – вот Господь, столь милостивый и позволяющий нам возвысится до Него и до полного, собственного, совершенно сверхъестественного уединения в наслаждении приобщения к Божественному. Немного было Божьих угодников, которым было суждено возвыситься до такого сверхтелесного пламенения духа, когда все человеческое тает на божественном огне сладкого забытья и исчезновения телесных сил, но те, кто по воле Провидения оказался в этом дивном хмелю, в этом святом опьянении разума и воли, эти первые избранники Господа нашего оставили нам письменные документы о том, что Господь может действительно, в сущности своей, экзистенционально, телесно быть ощущаем, и, следовательно, Он действительно здесь, в нас, присутствует в нашем кровообращении и в нашем земном существовании. Господь, стало быть, является зримо в незримом, ясно в неясном, в нежном рассеивании себя, в горении небесного костра, во внеличностном возвышении, когда ощущается полное растворение всякого славословия или суетности, одним словом, в мощном потоке небесного огня, когда приходит полное освобождение от тяжести, расчеловечивание, преображение и сладкое беспамятство на грани последнего возвышенного восторга и несказанной благовести. В этом торжественном восхождении святая Тереза, например, чувствовала себя, как одинокий воробей на крыше, столь покинутой и объятой предсмертным ужасом, как будто уже осуждена на смерть, виселица готова, петля уже накинута, осталось только, чувствует она, чтобы палач ногой выбил из-под нее стул, но то возвышенное ощущение последнего, чудесного очищения в плавильне Господней было для нее таким источником наслаждения, что после полного слияния с Господом она восприняла возвращение к земной действительности, как необычайно трудный и утомительный процесс. Ибо все эти нечистые, адские, люциферовы, отвратительные, грешные картины безумия, окружающие нас в повседневной жизни, существуют только для того, чтобы мы на ковчеге Господнем могли переплыть на другой берег, на берег звездных, божественных контрастов…

Развалившись в своем кресле, с ногами на каминной решетке, чувствуя, как жар живого огня пробивается сквозь мягкие сапоги, окутанный дымом своей сорок третьей «мэриленд-жюн», слушает Пороховский как в полусне эту виртуозную литанию, это риторически возвышенное перечисление пышных прилагательных, а в голове у него роятся смутные мысли и картины.

«Как, в сущности, все гадко перемешано на этом свете. Бурегард, по которому шныряют фальшивые, затаившиеся, подозрительные личности, легион, целый легион гробов в блитванском болоте, глупая комедия, в которой этот тайный агент мне здесь декламирует о святой Терезе. Что, в сущности, хочет от него этот патер? Этот святоша, говоря начистоту, отвратительная креатура! Любовник, отправляющий свою любовницу на виселицу, исповедник, продающий тайну исповеди, агент, шпионящий по кофейням за жалкую мзду, шпик, бегающий с доносами на Бурегард к папскому нунцию, ничтожество без всяких мыслей в голове, кроме как о серебре и сребрениках. Деньги для строительства семинарии он выделил ему через Министерство финансов. А по сообщению Ректората, свободному избранию этого дважды доктора и знаменитого блитванского ученого ординарным профессором Блитванского университета уже не препятствуют никакие формальности...»

– Кстати, Балтрушайтис! Вы уже обращались в Министерство строительства? Еще вчера мне позвонил министр финансов и сообщил, что для постройки вашей семинарии выделены средства. Сколько вам было нужно?

– Мы просили триста тысяч леев, Ваше Превосходительство!

– Тогда до свидания, доктор! Servus! (17) У меня голова разболелась! Хватит на сегодня этих ваших глупостей. До свидания!

(1) Приблизительно (фр.).
(2) Замок Гандольфо – летняя резиденция Папы Римского.
(3) Бюстгальтер (фр.).
(4) Легкая кавалерия (фр.).
(5) Нам приятно отдыхать в обществе себе подобных, но, жалкие и немощные, подобно нам, они нам не помогут; человек умрет в одиночестве. Необходимо, стало быть, жить, как будто ты один! (фр.).
(6) Тот, кого нельзя видеть, ибо Он ярче зрения, к кому нельзя прикоснуться, ибо Он чище прикосновения, нельзя оценить, ибо Он выше ощущений, безграничен, несоизмерим, и лишь Сам Собою полностью познаваем (лат.). Отец Бонавентура цитирует диалог «Октавий», сочинение раннехристианского римского писателя Марка Минуция Феликса (II век от Р. Х.).
(7) Государь всех особей или интеллектуальных субстанций, подобный абсолютному монарху совершеннейшего государства или республики (фр.).
(8) Имеется в виду регентство Филиппа Орлеанского во Франции (1715-1723).
(9) Базилика Санта-Мария-ин-Арачели (итал. Santa Maria in Aracoeli) – церковь Девы Марии, находящаяся на вершине Капитолийского холма в Риме.
(10) Чорба – традиционный суп на Балканах и в Турции.
(11) Кстати (фр.).
(12) Готский Альманах – наиболее авторитетный справочник по генеалогии европейской аристократии, издававшийся ежегодно в Германии и Франции с 1763 по 1944 год.
(13) Ничто созидаться не может из ничего, и все то, что родилось, в ничто обращаться [не может] (лат.). Крылатая фраза, восходящая к Титу Лукрецию Кару («О природе вещей»), цитируемая Шопенгауэром («Мир как воля и представление»).
(14) Лирическая инспирация доктора Бонавентуры Балтрушайтиса навеяна цитатами из святой Терезы Иисусовой, так как ученый пастырь приспособился к феодальному, снобистскому вкусу своего пациента. (Прим. авт.).
Тереза Авильская, Тереза Иисусова, Тереза де Цепеда (1515-1582), испанская монахиня-кармелитка, католическая святая, автор ряда духовных мистических сочинений. Отец Бонавентура здесь и далее своими словами пересказывает ряд положений из книг Терезы Авильской. (Прим. Н.Ю. Брагина.).
(15) Ради прибыли, ради заработка (фр.).
(16) Человек человеку волк! Блитванец блитванцу хуже волка! (лат.).
(17) Привет, пока! (нем.).