Лекция 17. Глава 1

          Лекция №17. География обмана: Экономия правды в сознании мисс Брент


          Цитата:

          Негритянский остров! Газеты много писали о Негритянском острове, прежде он будто бы принадлежал не то кинозвезде, не то американскому миллионеру. Конечно, зачастую эти острова продают задёшево — остров не всякий захочет купить. Поначалу жизнь на острове кажется романтичной, а стоит там поселиться — и обнаруживается столько неудобств, что не чаешь от него избавиться. „Но как бы там ни было, — думала Эмили Брент, — бесплатный отдых мне обеспечен“. Теперь, когда она так стеснена в средствах: ведь дивиденды то и дело не выплачиваются, не приходится пренебрегать возможностью сэкономить. Жаль только, что она почти ничего не может припомнить об этой миссис, а может быть, и мисс Оньон.


          Вступление


          Всякий пристальный взгляд на прозу Агаты Кристи обнаруживает в ней глубокие слои, абсолютно не видимые при поверхностном, беглом чтении, когда динамично развивающийся детективный сюжет неизбежно заслоняет собой тонкую психологическую глубину и филигранную работу с деталями. Предметом нашего сегодняшнего разговора станет небольшой, но невероятно ёмкий фрагмент текста, посвящённый внутреннему монологу Эмили Брент, одной из десяти жертв, заманенных таинственным мистером Онимом на уединённый остров. Этот отрывок интересен нам сегодня не столько своей событийной канвой, сколько той глубокой психологической и даже экономической подоплёкой, которая с удивительной точностью раскрывает сложные и часто неосознаваемые механизмы человеческого самообмана и самоуспокоения. На примере неторопливых, казалось бы, совершенно обыденных размышлений пожилой леди из приличного общества мы воочию наблюдаем, как простая и понятная каждому жажда сбережений, экономии любой ценой без труда побеждает тихий, но настойчивый голос интуиции, заставляя человека игнорировать очевидные и даже кричащие тревожные сигналы, которые подаёт ему реальность. Мы также самым внимательным образом проследим за тем, как в сознании персонажа, далёком от реального положения вещей, постепенно формируется специфический, во многом идеализированный образ острова, который, однако, самым решительным образом определяет её дальнейшие поступки и, в конечном счёте, трагическую судьбу. В этом небольшом фрагменте сталкиваются, вступая в непримиримое противоречие, суровая правда жизни, представленная в виде газетных слухов и сплетен, и острая личная нужда героини, её страх перед надвигающейся бедностью, создавая ту самую гремучую смесь, которая в конечном итоге и приведёт её в искусно расставленную смертельную ловушку. Именно здесь, в вагоне поезда, задолго до первого выстрела или укола, закладывается та незримая основа будущей трагедии, коренящаяся не в злом роке, а в самой обыденной, повсеместно распространённой человеческой самоуверенности и глубинном, почти экзистенциальном нежелании открыто и честно смотреть в лицо неприятным и пугающим фактам. Именно с этого момента, с этой мысленной сделки с совестью, и отсчитывается неумолимый путь мисс Брент к кровавой развязке, путь, который был предопределён её собственным решением, принятым под жестким давлением стеснённых жизненных обстоятельств, а отнюдь не капризом судьбы.

          Агата Кристи, будучи признанным и непревзойдённым мастером детективной интриги, крайне редко позволяет себе прямые и однозначные авторские характеристики своих персонажей, предпочитая раскрывать их сложные, многогранные образы не через нравоучительные комментарии, а исключительно через их собственные поступки, действия и, что особенно важно, через их внутреннюю речь, часто облекаемую в форму несобственно-прямой речи. Она предпочитает раскрывать своих героев изнутри, как в данном случае, когда мы слышим не отстранённый, объективный голос всеведущего повествователя, оценивающего происходящее со стороны, а погружаемся в бурлящий поток сознания героини, с её сомнениями, надеждами и радостями. Мы отчётливо слышим живой, немного суховатый голос Эмили Брент, но при этом совершенно не слышим голоса повествователя, что создаёт уникальный эффект абсолютной достоверности и психологической подлинности, заставляя читателя на какое-то время почти полностью отождествить себя с ней, принять её систему координат. Читатель оказывается не снаружи, а внутри сознания героини, он вынужден разделять её пусть и ошибочную, но такую убедительную логику и её трагические заблуждения, что делает последующую развязку ещё более неожиданной, шокирующей и одновременно по-человечески понятной. Такой виртуозный литературный приём называется несобственно-прямой речью, и Кристи пользуется им с удивительным мастерством и психологической точностью, практически стирая зыбкую грань между объективным авторским словом и субъективной, окрашенной эмоциями мыслью персонажа. Граница между тем, что думает героиня, и тем, что представляет собой объективное положение дел в реальности, здесь почти полностью стёрта, что и создаёт для читателя мощнейшую иллюзию полного и безоговорочного погружения в её сложный, противоречивый внутренний мир, полный предрассудков и страхов. Мы с головой погружаемся в мир её субъективных представлений, где таинственный остров — всего лишь удобная и бесплатная декорация для приятного времяпрепровождения, а вовсе не место будущей изощрённой казни, уготованное для неё безжалостным мстителем. Эта субъективная оптика, которую автор навязывает читателю, становится главным инструментом создания саспенса, поскольку мы, обладая чуть большей информацией, чем героиня, всё равно вынуждены смотреть на разворачивающийся мир исключительно её глазами, разделяя её слепоту.

          Крайне важно также отметить то время, в которое был написан роман, а именно конец тридцатых годов двадцатого века, когда мир ещё не успел по-настоящему оправиться от сокрушительных последствий Великой депрессии, ударившей по самым разным слоям населения. Мир ещё не оправился от последствий Великой депрессии, и жестокая экономия, подсчёт каждой копейки стали печальным, но неизбежным образом жизни для миллионов людей, особенно для представителей старшего поколения, которые внезапно потеряли свои сбережения, казавшиеся незыблемыми. Дивиденды, о которых с таким сожалением упоминает мисс Брент, действительно в те годы переставали выплачивать с пугающей регулярностью, и множество людей, привыкших жить на проценты с некогда надёжно вложенного капитала, оказывались на самой грани нищеты и отчаяния. Страх перед стремительно надвигающейся бедностью для пожилой одинокой женщины из так называемого приличного общества, для которой общественное мнение и соблюдение внешних приличий были превыше всего, был, безусловно, гораздо сильнее абстрактного, умозрительного страха перед неизвестностью, что в конечном счёте и определило её роковое решение принять более чем сомнительное приглашение от почти незнакомых людей. Психология английской леди, воспитанной в строгих викторианских традициях, требовала неукоснительного соблюдения внешних приличий любой ценой, даже ценой внутреннего дискомфорта, и категорически не позволяла открыто признаваться в своих финансовых трудностях даже самой себе. Бесплатный отдых в данной ситуации — это для мисс Брент не просто материальная выгода, это уникальный способ сохранить своё лицо в глазах окружающих и, что не менее важно, не ударить в грязь лицом перед теми немногочисленными знакомыми, которые могли бы случайно узнать о её внезапно стеснённых обстоятельствах. Социальный контекст эпохи, её негласные законы и установления диктуют поведение героини гораздо сильнее, чем это может показаться на первый взгляд неискушённому читателю, превращая её из просто эксцентричной особы в типичную, даже символическую представительницу своего сложного и противоречивого времени. Поэтому её искренняя, почти детская радость от предстоящей экономии — это отнюдь не признак природной мелочности или скупости, а суровая, продиктованная самим временем необходимость выживания в жестоком мире, где привычные старые устои рушатся прямо на глазах, не оставляя взамен ничего, кроме страха и неуверенности в завтрашнем дне.

          Однако за этим совершенно конкретным социально-экономическим контекстом скрывается ещё более глубокий, почти мифологический и архетипический слой повествования, который неразрывно связан с многовековым образом и символом острова в европейской культуре. Мотив острова в европейской культурной традиции практически всегда был неразрывно связан с мотивами сурового испытания и абсолютного одиночества, с мучительной необходимостью пройти обряд инициации один на один с враждебными или равнодушными стихиями. От легендарного Одиссея, брошенного на произвол судьбы, до не менее знаменитого Робинзона Крузо, остров в литературном сознании — это всегда особое, сакральное место, где человек остаётся наедине со своей неумолимой судьбой и где с него, как шелуха, слетают все наносные социальные маски и условности. Мисс Брент, в своих практических размышлениях мимоходом касаясь возможных бытовых неудобств островной жизни, даже близко не подозревает, какого рода поистине ужасное испытание на прочность её духа и моральных принципов ей уготовано, и какие бездны лицемерия, страха и скрытой жестокости откроются в её собственной, казалось бы, кристально чистой и добропорядочной душе. Она наивно проецирует на загадочный остров исключительно бытовые, приземлённые проблемы, связанные с комфортом и доставкой продуктов, в то время как он готовит ей совсем иную встречу — встречу с её собственным тёмным прошлым, с её неотмоленным грехом, который она так тщательно, на протяжении многих лет, хоронила в самых дальних уголках своей образцовой памяти. Ирония автора, тонкая и порой почти незаметная, заключается в том, что героиня, всеми силами стремящаяся к покою, стабильности и пресловутой экономии, неизбежно попадает в самый эпицентр нравственной бури, которая сметёт не только и не столько её бренную физическую оболочку, сколько все её выстраданные моральные устои, обнажив перед ней самой её истинное, неприглядное лицо ханжи и убийцы. Эта буря будет не столько морской или атмосферной, сколько именно нравственной, и она безжалостно сметёт все её викторианские устои, всю её показную добродетель, оставив лишь голый ужас и осознание неотвратимости возмездия. Вступление это призвано ввести нас в курс дела, расставить необходимые смысловые акценты, чтобы мы могли затем шаг за шагом, терпеливо и внимательно проследить за этим неизбежным крушением иллюзий, начав свой анализ с, казалось бы, совершенно невинных, почти обывательских мыслей пожилой леди, мирно путешествующей в вагоне поезда.


          Часть 1. Наивный взгляд: Приглашение, принятое за чистую монету


          Читатель, впервые знакомящийся с этим небольшим отрывком романа, прежде всего, конечно же, замечает ту удивительно простую и понятную бытовую логику мисс Брент, которая с первого взгляда кажется ему абсолютно ясной и даже в чём-то душевно близкой, вызывая невольную симпатию. Её мысли кажутся на удивление понятными и даже по-своему симпатичными: пожилая, умудрённая опытом женщина искренне радуется подвернувшейся халяве, уникальной возможности отдохнуть за чужой счёт, что не может не вызвать у читателя понимающую, немного снисходительную улыбку. Газетная шумиха, весь этот информационный шум вокруг далёкого и никому не известного острова воспринимается ею как нечто абсолютно далёкое, не имеющее к её собственной скромной жизни никакого отношения, как пустая и бессмысленная трата чернил и бумаги репортёрами, которым больше нечем занять публику. Она думает о далёких кинозвёздах и эксцентричных миллионерах с лёгким, едва уловимым осуждением, как о людях из совершенно иного, чуждого ей мира, живущих по каким-то своим, непонятным и, вероятно, легкомысленным законам, далёким от её строгой морали. Её собственный, такой знакомый и уютный мир — это мир более чем скромных доходов, тщательно спланированных трат и приятных, но абсолютно необременительных знакомств в тихих пансионах на побережье, где она привыкла проводить свои летние месяцы в прежние, более благополучные времена. Поэтому её естественное предположение о том, что таинственную хозяйку, приславшую приглашение, зовут мисс Оньон, кажется ей вполне естественным и не вызывающим никаких подозрений, хотя эта нелепая, немного комичная для английского уха фамилия должна была бы, по идее, хоть немного насторожить. Ничто в этом, казалось бы, совершенно заурядном отрывке не предвещает ещё надвигающейся страшной трагедии, скорее, это просто талантливая бытовая зарисовка из жизни старой девы, вынужденной бороться с нарастающими финансовыми трудностями и сохраняющей при этом присутствие духа. Такое поверхностное, наивное восприятие текста рисует нам образ милой, пусть и несколько старомодной, консервативной леди, которая вызывает у читателя скорее тихое сочувствие и понимание, чем какое-либо мрачное предчувствие или подозрение в её неблаговидном прошлом.

          Наивный, неи искушённый читатель, впервые открывший роман, обычно склонен полностью доверять точке зрения того персонажа, с которым его только что познакомил автор, и невольно принимать её за единственно возможную объективную реальность, забывая об условности литературного вымысла. Мысль о предстоящем бесплатном отдыхе выглядит настолько приземлённой, конкретной и прагматичной, что не вызывает в душе читателя ровным счётом никаких сомнений в её истинности, разумности и, главное, осуществимости, ведь все мы любим получать что-то даром. Её неторопливые, житейски мудрые рассуждения о разнообразных неудобствах островной жизни, о проблемах с доставкой и изоляцией выглядят как бесценная житейская мудрость, которая была, вероятно, почерпнута ею из рассказов знакомых или из прочитанных когда-то увлекательных книг о дальних путешествиях и приключениях. Читатель в этот момент даже может искренне посочувствовать мисс Брент, пожилой женщине, которая, как и многие в те нелёгкие времена, вынуждена считать каждый жалкий пенс и по-детски радоваться любой, даже самой призрачной возможности хоть немного сэкономить на самом необходимом. Все эти газетные сплетни и слухи о прежних владельцах острова кажутся ей, а вслед за ней и нам, ничего не подозревающим читателям, пустой и никчёмной болтовнёй, на которую просто не стоит обращать внимания серьёзному, занятому своими проблемами человеку. Мы невольно, даже не замечая этого, принимаем её тихую, сдержанную иронию по отношению к этим бульварным слухам за проявление того самого трезвого здравого смысла, который с достоинством противопоставляет себя пошлой газетной шумихе и дешёвым сенсациям. На этом, самом первом этапе знакомства с героиней, мы ещё совершенно не знаем, что за этой газетной шумихой, за всей этой внешней мишурой скрывается чей-то тщательно продуманный и поистине дьявольский злой умысел, а сами слухи — лишь неотъемлемая часть искусно сплетённой и расставленной ловушки, призванной заманить жертв. Таким образом, первое, самое яркое впечатление от знакомства с героиней — это впечатление рассудительной, даже несколько прагматичной, но в целом приятной особы, которая, в отличие от легкомысленных обывателей, твёрдо стоит на ногах на этой грешной земле и знает истинную цену вещам.

          Однако даже при самом наивном и беглом чтении некоторые малозаметные детали, несомненно, должны были бы насторожить по-настоящему внимательного читателя, хотя он, увлечённый сюжетом, пока что их благополучно игнорирует, списывая на особенности стиля. Двойное, неуверенное именование таинственной хозяйки — миссис или всё-таки мисс Оньон — звучит, по меньшей мере, крайне странно и гораздо больше напоминает какое-то нелепое прозвище, чем настоящую, серьёзную английскую фамилию, которые обычно имеют совсем иную этимологию. Но читатель, как и сама героиня, простодушно списывает эту странность на досадные недостатки собственной памяти и, возможно, на неразборчивый, небрежный почерк автора письма-приглашения, а вовсе не на крайне подозрительное совпадение, которое просто не может быть случайным в детективе. Радость от предстоящей экономии, эта тихая, но всепоглощающая радость, самым решительным образом заглушает тот тихий, едва различимый голос сомнения, который всё же отчаянно пытается пробиться наружу из глубин сознания, назойливо напоминая старую, как мир, истину о том, что бесплатный сыр бывает только в хорошо известной мышеловке. Наивный читатель, поглощённый развитием сюжета, ещё совершенно не знает, что пресловутое слово «Оним» (U.N. Owen) — это лишь неотъемлемая часть хитрого псевдонима «Аноним» (Unknown), который впоследствии выберет себе неуловимый убийца, чтобы надёжно скрыть свою истинную личность от правосудия и от своих жертв. Он также пока никак не связывает многочисленные газетные статьи и пересуды об этом загадочном острове с тем неоспоримым фактом, что сам остров совсем недавно был кем-то тайно продан, и что именно этот, казалось бы, малозначительный факт мог бы стать ключом ко всей запутанной истории. Эта важнейшая причинно-следственная связь пока что остаётся для него скрытой, как, впрочем, и для самой героини, которая целиком погружена в свои приятные мысли и заботы о предстоящем, таком нужном ей отдыхе. Так Агата Кристи мастерски и незаметно ведёт нас по ложному, тщательно расчищенному следу, заставляя на время разделить все заблуждения своего персонажа и пропустить мимо ушей те самые тревожные звоночки, которые могли бы предупредить о надвигающейся беде.

          В этом небольшом, но очень ёмком отрывке текста наивный, не предубеждённый взгляд читателя прежде всего фиксирует яркий и даже забавный контраст между высокой романтикой и сухой, приземлённой прозой жизни, который кажется ему очень жизненным и по-английски остроумным. Таинственный остров, о котором так много и с таким пафосом пишут все газеты, кажется читателю чем-то сказочным, почти фантастическим и, безусловно, очень далёким, настоящим местом из другого, совершенно недоступного, глянцевого и богатого мира грёз. А для практичной мисс Брент это всего лишь конкретное географическое место, где можно относительно дёшево, а лучше и вовсе бесплатно, провести скучный август, не слишком утруждая себя размышлениями о его богатой событиями истории или сомнительной репутации. Этот разительный контраст между возвышенным и приземлённым, несомненно, забавен и вполне органично вписывается в давнюю традицию английского юмора, который так любит мягко высмеивать излишнюю, граничащую с абсурдом практичность и здравомыслие. Читатель с улыбкой наблюдает за практичностью старой леди, совершенно не подозревая, какую чудовищно мрачную, поистине шекспировскую иронию таит в себе эта, казалось бы, комичная ситуация, когда банальное стремление к мелкой выгоде неизбежно ведёт человека к неминуемой и страшной гибели. Он ещё не знает, что пресловутый «бесплатный сыр» в жестоких детективных мирах, созданных Агатой Кристи, всегда бывает только в мышеловке, и что за этим заманчивым приглашением на бесплатный отдых стоит не кто иной, как расчётливый и безжалостный убийца, изучивший слабости своих будущих жертв. Пока что он просто искренне наслаждается удивительной психологической достоверностью созданного образа, которая делает героиню такой живой, узнаваемой и, что самое опасное, внушающей доверие читателю. Именно эта иллюзия достоверности и есть та главная литературная ловушка, в которую неизбежно попадает неискушённый читатель, на время забывая о том, что он погружён в чтение детектива, а не психологического романа нравов.

          Рассуждения мисс Брент о возможных и весьма разнообразных неудобствах островной жизни также воспринимаются читателем на этом начальном этапе знакомства с книгой как самая что ни на есть непреложная житейская правда, не вызывающая решительно никаких мрачных ассоциаций с основным, ещё только завязывающимся детективным сюжетом. Действительно, соглашается читатель, жить на небольшом острове, полностью отрезанном от большого материка, должно быть, совсем непросто, особенно в плохую, штормовую погоду, когда любое сообщение с внешним миром может надолго прерваться, оставляя жителей один на один со стихией. Читатель полностью соглашается с героиней в том, что первоначальная дикая романтика довольно быстро и неизбежно сменяется суровыми бытовыми проблемами, такими как нерегулярная доставка свежих продуктов или, что ещё серьёзнее, полное отсутствие квалифицированной медицинской помощи в экстренном случае. Он даже может мысленно припомнить аналогичные истории из жизни своих знакомых или из прочитанных когда-то приключенческих книг, которые, казалось бы, полностью подтверждают житейскую правоту рассудительной мисс Брент. Но он, как и она сама, совершенно не догадывается, что те бытовые неудобства, о которых сейчас с такой лёгкостью думает героиня, — это всего лишь мелкие цветочки по сравнению с тем поистине ужасающим кошмаром, который ожидает всех их на этом проклятом острове. Ягодками в этой мрачной аналогии станут полное отсутствие какой-либо связи с берегом и, что самое страшное, абсолютная, непреодолимая невозможность покинуть этот клочок суши, когда один за другим начнут умирать люди. Наивный взгляд читателя, равно как и взгляд самой героини, видит в этом рассуждении только проблему личного комфорта и его возможного отсутствия, но совершенно не видит и даже не предполагает той смертельной опасности, которая неизбежно таится в полной изоляции от остального мира. Таким образом, бытовая, всем понятная логика героини на этом этапе полностью и безраздельно овладевает сознанием неискушённого читателя, не позволяя ему заглянуть за горизонт текущих событий и увидеть приближающуюся катастрофу.

          Мельком брошенная фраза о дивидендах, которые в последнее время так часто и неожиданно перестают выплачиваться, вызывает у наивного читателя, далёкого от реалий того времени, скорее чувство лёгкой ностальгии по тем самым старым добрым временам, когда многие респектабельные люди могли безбедно существовать на доходы от акций и рантье. Она плавно погружает его в уникальную атмосферу старой, уходящей Англии с её специфическими финансовыми трудностями, сословными предрассудками и негласными правилами поведения, создавая тем самым неповторимый исторический колорит повествования, который так ценят поклонники классического детектива. Это мастерски создаёт у читателя стойкое ощущение абсолютной подлинности, исторической достоверности всего происходящего, заставляя его безоговорочно верить в реальность и жизненность каждого описываемого персонажа и события. Читатель искренне верит в реальное существование мисс Брент, потому что её житейские, такие знакомые многим проблемы кажутся ему самыми настоящими, взятыми прямо из жизни, а вовсе не искусственно придуманными для усложнения сюжета. Он совершенно не воспринимает эти, казалось бы, малозначительные детали и штрихи как составную часть очень сложной, многоходовой литературной игры, главная цель которой — искусно скрыть от читателя истинные улики и отвести его подозрения в сторону от главного преступника. Он просто, по-человечески, искренне сочувствует пожилой героине, которой в силу изменившихся обстоятельств приходится экономить буквально на всём, в том числе и на собственном отдыхе, и от души радуется вместе с ней неожиданно удачной и такой своевременной возможности немного сэкономить. Это неподдельное сочувствие будет тем сильнее и острее, чем более ужасной и несправедливой окажется её трагическая судьба в самом финале романа, когда наивная доверчивость и слепая вера в удачу обернутся самой настоящей трагедией. Но пока что до этого ещё далеко, и наивный читатель далёк от подобных мрачных мыслей, он просто с интересом знакомится с очередным персонажем, входящим в многочисленную галерею образов этого сложного романа.

          Наконец, самая последняя мысль мисс Брент, с грустью отмечающей, что она решительно ничего не может припомнить о загадочной даме, приславшей ей приглашение, тоже кажется совершенно безобидной и даже очень человечной, понятной каждому из нас. Кто из нас, скажите на милость, хотя бы раз в жизни не попадал в подобную, немного неловкую ситуацию, тщетно пытаясь вспомнить лицо или имя случайного курортного знакомого, с которым когда-то мило беседовал о пустяках? Это добавляет героине ещё больше трогательной человечности, делает её образ ещё ближе и понятнее читателю, который сам неоднократно испытывал подобное досадное затруднение с памятью и потому хорошо понимает её чувства. Мысль о том, что память могла её просто-напросто подвести, выглядит вполне естественно и даже закономерно для пожилой женщины, имеющей полное право ссылаться на свой преклонный возраст и связанные с ним рассеянность и забывчивость. Читатель и не задумывается в этот момент о том, что это, казалось бы, невинное забвение может впоследствии оказаться для неё роковым, и что именно в этой малозначительной детали, возможно, и скрыта главная разгадка всей таинственной истории. Он не видит здесь тонкого, но очень важного намёка на то, что никакой миссис Оньон на самом деле не существует в природе, и что всё это хитроумное письмо-приглашение — не более чем искусная фальшивка, подброшенная убийцей. Таким образом, даже эта, на первый взгляд совершенно незначительная деталь, этот психологический штрих, работает в романе на создание у читателя ложного, обманчивого впечатления, умело отвлекая его внимание от главного, от истинного положения вещей. Наивный читатель выходит из этого небольшого отрывка с приятным ощущением, что он уже довольно хорошо узнал одного из ключевых персонажей, но при этом он даже не подозревает, как мало, в сущности, он о ней узнал, и какие страшные тайны скрывает её безупречная биография.

          Подводя предварительный итог этому первому, поверхностному впечатлению от знакомства с героиней, можно с уверенностью сказать, что данный отрывок воспринимается читателем прежде всего как яркая, психологически точная бытовая зарисовка из жизни английской леди среднего класса, столкнувшейся с финансовыми трудностями. В нём, на первый взгляд, нет ровным счётом ничего от классического детектива с его трупами и загадками, скорее, это фрагмент из добротного психологического романа нравов, описывающий вполне типичную для того времени и социальной среды ситуацию. Агата Кристи, будучи тонким психологом, сознательно и очень умело замедляет здесь темп повествования, чтобы читатель как следует успел привыкнуть к героям и их нехитрым проблемам, чтобы он проникся к ним доверием и увидел в них обычных, ничем не примечательных людей. Она искусно создаёт устойчивую иллюзию обыденности и предсказуемости происходящего, для того чтобы тем сильнее и неожиданнее был эффект от последующих, поистине драматических событий, которые самым безжалостным образом вторгнутся в эту размеренную, спокойную обыденность и разрушат её до основания. Наивный, не предубеждённый взгляд видит в Эмили Брент лишь одинокую пожилую леди с типичными для её замкнутого круга заботами о деньгах, отдыхе и поддержании приличий, не более того. Он совершенно не замечает в ней будущую жертву жестокого убийцы, не говоря уже о том, чтобы разглядеть в ней возможную преступницу, пусть и не прямую, но, несомненно, причастную к трагической гибели ни в чём не повинной девушки много лет назад. Но этот наивный, поверхностный взгляд абсолютно необходим автору для того, чтобы потом, после прочтения всей книги целиком, читатель мог оглянуться назад и с содроганием ужаснуться собственной былой слепоте, которая была так разительно похожа на трагическую слепоту самой героини, не пожелавшей вовремя увидеть очевидное. Именно так, с этой простой, ясной и такой понятной картинки, и начинается долгий и неумолимый путь в бездну, финал которого заранее известен только автору и, возможно, всевидящему провидению.


          Часть 2. Газетный шум: От репортажа к легенде


          Многозначительная фраза «Негритянский остров! Газеты много писали о Негритянском острове» вынесена автором в самое начало абзаца отнюдь не случайно, она служит своеобразным литературным зачином, энергично вводящим в повествование важнейшую тему средств массовой информации и их роли в формировании общественного мнения. Это восклицание принадлежит, строго говоря, не столько самой мисс Брент, сколько самому духу того тревожного времени, тому особому ажиотажу, который был искусно создан вокруг острова бульварной прессой, умело раздувавшей любую мало-мальски значимую сенсацию до невероятных размеров. Агата Кристи с присущей ей наблюдательностью показывает нам, как средства массовой информации, даже не касаясь самой сути реальности, способны формировать иную, альтернативную реальность, создавая образ, который может не иметь с действительностью ровным счётом ничего общего. Таинственный остров существует, таким образом, не столько географически, сколько чисто информационно, в виде множества противоречивых слухов и нелепых домыслов, которые ежедневно тиражируются газетами и обсуждаются обывателями за чашкой чая. Настойчивое повторение названия «Негритянский остров» («Negro Island») создаёт своеобразный эффект магического заклинания, некой таинственной формулы, которая, по замыслу газетчиков, непременно должна была привлечь к себе максимум читательского внимания и разжечь праздное любопытство. Газеты в романе выступают, таким образом, не просто нейтральным источником информации, а самым активным, даже агрессивным участником разворачивающихся событий, создавая тот самый информационный шум, который в конечном итоге и привлёк всех будущих жертв в расставленную для них ловушку. Они умело разжигают всеобщее любопытство, создают вокруг острова притягательный ореол таинственности и одновременно окончательно запутывают следы, делая практически невозможным для простого обывателя отделить правду от откровенного, наглого вымысла репортёров. Для Эмили Брент, как и для многих других персонажей романа, этот газетный шум, вся эта шумиха становится единственной доступной её восприятию реальностью, за пределы которой она даже не пытается выйти, чтобы докопаться до истины.

          Газетная шумиха, поднятая вокруг злополучного острова, имеет под собой совершенно конкретную и хорошо документированную историческую почву, самым тесным образом связанную с небывалым расцветом бульварной, или, как её ещё называют, «жёлтой» прессы в Англии первой трети двадцатого века. В Англии 1930-х годов таблоиды и ежедневные газеты переживали период своего бурного расцвета, неустанно охотясь за самыми громкими сенсациями из жизни богатых и знаменитых людей, чьи громкие имена гарантированно продавали дополнительные тиражи. Покупка целого острова каким-то частным, причём неизвестным лицом, была, без сомнения, событием экстраординарным, дающим богатую пищу для самых смелых фантазий на многие недели вперёд, и опытные репортёры, конечно же, не могли и не хотели упускать такой уникальный шанс. Кристи с присущим ей тонким юмором и наблюдательностью откровенно иронизирует над этим нездоровым, искусственно раздутым ажиотажем, перечисляя в тексте романа самые нелепые, фантастические версии о личности таинственного покупателя: от голливудской звезды экрана до британского Адмиралтейства, причём каждая из этих взаимоисключающих версий абсурднее и неправдоподобнее предыдущей. Эта тонкая ирония со стороны писательницы самым наглядным образом показывает нам, насколько же легко и бездумно общественное мнение поддаётся самым грубым манипуляциям и всегда готово поверить в любую, даже самую невероятную небылицу, лишь бы она была достаточно яркой и сенсационной. Остров становится в этом контексте своего рода универсальным проекционным экраном, на который каждый из читателей газет, каждый обыватель невольно проецирует свои собственные сокровенные ожидания, надежды и мечты о прекрасном и недостижимом. Для кого-то из них это место романтического, уединённого счастья, для кого-то — секретная военная база, охраняющая покой империи, а для кого-то и вовсе — будущая загородная летняя резиденция самой королевской семьи, куда простым смертным вход заказан. Но все эти яркие, красочные проекции, увы, не имеют ровным счётом ничего общего с истинным, мрачным замыслом таинственного и неуловимого мистера Онима, который пока что остаётся за кадром, тщательно скрывая своё лицо и свои намерения.

          Весьма интересно и показательно, что Агата Кристи в своём романе использует реальные, хорошо известные современникам названия популярных газет и даже имена реально существовавших колумнистов и журналистов, чтобы максимально усилить эффект достоверности и узнаваемости описываемых событий. «Бизи Би» (Busy Bee), «Джонас» (Jonas), загадочный мистер Мерриуэдер (Merryweather) — все эти имена и названия представляют собой не что иное, как отсылки к реально существовавшим фигурам и изданиям британской журналистики того времени, которые, несомненно, были хорошо известны читателям 1939 года. Этот виртуозный литературный приём создаёт мощнейший эффект документальности, практически полностью стирая тонкую грань между художественным вымыслом автора и объективной, узнаваемой реальностью, делая всю эту невероятную историю почти что репортажем с места событий. Читатель, впервые взявший в руки книгу в год её выхода, без труда мог узнать эти громкие имена, что, безусловно, многократно усиливало его погружение в запутанный сюжет и укрепляло доверие к автору, который, казалось, знает о чём пишет не понаслышке. Автор как бы говорит своему читателю: всё то, что происходит на страницах этой книги, могло бы на самом деле произойти в реальной жизни, и вот вам, пожалуйста, неопровержимые доказательства, взятые из вашей повседневной жизни, из газет, которые вы сами читаете. Она умело и органично вплетает сложную детективную интригу в самую ткань обыденной, знакомой каждому жизни, делая её тем самым ещё более пугающе близкой и оттого ещё более страшной для рядового читателя. Присутствие в тексте реальных, не вымышленных газетных персонажей и названий своеобразным образом легитимизирует в глазах публики самые невероятные, фантастические слухи об острове, придавая им дополнительный вес и убедительность. Теперь это уже не просто плод богатого воображения талантливой романистки, а прямое и точное отражение реальной, повседневной практики бульварной прессы, которая, как известно, вполне могла породить и раскрутить такую громкую легенду.

          Приводимый в романе перечень предполагаемых, но так и не подтвердившихся владельцев таинственного острова представляет собой своеобразную, очень показательную социальную лестницу, которая ярко отражает иерархические представления и скрытые мечты британского общества того времени. На самой вершине этого импровизированного рейтинга, конечно же, находится королевская семья, символ национальной гордости и стабильности, затем следует блистательная голливудская кинозвезда, воплощение гламура и недоступной роскоши, за ней — эксцентричный американский миллионер, олицетворяющий мощь и всесилие нового капитала, далее — потомственный лорд, представитель старой аристократии, и, наконец, могущественное Адмиралтейство, символ военной мощи и безопасности империи. Каждый из этих перечисленных вариантов, безусловно, по-своему романтичен, привлекателен и даже престижен для массового, неискушённого читателя газет, которому всегда приятно и лестно хотя бы косвенно соприкоснуться с жизнью сильных мира сего, даже если это соприкосновение происходит лишь на страницах бульварной прессы. Кристи с блеском показывает нам, как самые сокровенные мечты и чаяния широкой публики легко и незаметно материализуются в кричащих газетных заголовках, мгновенно превращая скучную и предсказуемую реальность в захватывающую, почти голливудскую историю, полную тайн и приключений. Остров становится в этом контексте ярким символом всего недостижимого, заветным местом, где, по слухам, сбываются самые смелые мечты (или, на худой конец, просто служат родине), куда обычному, простому смертному, в общем-то, нет и не может быть никакого реального доступа. Эта намеренная множественность взаимоисключающих версий, которая так и остаётся неразрешённой, искусно подготавливает доверчивого читателя к самому главному обману, который готовит ему автор: ни одна из этих красочных версий не является истинной, а страшная правда окажется гораздо страшнее и изощрённее любого самого смелого вымысла. Но она же, эта множественность, существенно притупляет читательскую бдительность, так как любое новое, даже самое нелепое предположение кажется ему не более абсурдным, чем все предыдущие, и постепенно перестаёт его удивлять и настораживать. Поэтому появление в приглашении, полученном мисс Брент, странной фамилии Оним (Owen) не вызывает у героини ровным счётом никаких подозрений, ведь она уже давно привыкла к этому бесконечному потоку фантазий и вымыслов, окружающих остров и его загадочного владельца.

          Крайне важно также отметить, что газеты, согласно роману, начинают активно писать об острове только после того, как состоялась его таинственная покупка, что, собственно, и превращает обычную частную сделку купли-продажи недвижимости в громкое публичное событие общенационального масштаба. До этого знаменательного момента он представлял собой всего лишь никому не известную, безвестную скалу, затерянную у суровых берегов Девона, которая, разумеется, не представляла для праздной прессы ровным счётом никакого интереса. Именно сам акт купли-продажи, да ещё и сопровождаемый завесой тайны и неизвестности, мгновенно превращает его в объект всеобщего, пристального внимания и в излюбленную тему для бесконечных обсуждений в очередях и за столиками кафе. Деньги, причём немалые, и та загадочная атмосфера, которая неизбежно окружает любую крупную сделку, — вот что, в первую очередь, привлекает к острову алчных репортёров, а отнюдь не его уникальные географические особенности или богатая историческими событиями история. Кристи с поразительной точностью фиксирует этот важнейший социальный механизм функционирования масс-медиа: частная собственность, какой бы она ни была, мгновенно становится публичным зрелищем, как только в ней появляется хотя бы намёк на нечто сенсационное, способное привлечь внимание и увеличить тиражи. Остров в одночасье перестаёт быть просто географическим местом на карте и становится самой настоящей «новостью», которая отныне существует и живёт по своим собственным, жёстким законам информационного рынка, не имеющим ничего общего с реальностью. Как новость, как информационный продукт, он существует исключительно по законам этого самого рынка, где объективная правда и истина ценятся гораздо ниже, чем сенсация, способная любыми средствами привлечь как можно больше читателей и, соответственно, денег. Этот циничный, рыночный подход к категории истины впоследствии самым трагическим образом аукнется всем без исключения героям романа, когда они лицом к лицу столкнутся с убийственными обвинениями из граммофона, которые окажутся столь же сомнительными и тенденциозными, как и те самые газетные «утки», на которые они так легкомысленно не обращали внимания.

          В спокойных, неторопливых размышлениях мисс Брент вся эта газетная шумиха, весь этот информационный шум предстаёт перед читателем как нечто бесконечно далёкое и, в общем-то, не слишком серьёзное, как пустое и никому не нужное сотрясение воздуха, которое только отвлекает занятых людей от насущных дел. Она отчётливо и последовательно отделяет себя, свой узкий, но такой понятный мир от яркого, но чуждого мира кинозвёзд, миллионеров и лордов, о которых так много и так красочно пишут в бульварных газетах, считая их глубоко чуждыми своему кругу, своим привычкам и представлениям о приличной жизни. Это чёткое, почти маниакальное разделение на непреодолимые «мы» и далёкие, чуждые «они» представляет собой важнейшую черту её сословного, почти кастового сознания, которое было воспитано в ней строгой викторианской эпохой с её жёсткими социальными иерархиями. «Они», эти люди из другого мира, могут позволить себе любые, даже самые безумные причуды, включая покупку никому не нужных островов, исключительно потому, что у них слишком много денег и, как следствие, катастрофически мало того самого здравого смысла, которым так гордится мисс Брент. «Мы», то есть люди её круга, её сословия, напротив, должны день и ночь думать только о насущном, о невыплаченных дивидендах и об упущенных возможностях сэкономить, о самых простых, приземлённых, а отнюдь не выдуманных проблемах выживания в этом изменившемся мире. Высочайшая ирония, заложенная автором в эту ситуацию, заключается в том, что именно этот далёкий, чуждый «их» мир, мир газетных сплетен и крикливых сенсаций, самым непосредственным и роковым образом повлияет на её судьбу, заманив её в искусно расставленную и тщательно замаскированную ловушку. Тот самый остров, который некогда был куплен таинственным миллионером (или кинозвездой?), и есть то самое проклятое место, куда она сейчас так беззаботно едет, сама того не ведая и не подозревая о поджидающей её опасности. Но она этого, увы, совершенно не осознаёт, продолжая воспринимать все эти газетные статьи и слухи лишь как абстрактный, ничего не значащий фон, который не имеет к её собственной персоне ровным счётом никакого касательства.

          Газетные слухи и домыслы выполняют в романе ещё одну, не менее важную художественную функцию: они самым активным образом создают у читателя ложные, завышенные ожидания, и читатель, сам того не замечая, тоже становится жертвой искусной дезинформации, заложенной в текст автором. Узнав из газет, которые мысленно перебирает мисс Брент, о правдоподобной версии с участием голливудской звезды, мы, читатели, можем совершенно искренне предположить, что вскоре непременно увидим эту самую звезду на страницах романа, и будем с нетерпением ждать её эффектного появления. Но вместо блестящей кинодивы мы встречаем на острове чопорную, старомодную мисс Брент и скучного судью в отставке, людей, которые бесконечно далеки от богемной жизни, мира роскоши и гламура, о котором так красочно писали газеты. Этот разительный контраст между ожидаемым, ярким и действительным, обыденным создаёт в начале романа комический эффект, который, однако, вскоре неизбежно сменяется трагическим, когда до читателя наконец доходит истинная, страшная причина этого странного сборища самых разных людей на одном острове. Автор как бы слегка дразнит нас, опытного читателя, показывая, как же далека суровая реальность от наших наивных фантазий и иллюзий, и как же легко и незаметно мы попадаемся на удочку, доверяя внешним, бросающимся в глаза эффектам. Однако эти ложные фантазии, эти развеянные иллюзии не проходят для читателя бесследно: они самым тщательным образом формируют ту уникальную атмосферу напряжённого ожидания, в которой и будет впоследствии развиваться всё основное действие, окутывая его с ног до головы непроницаемой тайной. Остров, с самого начала окутанный густым туманом противоречивых слухов и фантастических легенд, изначально воспринимается читателем как место совершенно необычное, резко выделенное из серой, монотонной повседневности, что, безусловно, готовит его к восприятию столь же необычных, из ряда вон выходящих событий, которые вскоре последуют. Эта семантическая выделенность, эта инаковость острова с первых же страниц подготавливает читателя к той простой мысли, что события здесь неизбежно будут развиваться по каким-то своим, особым законам, которые могут кардинально отличаться от привычных законов большого, нормального мира, оставшегося где-то там, на недосягаемом берегу.

          Таким образом, можно с уверенностью утверждать, что газетная шумиха, поднятая вокруг острова в самом начале повествования, — это отнюдь не простая дань времени действия и не просто способ создания мрачной, таинственной атмосферы, как может показаться на первый взгляд. Это полноценный, многофункциональный литературный приём, который самым активным образом работает сразу на нескольких уровнях повествования и восприятия, обогащая и усложняя текст. На уровне сюжета он логично и убедительно объясняет, почему герои романа вообще обратили своё внимание на этот далёкий и малоизвестный остров и, что ещё важнее, почему они так легко, без тени сомнения, согласились на сомнительное приглашение почти незнакомых людей. На уровне создания необходимой атмосферы он мастерски создаёт у читателя стойкое ощущение тайны, необычности и даже мистики, окутывая остров и всё, что с ним связано, густым, непроницаемым флёром легенды. На уровне психологии он ярко и наглядно показывает, насколько же легко и бездумно массовое сознание, сознание толпы, поддаётся самым грубым манипуляциям извне и с какой готовностью верит любым, даже самым нелепым слухам, лишь бы они были достаточно громкими и сенсационными. На уровне авторской иронии этот приём позволяет Кристи вдоволь посмеяться над не самыми благородными нравами бульварной прессы и над безграничным легковерием читающей публики, готовой проглотить любую, даже самую неправдоподобную историю. И, наконец, на самом глубинном, пророческом уровне эта шумиха является тонким, едва уловимым намёком на то, что остров в самом деле станет уникальным местом, где судьба каждого из его невольных обитателей решится самым неожиданным, невероятным и, безусловно, трагическим образом. Все эти сложные, многослойные значения искусно скрыты за, казалось бы, такой простой и непритязательной фразой о том, что газеты когда-то много и охотно писали об этом острове, и требуют от вдумчивого читателя самого внимательного, почти филологического к себе отношения.


          Часть 3. Фантомные владельцы: Кинозвезда и миллионер как тени реальности


          Многочисленные и противоречивые слухи о том, что таинственный остров некогда принадлежал то ли голливудской кинозвезде, то ли эксцентричному американскому миллионеру, отсылают нас, читателей, в совершенно иной мир, в мир сладких грёз и недостижимых фантазий, который в романе сознательно противопоставлен суровой, неприглядной реальности, в которой существуют герои. Кинозвезда в массовом сознании — это безусловный символ гламура, ослепительной красоты и абсолютно недоступной, но такой манящей жизни, о которой втайне мечтают миллионы обывателей, читающих газеты. Американский миллионер, в свою очередь, — это живое воплощение неограниченного богатства, зачастую граничащего с эксцентричностью, и всесокрушающей силы капитала, который способен, кажется, на любые, даже самые безумные причуды, вроде покупки никому не нужного острова. Эти два ярких, почти архетипических образа идеально подходят для того, чтобы стать главными героями газетной «утки», потому что они как никакие другие будоражат и распаляют обывательское воображение, заставляя его работать в самом активном режиме. Они олицетворяют собой всё то, чего в массовом порядке лишены простые обыватели, с утра до вечера читающие эти самые газеты и влачащие скучное, однообразное существование в мире повседневных забот и проблем. Агата Кристи использует эти громкие, почти мифические фигуры для того, чтобы максимально усилить разительный контраст с реальными, живыми персонажами, которые сейчас едут на остров, и тем самым подчеркнуть их полную заурядность, неприметность, их серость на фоне ярких газетных образов. Вместо ожидаемой блистательной кинодивы мы получаем старую деву Эмили Брент с её Библией и консервативными взглядами, вместо миллионера-эксцентрика — скучного судью на пенсии, человека, безусловно, почтенного и уважаемого, но совершенно небогатого и лишённого какого-либо налёта романтики. Эта последовательная, методичная подмена реальностью мечты, суровой правдой жизни — сладкой иллюзии становится одним из главных, сквозных лейтмотивов всего романа, в котором все иллюзии, одна за другой, будут неизбежно и жестоко разрушаться.

          Образ американского миллионера, скупающего европейские замки и острова, был особенно актуален и узнаваем для английской литературы и публицистики 1930-х годов, времени, когда старый, обедневший свет впервые вплотную столкнулся с наглыми и всесильными «новыми деньгами» из-за океана. Это была целая эпоха, когда старые, аристократические европейские состояния заметно тускнели и мельчали на фоне стремительно растущего и агрессивного американского капитала, который принялся скупать всё, что только можно было купить, включая исторические замки и титулы. Американцы в те годы массово скупали обветшавшие европейские замки, выгодно женились на обедневших, но родовитых аристократках и вообще вели себя как полноправные и бесцеремонные новые хозяева жизни, что, естественно, вызывало у коренных европейцев весьма смешанные, сложные чувства — от восхищения до откровенной неприязни. В детективной литературе того времени они, эти американские нувориши, очень часто становились либо безвинными жертвами запутанных преступлений, либо, напротив, эксцентричными и непредсказуемыми преступниками, чьи мотивы и поступки были абсолютно непонятны и чужды рациональным европейцам. Кристи, будучи дочерью своего времени, конечно же, не избегает этого распространённого литературного штампа, но обыгрывает его по-своему, весьма оригинально, делая американского миллионера всего лишь безмолвным строителем декорации, на которой впоследствии и развернётся главная трагедия. Американский миллионер Элмер Робсон действительно существовал, он действительно построил на острове роскошный, ультрасовременный дом со всеми удобствами, но сам он в романе так и не появляется, оставаясь за кадром, на втором плане, как тень, как фантом. Его единственная роль в этом сюжете — быть создателем той самой материальной декорации, на которой впоследствии разыграется кровавая драма, и не более того, он нужен автору лишь как объяснение того, откуда на пустынном острове взялся дом с электричеством и фарфоровой посудой. Он и есть та самая безликая, анонимная сила денег, которая создала идеальную ловушку, но сама не стала в ней участвовать, предоставив другим расхлёбывать последствия своего эксцентричного поступка.

          Кинозвезда, которая в романе названа эффектным именем Габриэлла Терл (Gabrielle Turl), — фигура, безусловно, не менее знаковая и узнаваемая для массовой культуры того времени, являясь ярчайшим символом набирающего силу массового искусства и его влияния на умы. Золотой век Голливуда, а это как раз 1930-е годы, был временем самого настоящего культа кинодив, чьи прекрасные лица украшали обложки всех без исключения журналов и манили с киноафиш, обещая сказку. Имена великих Греты Гарбо, Марлен Дитрих и многих других были тогда буквально у всех на слуху, они стали настоящими идолами и кумирами для миллионов простых людей по всему миру, включая и чопорную Англию. Кинозвезда в этом массовом, обывательском сознании прочно ассоциировалась с понятиями немыслимой роскоши, всепоглощающей тайны частной жизни и той свободы нравов, которая была абсолютно недоступна и непонятна простым смертным, скованным условностями. Слух о том, что таинственный остров был куплен специально для какой-то голливудской знаменитости, желающей уединиться от назойливых репортёров, кажется вполне правдоподобным для бульварной прессы, которая, собственно, и живёт исключительно такими историями. Сама идея уединения от докучливых репортёров, желание спрятаться от них на необитаемом острове была излюбленным, почти шаблонным сюжетом светской хроники тех лет, где звёзды первой величины постоянно пытались скрыться от вездесущих папарацци. Кристи, с присущей ей иронией, обыгрывает этот стереотип, показывая, что именно сами репортёры, журналисты и создали эту красивую историю с самого начала, а реальная звезда, если она и существовала, не имеет к острову ровным счётом никакого отношения. В реальности романа кинозвезда на острове так и не появляется, а её условное место занимает целый ряд ничем не примечательных, обычных людей, которым, мягко говоря, очень далеко до голливудского блеска и всемирной славы, и в этом тоже заключена немалая доля авторской иронии.

          Весьма показательно, что ни таинственная кинозвезда, ни загадочный миллионер не имеют в романе ровным счётом никаких лиц, характеров, биографий, оставаясь лишь пустыми именами, не более чем звуками. Они намеренно остаются всего лишь тенями, бесплотными проекциями, порождёнными исключительно газетной шумихой и праздной фантазией обывателей, а вовсе не живыми, реальными людьми с собственной историей и судьбой. Эта подчёркнутая бестелесность, эфемерность этих персонажей призвана оттенить призрачный, иллюзорный характер самих слухов, их принципиальную неспособность передать хоть какую-то правду, их полную оторванность от суровой реальности, в которой живут настоящие люди. В отличие от этих фантомов, каждый из десяти гостей, приглашённых на остров, обладает яркой, неповторимой индивидуальностью и подробно, тщательно описан автором, наделён своим характером, привычками и биографией. Кристи словно говорит нам, своим читателям: настоящая, подлинная человеческая драма разворачивается исключительно с обычными, простыми людьми, а не с газетными, выдуманными персонажами, которые существуют лишь в чьём-то праздном воображении и нужны только для красивого фона. Миллионер и кинозвезда в этой истории — не более чем эффектная, но пустая декорация, яркий, но фальшивый фон для трагедии о судьях, гувернантках и генералах, то есть о людях из плоти и крови, со своими грехами и слабостями. Но этот фон, пусть и фальшивый, тем не менее, очень важен, он создаёт у читателя и у самих героев необходимое настроение томного ожидания чуда, какого-то невероятного события, которое в итоге обернётся самым настоящим, леденящим душу кошмаром для всех без исключения участников этой жуткой истории. Читатель, как и доверчивые герои романа, оказывается в итоге обманутым в своих самых светлых ожиданиях, что, безусловно, многократно усиливает эффект полной неожиданности от мрачной и беспощадной развязки.

          Искусно построенное противопоставление в виде альтернативы «кинозвезда или американский миллионер» задаёт читателю ложную, обманчивую дихотомию, некую логическую развилку, из которой ему ненавязчиво предлагается сделать выбор. Читателю настойчиво предлагается выбрать один из двух предложенных, ярких и романтичных вариантов, хотя правильный, истинный ответ — третий, который находится далеко за пределами этой навязанной, но ложной альтернативы. Этот классический риторический приём очень часто и весьма успешно используется в детективном жанре для того, чтобы умело отвести глаза читателю и направить все его подозрения по заведомо ложному, тупиковому следу, подальше от истинного преступника. Мы, читатели, по воле автора начинаем активно гадать, кто же из этих двоих является настоящим, подлинным владельцем острова, совершенно не подозревая о том, что настоящего владельца, в общем-то, вообще не существует в природе, что это фикция. Загадочный мистер Оним (U.N. Owen), чья говорящая фамилия по-английски означает не что иное, как «никто» (unknown), оказывается в итоге куда более реальной, осязаемой фигурой, чем все эти красочные образы, порождённые праздной фантазией газетчиков и публики. Тот изначальный парадокс, который с самого начала был заложен в этом странном имени, срабатывает самым неожиданным образом: «никто» постепенно становится для жертв и для читателя самым главным «всем», пустота неожиданно обретает плоть и кровь, превращаясь в безжалостного мстителя. А кинозвезда и миллионер, напротив, навсегда остаются пустышками, газетной «уткой», не имеющей к суровой действительности ровным счётом никакого отношения. Так Агата Кристи виртуозно играет с читательскими ожиданиями, с его наивной верой в газетные сенсации, искусно подготавливая главный, ошеломляющий сюжетный твист, который в финале перевернёт всё повествование с ног на голову.

          Важно также отметить, что мисс Брент в своих мыслях практически не задерживается на этих ярких, броских образах кинозвезды и миллионера, проходя мимо них с поразительным равнодушием и не проявляя к ним ровным счётом никакого интереса. Для неё, с её жёстким сословным сознанием, они — неотъемлемая часть того самого чуждого мира «их», который, по её глубокому убеждению, не стоит никакого внимания, пустая мишура и дешёвые побрякушки, не имеющие для серьёзного человека никакого значения. Эта своеобразная интеллектуальная лень, это нежелание тратить умственные усилия на то, что кажется ей неважным, сыграет с ней впоследствии самую злую, роковую шутку, лишив её последней возможности вовремя насторожиться и, возможно, избежать гибели. Если бы она хоть на минуту задумалась о том, кому же на самом деле, по-настоящему, принадлежит этот остров, кто его истинный хозяин, она, возможно, смогла бы что-то заподозрить, сопоставить факты и сделать правильные выводы. Но она с лёгкостью отмахивается от этой, в общем-то, ключевой информации, как от назойливого, ненужного шума, не желая тратить на неё свои скудные душевные силы и драгоценное время. Её избирательное, узконаправленное внимание сосредоточено в этот момент исключительно на материальной стороне дела, на той прямой и непосредственной выгоде, которую она получит, то есть на том, что касается лично её и её кошелька. Кинозвёзды и миллионеры для неё — просто яркие, но пустые картинки из бульварных газет, которые не имеют ровным счётом никакого отношения к той единственно реальной жизни, которой она живёт изо дня в день. Однако реальная жизнь, как это со всей беспощадностью выяснится очень скоро, имеет к этим картинкам самое прямое отношение, пусть и в самой извращённой, трагической и неожиданной для неё форме.

          Само по себе существование этих пёстрых, противоречивых слухов самым непосредственным образом подчёркивает полную изолированность таинственного острова от остального, большого мира и его абсолютную, непроницаемую таинственность для посторонних. О нём много и охотно говорят, но при этом никто по-настоящему ничего не знает, и это неизбежно создаёт вокруг него своеобразный информационный вакуум, который только подогревает всеобщий интерес. В эту самую информационную пустоту, в эту зияющую дыру неизвестности и проникают, как вода в песок, самые фантастические, невероятные версии, с готовностью заполняя собой пугающую неизвестность и давая пищу для разговоров. Остров становится в романе идеальным, почти эталонным местом для возникновения и поддержания любой, даже самой невероятной тайны, потому что о нём, по сути, можно рассказывать всё, что угодно, и никто из посторонних никогда не сможет эти россказни опровергнуть или подтвердить. Эта уникальная черта, это свойство информационной непроницаемости роднит его в нашем читательском восприятии с другими, не менее знаменитыми литературными островами — например, с островом доктора Моро из фантастического романа Герберта Уэллса или с островом сокровищ из бессмертной книги Роберта Льюиса Стивенсона. Там, на этих легендарных островах, тоже когда-то творились самые невероятные, чудовищные вещи, о которых в большой мир доходили лишь смутные, обрывочные слухи, привлекающие к себе искателей приключений и кладоискателей. Кристи, будучи наследницей великой литературной традиции, с успехом использует этот древний, как сам мир, но всегда действенный приём для того, чтобы создать в своём романе нужную, неповторимую атмосферу всеобщей загадочности, тревожной неопределённости и смутного предчувствия беды. Остров в её гениальном романе — это не просто конкретный кусок суши, окружённый водой, а особое, сакральное место, где неизбежно стирается тончайшая грань между объективной реальностью и субъективным вымыслом, где становится возможным абсолютно всё, даже самое невероятное и чудовищное.

          Итак, подводя итог, можно с уверенностью сказать, что все эти красочные слухи о кинозвезде и миллионере выполняют в романе «Десять негритят» роль той самой приманки, на которую, как рыба на крючок, клюют не только доверчивые читатели газет, но и главные герои романа, и даже мы с вами. Они самым эффективным образом приковывают внимание широкой публики к этому, в общем-то, ничем не примечательному клочку суши, делают его знаменитым на всю страну, создают ему громкую и загадочную репутацию, которая и привлекла жертв. Но для самой истории, для развития детективной интриги все эти россказни не имеют ровным счётом никакого значения, оставаясь лишь пёстрым, но абсолютно бесполезным фоном, на котором и разворачивается подлинная человеческая трагедия. Их главная, основная художественная функция — сугубо контрастная: оттенить своей яркостью серую, неприметную обыденность настоящих, реальных жертв, как можно резче подчеркнуть их полную непричастность к тому глянцевому миру грёз, который они так легкомысленно олицетворяют. Кристи с завидным мастерством доказывает нам, что настоящая, подлинная трагедия, способная потрясти до глубины души, совершенно не нуждается ни в каких гламурных, броских декорациях, она с одинаковым успехом может развернуться в самом обычном, ничем не примечательном месте, например, в гостиной загородного дома. Ей вполне достаточно самых обычных, ничем не выдающихся людей с их маленькими, обыденными грехами и преступлениями, чтобы создать настоящий литературный шедевр на все времена. Миллионер и кинозвезда, таким образом, навсегда остаются за кадром, с готовностью уступая главную сцену бухгалтерам, судьям, гувернанткам и генералам, которые и становятся подлинными героями этой жуткой истории. И в этом, безусловно, заключается один из главных, самых важных уроков великого романа: самое чудовищное, самое страшное всегда находится где-то рядом с нами, оно искусно прячется за самой обыденной, привычной повседневностью и для своего явления миру совершенно не требует каких-то особых, исключительных условий.


          Часть 4. Дешёвая земля: Экономика островной недвижимости и цена жизни


          Та, казалось бы, простая и житейски мудрая мысль о том, что острова довольно часто продают задёшево, принадлежит, безусловно, самой мисс Брент и очень точно отражает её богатый, хотя и несколько ограниченный рамками её класса, жизненный опыт и её сугубо практический склад ума. Это житейское, эмпирическое наблюдение основано на устоявшемся в её среде стереотипе о крайней непрактичности, даже вздорности любых романтических приобретений, которые, как правило, не приносят своему владельцу никакого реального, ощутимого дохода, а только требуют постоянных затрат. Действительно, если рассуждать здраво, спрос на частные острова, мягко говоря, невелик, и цена на них может быть значительно ниже, чем на престижную, обустроенную землю на популярном побережье, что, безусловно, создаёт специфический рынок покупателя, готового мириться с неудобствами. Однако в данном, совершенно конкретном контексте эта, казалось бы, безобидная фраза звучит уже почти зловеще, отчётливо предвещая нечто недоброе, какую-то скрытую, неочевидную угрозу, которая таится за этой кажущейся дешевизной. Остров, по логике вещей, продают так задёшево вовсе не потому, что он абсолютно никому не нужен, а потому, что он очень нужен, причём жизненно необходим, какому-то одному-единственному человеку, преследующему при этом вполне определённую, далеко идущую и, как выяснится, чудовищную цель. Мисс Брент, привыкшая мыслить исключительно рациональными, рыночными категориями, никак не может понять и принять, что в этой ситуации действуют совсем иные, не рыночные и не рациональные законы, а законы изощрённого, дьявольского преступного замысла, который не поддаётся обычной логике. Она с упорством, достойным лучшего применения, применяет логику выгодной, удачной покупки, логику рынка к ситуации, которая лежит далеко за пределами сферы экономики, в совершенно иной, тёмной сфере — сфере хладнокровного, заранее спланированного преступления. Эта роковая категориальная ошибка, эта подмена понятий в конечном счёте и будет стоить ей жизни, когда она слишком поздно осознает, что кажущаяся дешевизна была не удачей, а искусно расставленной ловушкой, в которую она так легкомысленно угодила.

          Следующая фраза, которую мы слышим от мисс Брент — «остров не всякий захочет купить», — ненавязчиво, но очень точно отсылает нас к специфическим, даже уникальным особенностям островного образа жизни, который, несомненно, требует от человека наличия совершенно определённого, особого склада характера и привычек. Действительно, как совершенно справедливо рассуждает героиня, добровольная жизнь на уединённом острове требует от человека совершенно определённого, даже уникального склада характера, подразумевающего готовность к длительной, порой мучительной изоляции и к преодолению множества бытовых трудностей. Там человеку необходима колоссальная самостоятельность, недюжинное умение в одиночку справляться с последствиями изоляции и неизбежными перебоями в снабжении всем необходимым, а также незаурядная физическая и, что ещё важнее, психологическая выносливость и устойчивость. Для подавляющего большинства нормальных, обычных людей такие условия жизни являются абсолютно неприемлемыми, что, собственно, и снижает до минимума спрос на острова и, как прямое следствие, соответствующе снижает их рыночную цену, делая их доступными для немногих чудаков. Мисс Брент, как мы видим, рассуждает внешне абсолютно здраво и логично, но её, казалось бы, безупречный здравый смысл в данной конкретной ситуации оказывается роковой ловушкой, поскольку она совершенно не учитывает самого главного, ключевого обстоятельства. Она, в силу своей наивности и ограниченности, совершенно не учитывает того простого факта, что потенциальный покупатель может оказаться отнюдь не нормальным, здравомыслящим человеком, а самым настоящим маньяком или безумцем, для которого условия полной, абсолютной изоляции от мира — не досадный недостаток, а, напротив, главное и неоспоримое достоинство, идеальная среда для осуществления его чудовищных, кровавых замыслов. Для такого человека изоляция — это не проклятие, а величайшее благо, уникальная возможность остаться наедине со своими жертвами, не опасаясь ничьего вмешательства извне. Таким образом, трезвая, рациональная рыночная логика, которой так гордится героиня, здесь вступает в непримиримое и трагическое противоречие с совершенно иной логикой — ледяной логикой хладнокровного, расчётливого преступления, и в этом неравном поединке рыночная логика неизбежно терпит сокрушительное поражение.

          В романах Агаты Кристи, и «Десять негритят» здесь не исключение, вообще очень важна и постоянно присутствует тема денег, собственности и имущественных отношений, которая красной нитью проходит практически через все её детективные сюжеты. Почти все без исключения герои её произведений так или иначе, в большей или меньшей степени, озабочены решением насущных финансовых вопросов, будь то получение долгожданного наследства или скромное жалованье гувернантки, которое нужно растянуть на месяц. Старый судья Уоргрейв постоянно думает о своей скромной пенсии, молодая Вера Клейторн — о прибавке к жалованью, бывший инспектор Блор — о ста гинеях, которые он должен получить за свою нелёгкую и опасную работу. Эмили Брент в этом длинном ряду — лишь одна из многих, кто при принятии важных жизненных решений руководствуется в первую очередь материальными соображениями, а не голосом сердца или интуиции. Этот всеобщий, тотальный экономический детерминизм, эта поголовная озабоченность деньгами создаёт в романе специфический, очень узнаваемый фон, на котором особенно ярко и контрастно выделяется фигура бескорыстного, абсолютного зла в лице загадочного мистера Онима. Он, в отличие от всех остальных, оказывается единственным персонажем, который действует не из-за денег, не ради материальной выгоды, а исключительно во имя некой абстрактной, почти маниакальной идеи справедливости и возмездия, что делает его образ особенно пугающим, иррациональным и непредсказуемым для окружающих. Его глубинная мотивация, его движущая сила лежит далеко за пределами сферы экономики, за пределами привычных человеческих представлений о выгоде, что делает его поистине особенно опасным и абсолютно непредсказуемым для всех, кто его окружает. Обычные, нормальные люди с их мелкими, сугубо меркантильными заботами и страхами оказываются совершенно беззащитными перед лицом такой иррациональной, не поддающейся логике силы, как фанатик-идеалист, мстящий за поруганную справедливость.

          Эти, казалось бы, чисто экономические, приземлённые рассуждения о дешевизне, о низкой цене на островную недвижимость можно и нужно рассматривать и как мрачную, зловещую метафору, как горькое размышление о цене человеческой жизни, которая в определённых, экстремальных обстоятельствах может оказаться ничего не стоящей, абсолютно «дешёвой». В определённых, роковых обстоятельствах жизнь самого обычного, ничем не примечательного человека тоже может внезапно превратиться в дешёвку, в никому не нужный, обесцененный товар на страшном рынке смерти, который разворачивает на острове убийца. Десять ни в чём не повинных (или виновных?) жертв, заманенных на этот проклятый остров, — это десять самых обычных человеческих жизней, которые безжалостный убийца мысленно оценил ровно в ноль, не заплатив за них ни единого пенса и не испытывая при этом ни малейших угрызений совести. Он, этот загадочный мститель, не платит за них, за их жизни, буквально ни копейки, более того, он поступает ещё более цинично: он заставляет их самих, этих будущих жертв, оплачивать собственную смерть, тратя свои кровные деньги на дорогу к месту казни. Мисс Брент, которая сейчас так искренне и по-детски радуется предстоящему бесплатному отдыху, даже близко не подозревает о том, что за этот «бесплатный» отдых ей придётся платить самой высокой, самой страшной ценой, какая только существует в этом мире. Жестокая, почти невыносимая ирония судьбы, которую готовит нам автор, заключается в том, что мисс Брент сама, добровольно и осознанно, выбрала этот гибельный путь, руководствуясь в своём выборе исключительно принципом тотальной экономии и искренним желанием любой ценой сберечь свои жалкие, с таким трудом доставшиеся ей деньги. Её отчаянное, такое понятное стремление сберечь каких-то несколько жалких фунтов самым трагическим образом оборачивается для неё потерей абсолютно всего, включая самое дорогое — собственную жизнь, которую нельзя купить ни за какие деньги. Так простая, бытовая экономическая метафора приобретает в контексте романа глубочайшее, поистине трагическое звучание, накрепко и неразрывно связывая воедино две, казалось бы, несовместимые категории — деньги и смерть.

          Важно обратить самое пристальное внимание на то выразительное тире, которое Агата Кристи сознательно использует в этой ключевой фразе, разделяя её тем самым на две, связанные между собой, но самостоятельные части. Оно, это тире, чётко и недвусмысленно разделяет две части одного сложного высказывания героини: сначала формулируется некое общее правило, а затем следует конкретный, поясняющий это правило пример из жизни. «Продают задёшево — остров не всякий захочет купить» — в этой короткой фразе тире работает как своеобразный знак математического равенства или как указатель на прямую, очевидную причинно-следственную связь между двумя явлениями. С точки зрения элементарной экономической логики, цепочка выстраивается железная и неопровержимая: из-за низкого покупательского спроса на специфический товар неизбежно формируется низкая, доступная цена на этот самый товар. Логика, как видим, абсолютно железная, рациональная и не вызывающая никаких сомнений, если рассматривать ситуацию исключительно в рамках рыночных отношений. Но в этой, казалось бы, незыблемой, железобетонной логике, увы, не находится места для абсолютно непредсказуемого, иррационального человеческого фактора, для нестандартного, немотивированного с точки зрения здравого смысла поступка. А в детективном жанре, как известно каждому читателю, именно этот самый непредсказуемый, алогичный человеческий фактор играет главенствующую, определяющую роль, самым решительным образом опрокидывая все предварительные, самые точные расчёты и прогнозы. Кристи с помощью одного-единственного, казалось бы, незначительного знака препинания, этого простого тире, виртуозно показывает нам глубокую ограниченность чисто рационального, механистического мышления, которое в принципе неспособно адекватно учесть наличие иррациональной, злой, преступной воли, действующей по своим, неведомым обывателю законам. Тире в этой фразе становится наглядным символом того рокового, непреодолимого разрыва, той непреодолимой пропасти, которая неизбежно возникает между трезвым, здравым смыслом и безудержным, ледяным преступным безумием, которое вершит свой суд на острове.

          Мисс Брент, размышляя сейчас о деталях продажи этого таинственного острова, невольно, сама того не замечая, воспроизводит в своём сознании ту же самую логику газетных сплетен и пересудов, которые тоже, как и она, активно обсуждают детали этой громкой сделки. Газеты, как она помнит, тоже очень много говорили и писали об этой загадочной сделке, о неожиданной смене владельцев, о баснословных или, напротив, смехотворно малых деньгах, которые были потрачены на эту эксцентричную покупку. И она сама, и те самые бульварные газетёнки, которые она в глубине души презирает, мыслят, по сути, в одних и тех же ограниченных категориях купли-продажи, выгоды и цены, совершенно не выходя за пределы этого узкого, рыночного круга представлений. Никто из них, ни героиня, ни газетчики, ни разу не задаётся, казалось бы, самым простым и естественным вопросом: а зачем, собственно говоря, вообще кому-то мог понадобиться этот унылый, Богом забытый остров, что там, на этом клочке суши, можно делать, какая цель может быть у его таинственного покупателя? Этот наивный, но ключевой для понимания всей ситуации вопрос задаст себе, и то не сразу, а лишь когда на острове начнут одно за другим происходить убийства, только внимательный читатель. Ответ на этот, казалось бы, простой вопрос и есть тот самый ключ, который открывает все двери, разгадка всей детективной интриги, и лежит этот ответ, этот ключ, совсем не в области экономики, а в тёмной и неизведанной области человеческой психопатологии, в извращённом чувстве справедливости. Но чтобы получить этот ответ, чтобы добраться до истины, нужно совершить мучительный выход за пределы привычного, рыночного, рационального мышления и попытаться задуматься о мотивах, которые бесконечно далеки от банальной наживы и лежат в сфере морали, точнее, патологической, извращённой морали. Кристи шаг за шагом, очень осторожно и исподволь подводит нас, читателей, к этому нелёгкому выводу через такие, на первый взгляд совершенно незначительные детали, как пресловутая цена острова, которая, оказывается, может быть не только денежной.

          В запутанной истории с покупкой острова есть ещё один, крайне важный для понимания сюжета нюанс: посредник, неизвестное лицо, через которое, собственно, и совершалась эта таинственная сделка купли-продажи. Остров, как мы узнаём из дальнейшего повествования, был куплен через некоего мистера Морриса, который впоследствии, незадолго до основных событий, умрёт при весьма загадочных и до конца не выясненных обстоятельствах, так и не дожив до кровавой развязки и не раскрыв всех тайн. Эта важная деталь, безусловно, остаётся далеко за пределами сознания ничего не подозревающей мисс Брент, но она крайне важна для нас, читателей, которые узнают о ней гораздо позже, когда пазл начнёт складываться. Длинная, запутанная цепочка посредников, агентов и доверенных лиц — это в данном случае не просто формальность, а надёжный, испытанный способ скрыть истинного, подлинного покупателя, тщательно замести все следы и остаться в тени, что для убийцы было вопросом жизни и смерти. В большом мире крупных финансов и теневых сделок такая практика с посредниками — дело обычное и даже повседневное, но здесь она, эта практика, самым циничным образом служит не бизнесу, а тяжкому, хладнокровно спланированному преступлению, позволяя убийце оставаться неузнанным и неуловимым до самого конца. Кристи со знанием дела показывает нам, как сложные, запутанные финансовые механизмы и схемы могут быть с лёгкостью использованы во зло, для сокрытия истины и ухода от правосудия, для того, чтобы преступление осталось безнаказанным. Остров, купленный таким хитрым способом, через подставное лицо, превращается в идеальную, абсолютно герметичную ловушку, истинный владелец и хозяин которой остаётся для всех неизвестным, что добавляет сюжету дополнительный уровень таинственности. И тот неоспоримый факт, что его продают так задёшево, с большой охотой и без лишних разговоров, лишь подтверждает простую мысль: продавец, тот самый мистер Моррис, был счастлив и рад поскорее избавиться от этого странного актива, не вникая в детали, не задавая лишних, опасных вопросов и не догадываясь о том, какую роль ему уготовано сыграть в этой дьявольской пьесе.

          Итак, подводя черту под этим разделом, можно с уверенностью утверждать, что, казалось бы, простая и незамысловатая мысль мисс Брент о дешевизне острова, о его невысокой рыночной стоимости, на самом деле не так уж проста, как кажется на первый взгляд, и требует от нас, вдумчивых читателей, самого тщательного и внимательного многостороннего анализа. Эта мысль, во-первых, очень точно и ярко характеризует саму мисс Брент как человека, безусловно, практичного и рационального, но при этом трагически ограниченного узкими рамками сугубо рыночного, потребительского мышления, не видящего ничего за пределами выгоды. Во-вторых, она служит важным, связующим звеном в той развёрнутой цепи экономических мотиваций и страхов, которые движут абсолютно всеми персонажами этого великого романа, определяя их поступки и выбор. В-третьих, она создаёт в тексте отчётливый, зловещий подтекст, самым прямым образом связывая, казалось бы, безобидную дешевизну недвижимости с поистине бесценной категорией — с ценой человеческой жизни, которая в глазах убийцы ничего не стоит. В-четвёртых, она наглядно демонстрирует глубокое несовершенство и ограниченность чисто рыночной, рациональной логики при её неизбежном столкновении с иррациональным, не поддающимся расчёту злом, для которого не существует привычных человеческих цен и критериев. И, наконец, в-пятых, она ненавязчиво, но настойчиво отсылает нас к центральной, ключевой фигуре всего повествования — к фигуре таинственного покупателя, чьи истинные, глубинные мотивы, как мы понимаем, лежат далеко за пределами сферы экономики и денег, в совершенно иной, тёмной области человеческой психики — в извращённой сфере морали и справедливости. Все эти сложные, многослойные смыслы искусно сконцентрированы Агатой Кристи в одной-единственной короткой фразе, в одном, казалось бы, проходном замечании героини, что само по себе является безусловным свидетельством её высочайшего, поистине филигранного литературного мастерства. Тщательный, скрупулёзный анализ этой внешне непритязательной фразы позволяет нам воочию увидеть и оценить, как из самых мельчайших, разрозненных деталей, из едва заметных штрихов и намёков искусно складывается та уникальная, многослойная ткань великого повествования, которая до сих пор поражает читателей своей глубиной и обилием скрытых, не сразу заметных смыслов.


          Часть 5. Романтика как ловушка: Первое впечатление от островной жизни и его крушение


          Само слово «романтичный», невзначай обронённое в мыслях мисс Брент, в её устах звучит почти как ругательство, как уничижительное обозначение чего-то пустого, легкомысленного и, безусловно, недостойного серьёзного, занятого человека. Для неё, представительницы старой, суровой закалки, для леди викторианского воспитания, романтика — это нечто легкомысленное, поверхностное и абсолютно непрактичное, не имеющее к реальной, суровой жизни ровным счётом никакого отношения и лишь отвлекающее от насущных забот. Она в своём сознании жёстко и недвусмысленно противопоставляет пустую, никчёмную романтику реальной, настоящей жизни с её неизбежными бытовыми неудобствами и ежедневными заботами, которые, по её глубокому убеждению, гораздо важнее всех этих глупостей. Однако в контексте всего романа, если взглянуть на ситуацию шире, именно это самое романтическое, возвышенное восприятие далёкого, загадочного острова оказывается парадоксальным образом более верным, глубинно более истинным, чем её сугубо приземлённый, бытовой подход к жизни. Остров, как мы знаем, действительно станет тем самым уникальным местом, где с неумолимой силой развернётся подлинная, высокая драма, вполне достойная пера самого взыскательного романтика, драма, полная самых сильных человеческих страстей, животного страха и, конечно же, неминуемой, безжалостной смерти. Но это будет, увы, не романтика любви и счастья, как это обычно принято понимать, а чёрная, мрачная романтика смерти, возмездия и неумолимо надвигающегося рока, нависшего над каждым из героев. Высочайшая, поистине шекспировская ирония, заложенная в эту ситуацию, заключается в том, что мисс Брент, которая с таким пренебрежением отвергает и презирает всякую романтику как пустую глупость, волею судьбы попадает в самую гущу самой настоящей романтической (в её чёрном, извращённом смысле) истории, где ей уготована далеко не последняя роль. Её столь тщательно выстроенный, трезвый, рациональный взгляд на вещи и на жизнь оказывается в конечном счёте абсолютно бессилен перед той мрачной, пугающей поэзией смерти, которая вскоре развернётся на этом проклятом острове во всей своей чудовищной красе.

          «Жизнь на острове кажется романтичной» — в этой фразе ключевым, самым важным словом, безусловно, является глагол «кажется», который с предельной точностью и ясностью указывает нам на изначальную обманчивость, иллюзорность первого, самого яркого впечатления, которое может не выдержать столкновения с суровой реальностью. Оно, это слово, напрямую указывает на неизбежную обманчивость, недолговечность первого, самого яркого впечатления, на ту сладкую иллюзию, которая, увы, почти никогда не выдерживает жёсткой проверки реальной жизнью, её грубым прикосновением. То, что издалека, с материка, из безопасного далека кажется таким романтичным, заманчивым и привлекательным, может вблизи, при непосредственном, тесном столкновении с этим явлением, оказаться на поверку совершенно ужасным, отталкивающим и смертельно опасным. Эта простая, но глубокая мысль о несовпадении видимости и сущности, внешнего облика и внутреннего содержания проходит красной, кровавой нитью через весь роман от первой до последней страницы, где внешняя, кажущаяся картина постоянно и самым драматическим образом расходится с подлинной, истинной сущностью вещей и людей. Гости, только что прибывшие на остров и очарованные его дикой, суровой красотой и неожиданной, почти вызывающей роскошью дома, построенного эксцентричным миллионером, поначалу тоже находятся во власти этой сладкой иллюзии романтики и беззаботного отдыха. Но это обманчивое очарование, этот морок рассеивается очень быстро, буквально в считанные часы, сменяясь сначала недоумением, а затем и леденящим душу ужасом, когда один за другим, без видимых причин, начинают происходить необъяснимые, загадочные смерти, не поддающиеся никакой логике. Кристи с мастерством заправского саспенс-режиссёра показывает нам, как за яркой, привлекательной, глянцевой обёрткой, за красивым фасадом может скрываться самая настоящая смертельная начинка, и как сладкая, манящая романтика в одночасье, без всякого предупреждения, оборачивается самым настоящим, леденящим душу кошмаром. И мисс Брент, сама того не ведая и не подозревая, своим мимоходом оброненным словом «кажется» фактически предсказывает этот неизбежный, трагический поворот событий, и слово это, таким образом, оказывается в полном смысле пророческим, вещим.

          Фундаментальное, основополагающее для детективного жанра противопоставление обманчивой видимости и подлинной сущности, выраженное в ёмкой формуле «кажется — оказывается», лежит в основе всей поэтики детектива, которая, по сути, и строится на неизбежном, финальном разоблачении этой самой обманчивой видимости. Детективный жанр всегда и неизбежно имеет дело с этим ключевым противоречием между тем, что мы видим поверхностно, и тем, что скрыто в глубине, за этим обманчивым, соблазнительным фасадом. То, что на первый взгляд, при поверхностном наблюдении, кажется трагической случайностью, роковым стечением обстоятельств или несчастным случаем, в финале неизбежно оказывается хладнокровно спланированным и тщательно продуманным преступлением. Тот, кто на протяжении всего повествования казался нам абсолютно невиновным, симпатичным и вызывающим доверие персонажем, в последней главе с ужасом для читателя оказывается самым настоящим, безжалостным преступником, и наоборот — подозреваемый номер один может оказаться невинной жертвой обстоятельств. В этом небольшом, проанализированном нами микрофрагменте текста это общее, родовое свойство детективного жанра проявляется в самой простой, бытовой, почти житейской форме, доступной для понимания каждому. Мисс Брент сейчас спокойно и рассудительно размышляет о превратностях обычной, человеческой жизни, о её подводных камнях, но её собственные, житейски мудрые слова с поразительной точностью применимы и к той детективной фабуле, к тому кровавому сценарию, который вскоре начнёт разворачиваться с её непосредственным участием. Она сама, эта пожилая, респектабельная леди, совсем скоро окажется в той самой роковой ситуации, где привлекательная, романтичная картинка, нарисованная её воображением, в одночасье обернётся самым настоящим, леденящим кровь кошмаром, который невозможно было предвидеть или предотвратить. Так, всего одной фразой, автор исподволь, очень осторожно и ненавязчиво, подготавливает внимательного читателя к самому главному, неизбежному сюжетному повороту, искусно используя для этого самые обыденные, бытовые, ни к чему не обязывающие, казалось бы, рассуждения своей героини.

          Та самая романтика острова, о которой с таким пафосом и упоением пишут все бульварные газеты, в романе предстаёт не более чем ходовым, прибыльным товаром, который эти самые газеты с большим успехом продают своим доверчивым читателям вместе с другими громкими сенсациями из жизни богатых и знаменитых. Её, эту фальшивую, газетную романтику, весьма успешно продают наивным читателям вперемешку с захватывающими историями о голливудских кинозвёздах и эксцентричных американских миллионерах, тем самым создавая и поддерживая устойчивый спрос на свою продукцию. Мисс Брент, будучи, безусловно, потребительницей этой самой газетной продукции, прекрасно знает ей истинную, невысокую цену и отнюдь не обольщается на этот счёт, прекрасно понимая, что всё это — не более чем мыльный пузырь, пустой звук, не стоящий серьёзного внимания. Она, в силу своего жизненного опыта и природного скептицизма, совершенно не верит в эту газетную, дешёвую романтику, считая её пустым, никчёмным звуком, не стоящим даже того, чтобы тратить на него время и душевные силы. Но она, при всей своей житейской мудрости, совершенно не учитывает одного, самого главного обстоятельства: эта самая фальшивая, газетная романтика, весь этот искусственно созданный ореол таинственности может быть и, как выясняется, был самым циничным образом использован убийцей как эффективная, безотказная приманка для ловли доверчивых, падких на всё красивое людей. Именно на эту блестящую, хотя и фальшивую, приманку, на этот сладкий крючок и клюнули все без исключения будущие жертвы, каждая, правда, по-своему, поддавшись тому или иному аспекту этой всеобщей, навязанной извне тайны. Для кого-то из них, как, например, для судьи Уоргрейва, привлекательной приманкой стала романтика неожиданной, приятной встречи со старыми, давно забытыми друзьями и сослуживцами, о которых упоминалось в письме. Для другого, скажем, для Филипа Ломбарда, главной приманкой стала романтика тайной, высокооплачиваемой и опасной работы, обещавшей не только деньги, но и острые ощущения. Для мисс Брент же, в полном соответствии с её характером и обстоятельствами, самой заманчивой приманкой стала, конечно же, романтика совершенно бесплатного, да ещё и комфортного отдыха в самом что ни на есть приличном, респектабельном обществе, что для неё тоже было своего рода голубой, хотя и несбыточной, мечтой.

          Стоит также серьёзно задуматься над тем, какой же глубинный смысл вкладывает в само понятие «романтика» сама Агата Кристи, будучи, без сомнения, не только королевой детектива, но и тонким, вдумчивым художником слова. Как автор сложных, многослойных детективных историй, она, безусловно, прекрасно понимает и чувствует, что настоящая, подлинная романтика в литературе — это отнюдь не слащавые любовные сцены, а прежде всего — великая, манящая тайна, неразгаданная загадка, которую читателю ещё предстоит распутать вместе с героями. Тайна изощрённого преступления, тёмная, непостижимая тайна человеческой души, способной на самые страшные поступки, тайна неумолимого, неотвратимого возмездия, которое рано или поздно настигает каждого виновного, — вот что такое настоящая романтика в её понимании. В этом глубочайшем, экзистенциальном смысле её бессмертный роман «Десять негритят», безусловно, является произведением в высшей степени романтическим, проникнутым подлинно романтическим духом, несмотря на полное, абсолютное отсутствие в нём какой бы то ни было любовной линии, столь привычной для этого жанра. Само действие, разворачивающееся на пустынном, отрезанном от всего мира острове, полная, добровольная изоляция героев от внешнего мира, неумолимо, как в античной трагедии, приближающаяся страшная развязка — всё это, безусловно, является характерными, яркими чертами именно романтической, даже готической поэтики, а не сухого, рационального детектива. Но эта высокая, подлинная романтика подаётся читателю в очень суровой, почти аскетической, пуританской, если хотите, оболочке, без каких-либо внешних, бросающихся в глаза эффектов, без дешёвой красивости и ложного пафоса. В романе нет ни трогательных любовных сцен, ни подробных, красочных описаний живописной природы, есть только голая, почти математически выверенная, безжалостная схема неумолимого, высшего правосудия, которая, тем не менее, захватывает читателя с первой и до последней страницы, не отпуская ни на минуту. И, несмотря на весь этот аскетизм, на всю эту внешнюю сдержанность, эта гениально простая схема обладает колоссальной, поистине магической романтической силой, заставляющей читателя сопереживать, бояться и надеяться вместе с героями до самого конца.

          Мисс Брент, погружённая в свои приземлённые, бытовые размышления о житейских неудобствах, даже близко, ни на секунду не подозревает о том, что она сама, со своим старомодным платьем, неизменной Библией в руках и строгими, пуританскими взглядами на жизнь, является неотъемлемой частью той самой высокой, мрачной романтической истории, которую уготовила для неё безжалостная судьба. Она, со всеми своими привычками и предрассудками, — это просто идеальный, архетипический персонаж для классического готического романа, в котором всегда есть место мрачным семейным тайнам, роковым страстям и неотвратимому возмездию за давние, забытые грехи. Её трагическая судьба — неминуемая, жестокая гибель от руки неизвестного, таинственного мстителя, вершащего суд над неправедными судьями, — это вполне в духе лучших образцов романтической традиции, где прекрасная или не очень героиня очень часто становится невинной или заслуженной жертвой обстоятельств. Но она сама, будучи человеком негибкого, сугубо рационального склада ума, продолжает мыслить исключительно привычными, узкими категориями быта, совершенно не замечая собственной глубинной включённости в этот большой, трагический, почти библейский сюжет, в эту надвигающуюся со всех сторон трагедию. Эта роковая, трагическая слепота, это нежелание или неспособность увидеть очевидное делает её образ не просто жалким, а по-настоящему трагическим, потому что она не видит и не понимает того, что уже давно ясно и очевидно для нас, читателей, следящих за развитием событий. Она оказывается жертвой не только и не столько хладнокровного убийцы, сколько собственного удручающего невоображения, абсолютной неспособности разглядеть за внешне обыденной, бытовой ситуацией глубокую, романтическую (в высоком, трагическом смысле этого слова) подоплёку, которая её же в итоге и губит. Та самая романтика, которую она всю жизнь так искренне презирала и отвергала, в конце концов жестоко мстит ей, становясь той самой единственной, страшной реальностью, от которой уже невозможно убежать, невозможно спрятаться за привычными, надёжными стенами.

          Интересно также отметить, что в английском языке, на котором был написан роман, слово «romantic» имеет, помимо основного, ещё и дополнительное, не менее важное значение — «вымышленный, воображаемый, не соответствующий действительности», что чрезвычайно важно для понимания авторского замысла и глубины текста. Это второе, дополнительное значение английского слова как нельзя лучше, идеально подходит к той сложной, двусмысленной ситуации, в которой по собственной воле оказалась мисс Брент, живущая в мире иллюзий и ложных, не соответствующих реальности представлений. Её собственное, личное, субъективное представление о таинственном острове — это представление сугубо вымышленное, не имеющее с подлинной, страшной действительностью ровным счётом ничего общего, с той реальностью, где её совсем скоро поджидает жестокая и мучительная смерть. Она сейчас, в вагоне поезда, думает о мелких, досадных бытовых неудобствах, о возможных проблемах с доставкой продуктов или отсутствии горячей воды, а на самом деле, в реальности, её совсем скоро будет поджидать смертельная, неотвратимая опасность, о которой она даже не догадывается и существования которой не предполагает. Тот откровенный, наглый вымысел, та ложь, которую тиражируют бульварные газетёнки и против которой она, мисс Брент, внутренне, в душе, так яростно протестует, на самом деле сменяется другим, не менее далёким от правды вымыслом — вымыслом её собственных, таких понятных и естественных, представлений о мире. И тот, и другой вымысел, и газетный, и её собственный, оказываются в конечном счёте одинаково далеки от той единственной, страшной правды, которая откроется ей, увы, слишком поздно, когда спасаться будет уже некуда и незачем. Страшная правда, которую ей предстоит узнать, заключается в том, что этот проклятый остров — на самом деле вовсе не место для беззаботного, приятного отдыха, а заранее подготовленное, обставленное с дьявольской тщательностью место изощрённой, мучительной казни, место, откуда нет и не может быть спасения. И в этом своём подлинном, страшном качестве остров не имеет и не может иметь ничего общего ни с той пустой, газетной романтикой, которую она презирала, ни с той скучной, предсказуемой обыденностью, которую она так упорно себе воображала.

          Таким образом, эта, казалось бы, мимоходом брошенная фраза о том, что жизнь на острове лишь кажется романтичной, открывает перед нами, внимательными читателями, целый веер самых разных, порой противоречивых смыслов, крайне важных для глубокого, адекватного понимания всего романа в целом. Она, во-первых, очень точно и полно характеризует целостное мировоззрение героини, её подчёркнутую приземлённость, её глубокое, почти патологическое недоверие ко всему возвышенному, выходящему за рамки привычного, обыденного опыта. Во-вторых, она служит тонкой, но очень важной отсылкой к жанровой, родовой природе классического детектива, в фундаменте которого лежит аксиома о том, что видимость, внешняя картина почти всегда обманчива и не соответствует сути. В-третьих, эта фраза, как мы теперь понимаем, содержит в себе недвусмысленное предвестие, пророчество о тех страшных, трагических событиях, которые вскоре произойдут и самым безжалостным образом разрушат эту кажущуюся, фальшивую романтику, не оставив от неё камня на камне. В-четвёртых, она искусно обыгрывает многозначность, двусмысленность самого английского слова «romantic», включая в себя и его скрытый, иронический, разоблачительный подтекст, который улавливает только вдумчивый читатель. В-пятых, она самым наглядным образом демонстрирует тот роковой, трагический разрыв между обманчивой кажимостью и подлинной, страшной реальностью, который, собственно, и является главным двигателем сюжета, его пружиной. И, наконец, в-шестых, она исподволь, очень осторожно подготавливает нас, читателей, к адекватному восприятию той страшной, не имеющей счастливого финала трагедии, которая совсем скоро развернётся на этом проклятом острове во всей своей чудовищной, леденящей душу красе. Всё это невероятное смысловое богатство уместилось у Агаты Кристи в одной-единственной короткой, придаточной части огромного сложного предложения, что делает филологический анализ этого фрагмента особенно увлекательным, плодотворным и благодарным занятием для всех, кто любит и ценит настоящую литературу.


          Часть 6. Неудобства бытия: От комфорта к катастрофе и обратно


          Мисс Брент, погружённая в свои привычные, такие понятные размышления, думает сейчас о неудобствах, подразумевая под этим словом вполне конкретные, бытовые, житейские мелочи — отсутствие, скажем, центрального отопления в холодную погоду или хронические трудности с регулярной доставкой свежих продуктов и почты на отрезанный от материка остров. Это, безусловно, типичные, всем хорошо знакомые бытовые проблемы именно островной, изолированной жизни, с которыми может столкнуться каждый, кому довелось жить вдали от благ цивилизации, на лоне суровой природы. Но в контексте всего романа, в его жёсткой, детективной системе координат, это безобидное, нейтральное слово «неудобства» самым неожиданным и зловещим образом разрастается, гиперболизируется до поистине чудовищных, катастрофических масштабов, вбирая в себя совсем иные, страшные смыслы. Самым страшным, невыносимым «неудобством» для всех обитателей острова окажется совсем не отсутствие горячей воды, а полная, абсолютная невозможность покинуть этот проклятый клочок суши, полное отсутствие какой-либо помощи извне и тот леденящий душу, парализующий волю постоянный страх за свою жизнь, который с каждой минутой будет только нарастать. Героиня, которая сейчас так спокойно и рассудительно думает о прозаических, вполне решаемых бытовых проблемах, даже близко не подозревает о том, какие истинные, невообразимые по своей чудовищности «неудобства» ожидают её и всех остальных в самом ближайшем, обозримом будущем, когда они ступят на берег острова. Снова и снова, как лейтмотив, как заезженная пластинка, мы сталкиваемся в этом отрывке с трагическим, неразрешимым разрывом между её субъективным, ограниченным восприятием реальности и той подлинной, страшной реальностью, которая окажется гораздо, неизмеримо страшнее всех её самых мрачных фантазий. Чем более обыденными, привычными и незначительными кажутся ей те потенциальные проблемы, о которых она размышляет, тем более ужасной, чудовищной и неожиданной окажется та подлинная реальность, с которой ей и другим придётся столкнуться лицом к лицу на острове.

          Само слово «неудобства» выбрано автором для этого фрагмента отнюдь не случайно, не по наитию, а совершенно сознательно, с определённой художественной целью. Оно, это слово, максимально приземляет, опошляет, если хотите, всю ситуацию, начисто лишая её какого бы то ни было возвышенного, трагического ореола, делая её почти обыденной. Вместо громких, пафосных слов «трагедия», «смерть», «ужас», «катастрофа» — такое нейтральное, почти канцелярское, сухое слово «неудобства», которое в данном контексте звучит почти комично, до такой степени оно не соответствует тому, что произойдёт на самом деле. Этот виртуозный литературный приём, приём сознательного снижения высокого пафоса, очень характерен для всей английской литературы, где о самых страшных, трагических вещах принято говорить максимально будничным, спокойным, даже несколько отстранённым тоном, что производит на читателя ещё более жуткое, неизгладимое впечатление, чем любые самые пафосные, крикливые речи. Герои английских романов, и мисс Брент здесь не исключение, часто говорят о самых страшных, невообразимых вещах именно таким сдержанным, будничным, почти равнодушным тоном, что производит на читателя гораздо более сильное впечатление, чем любые истерические выкрики и заламывания рук. Мисс Брент, будучи самой чопорной, самой сдержанной из всех героинь, и в своих сокровенных мыслях, наедине с собой, не позволяет себе употреблять сильные, эмоциональные слова, предпочитая использовать безопасные, нейтральные эвфемизмы, которые не нарушают её душевного равновесия и покоя. Для неё, человека строгих правил и воспитания, даже собственная смерть, наверное, является всего лишь «крайним, досадным неудобством», которое просто нельзя называть своим настоящим, страшным именем. Её скудный, выхолощенный лексикон, её манера выражаться ярко выдают в ней человека, привыкшего всю жизнь тщательно сдерживать свои истинные эмоции, не выставлять их напоказ и, в конечном счёте, подавлять их в себе. Но в этом её сдержанном, ограниченном лексиконе, в этой привычке к самоцензуре таится её главная человеческая слабость и причина её будущей, неминуемой гибели, потому что этот язык, эти слова совершенно не готовят её к встрече с настоящим, неподдельным, животным ужасом.

          Фраза «не чаешь от него избавиться», которую мы слышим от мисс Брент, содержит в себе скрытую, но очень мощную энергию самого настоящего, неподдельного отчаяния, которая с трудом, но всё же прорывается наружу сквозь её привычную, всегдашнюю сдержанность и самообладание. Это, без преувеличения, очень сильное, экспрессивное выражение для такой сдержанной, чопорной леди, как мисс Брент, и оно ярко показывает, сколь невыносимо тяжёлой, мучительной может быть жизнь на уединённом, отрезанном от мира острове для человека, который к такой жизни совершенно не приспособлен. Оно предельно ясно показывает нам, читателям, насколько же невыносимо тяжёлой, почти нечеловеческой может оказаться жизнь на таком острове, если человек по своему характеру и привычкам совершенно к ней не приспособлен и не готов. Люди в таком отчаянном положении, по мысли героини, готовы пойти на всё, буквально на всё, лишь бы поскорее покинуть это проклятое место, отдать любые, самые немыслимые деньги за любой, самый жалкий билет на большую, спасительную землю, обратно к людям. В романе, как мы знаем, это отчаянное, жгучее желание — во что бы то ни стало покинуть остров — сбудется для всех героев, но сбудется самым страшным, чудовищным образом, как это часто и бывает в трагедиях, — ценой собственной жизни, через мучительную, неизбежную смерть. Избавиться от этого проклятого острова, вырваться из его цепких объятий его обитатели смогут, увы, только заплатив самую высокую цену, которая только существует, — ценой собственной жизни, умерев на нём и тем самым навсегда с ним соединившись. Высочайшая, поистине трагическая ирония заключается в том, что мисс Брент, которая сейчас так спокойно, даже несколько отстранённо рассуждает об этом, о желании покинуть остров, совсем скоро сама будет, как заклинание, шептать и думать только об одном: о любой, самой убогой, маленькой, грязной, но твёрдой, настоящей земле, о спасительном материке, который так близко и так бесконечно далеко. Но будет, увы, уже слишком поздно, и её самые отчаянные, горячие мечты уже никогда не сбудутся, так и оставшись несбыточными, мучительными грёзами обречённого на смерть человека.

          Сквозной мотив неудобств, впервые робко обозначенный в этом небольшом отрывке, самым прямым и непосредственным образом связывает его со всем последующим, стремительно развивающимся сюжетом романа, создавая между разными частями текста важную смысловую перекличку, необходимую для целостного восприятия. Прибыв на остров и впервые ступив на его берег, все приглашённые гости поначалу не замечают ровным счётом никаких неудобств, напротив, они с удовольствием наслаждаются неожиданным, почти курортным комфортом, который их окружает. Роскошный, со вкусом обставленный дом, построенный американским миллионером, оказывается на удивление комфортабельным, еда, подаваемая к столу, — превосходной и изысканной, обслуживание — безупречным, как в самом дорогом отеле, что поначалу усыпляет их бдительность и создаёт ложное ощущение безопасности. Но потом, после первого убийства, начинаются те самые настоящие, страшные «неудобства»: убийство будет следовать за убийством с ужасающей, неумолимой регулярностью, и первоначальный, такой приятный комфорт стремительно и необратимо сменится леденящим душу, животным ужасом, парализующим волю и разум. То, что изначально задумывалось и обещало быть беззаботным, приятным отдыхом, сном разума, на глазах превращается в самый настоящий, невыносимый кошмар наяву, из которого каждый из них мечтает только об одном — поскорее вырваться, убежать, спастись. И главное, самое страшное «неудобство», которое им всем придётся испытать сполна, — это именно полная, абсолютная, непреодолимая невозможность уехать, покинуть этот проклятый остров, стать его вечными, обречёнными на смерть заложниками. Лодка, на которой они приплыли, таинственно исчезает, телефонная связь с материком чудесным образом не работает, несмотря на все отчаянные попытки дозвониться, и помощи ждать, как они скоро понимают, совершенно неоткуда и не от кого. Остров, который ещё вчера казался таким романтичным и привлекательным местом для отдыха, в одночасье превращается в самую настоящую, неумолимую тюрьму, из которой нет и не может быть никакого выхода, кроме одного — смерти.

          В этих, казалось бы, спокойных, рассудительных размышлениях мисс Брент об острове и его особенностях с самого начала заложена скрытая, глубокая ирония, которую внимательный читатель сможет в полной мере оценить и осознать только значительно позже, когда события начнут стремительно развиваться по нарастающей. Она сейчас, в своём внутреннем монологе, думает о возможных неудобствах вообще, в абстрактном, теоретическом плане, никоим образом не связывая их с собой лично, с собственной персоной, как о чём-то далёком и отвлечённом, что её лично никак не коснётся. Она ведь — всего лишь гостья, приглашённая на несколько дней, и поэтому все эти потенциальные неудобства, связанные с постоянным проживанием на острове, её, по её глубокому убеждению, никак не касаются, ведь она приехала на всё готовое, за чужой счёт, и уж точно не будет за них отвечать. Но она, в своей самоуверенной ограниченности, совершенно не понимает и не осознаёт одной простой, но страшной истины: гостья, пусть даже и самая почётная, — это точно такая же заложница этого проклятого острова, как и его владелец, и все те самые неудобства, о которых она сейчас так легкомысленно рассуждает, самым непосредственным и страшным образом коснутся лично её, и ещё как коснутся. Все эти ужасные неудобства, все эти смертельные ловушки коснутся самым непосредственным образом каждого из них, всех до единого, без каких-либо исключений, независимо от их социального статуса, богатства, возраста или былых заслуг. От них, от этих неудобств, от этой неумолимой, как сама судьба, опасности не спасут и не защитят ни деньги, ни высокое общественное положение, ни почтенный возраст, ни какие-либо иные привилегии, которые были у них на большой земле. Смерть, которая поджидает их на этом острове, поистине демократична и беспощадна: она самым решительным образом уравнивает всех, не делая никаких различий, превращая любые, самые прочные сословные и имущественные различия в ничто, в прах, в горстку пепла, который развеет ветер над морем. Эта важнейшая, философская мысль, пронизывающая весь роман от корки до корки, впервые робко, но вполне отчётливо проговаривается именно здесь, в этом на первый взгляд незатейливом, простодушном рассуждении мисс Брент о возможных, чисто бытовых неудобствах островной жизни.

          Те самые неудобства островной жизни, о которых с таким знанием дела и так подробно рассуждает сейчас мисс Брент, по сути своей представляют собой суровое испытание, которое сама природа, дикая и непредсказуемая, неизбежно устраивает любому человеку, решившемуся поселиться в полной изоляции от остального мира. Суровая, равнодушная природа самым жестоким образом испытывает человека, добровольно или по принуждению оказавшегося в условиях полной изоляции, на прочность, на способность выживать и не сломаться под напором стихии. Но в романе, в его условном, художественном пространстве, место этой безличной, равнодушной природы самым решительным образом заступает хладнокровный, расчётливый убийца, который и становится для несчастных жертв главным, беспощадным испытателем, вершителем их судеб. Это он, неуловимый мистер Оним, устраивает своим жертвам одно чудовищное испытание за другим, каждое из которых страшнее предыдущего, методично и хладнокровно проверяя их на прочность, на способность сохранять рассудок в нечеловеческих условиях. Он с дьявольской изобретательностью использует вынужденную изолированность острова как самое эффективное орудие пытки, как самый надёжный способ многократно усилить то неизбежное отчаяние, которое охватывает его жертв, когда они понимают безвыходность своего положения. Герои романа, эти обычные, ничем не примечательные люди, оказываются в совершенно экзистенциальной, пограничной ситуации, когда бежать уже некуда, помощи ждать неоткуда и некого звать на помощь, что делает их абсолютно беззащитными перед лицом неумолимо надвигающейся гибели. Это и есть та самая пограничная, экзистенциальная ситуация, которая с чудовищной, обнажающей силой проявляет подлинную сущность каждого человека, срывая с него все привычные, наносные социальные маски, обнажая его сокровенные страхи и показывая, на что он способен на самом деле. И мисс Брент, с её сугубо бытовым, приземлённым подходом к жизни, с её неумением и нежеланием заглядывать вглубь вещей, оказывается к такому суровому, смертельному испытанию совершенно, абсолютно не готова, как, впрочем, и большинство других.

          Наконец, многозначное слово «избавиться» в контексте романа можно и, наверное, даже нужно трактовать не только буквально, в прямом, физическом смысле, применительно лишь к острову, но и гораздо шире — в переносном, метафорическом смысле. Речь в романе, если вдуматься, идёт не только и не столько о злополучном острове, сколько о собственной, надоевшей, отравленной страхом и виной жизни, от которой некоторым героям хочется уйти, избавиться любой ценой. Многие из героев, загнанные в угол и потерявшие всякую надежду на спасение, всей душой хотят избавиться не только и не столько от острова, сколько от того всепоглощающего, животного страха, который их сжигает изнутри, от той чудовищной вины, которая тяжким грузом лежит на их совести и не даёт покоя ни днём, ни ночью. Для некоторых из них, как, например, для старого генерала Макартура, мучимого угрызениями совести, смерть в конце концов становится не самым страшным исходом, а, напротив, желанным, долгожданным избавлением от тех невыносимых душевных мук, которые он испытывает, вспоминая своё прошлое. Мисс Брент, как мы знаем, тоже в самом конце своего пути, перед лицом неминуемой гибели, так или иначе избавится от всего — от своих навязчивых страхов, от своих викторианских предрассудков и, в конечном счёте, от самой жизни, которая ей так дорога. Но это долгожданное избавление, к которому она, сама того не желая, так стремилась, будет для неё поистине ужасным, совсем не таким, каким она могла бы его себе представить в самых мрачных фантазиях, если бы вообще допускала мысль о подобном исходе. Кристи с присущей ей беспощадностью показывает нам, что наше самое заветное, выстраданное желание избавиться от чего-либо — от страха, от вины, от проблем — может быть чревато самыми неожиданными, трагическими последствиями, о которых мы даже не подозреваем. И то, что на определённом этапе казалось нам единственно возможным выходом из тупика, оказывается в итоге не спасением, а верной, неминуемой гибелью, когда человек, наконец, получает желаемое, но уже не в силах этому радоваться.

          Итак, можно с уверенностью констатировать, что понятие «неудобства» в этом, казалось бы, небольшом и непритязательном отрывке романа означает гораздо больше, чем просто бытовая, житейская деталь, это мощное предвестие тех страшных, трагических событий, которые неумолимо надвигаются на героев. Это, без сомнения, предвестие грядущих, катастрофических событий, которые самым безжалостным образом разрушат спокойную, размеренную жизнь героев, вторгнувшись в неё, как буря. Это, кроме того, важнейший способ углублённой характеристики самой героини, её своеобразного образа мыслей, её потаённых страхов и её негибкого, консервативного мировоззрения. Это также немаловажный элемент поэтики, художественной системы романа, сознательно снижающий высокий, трагический пафос происходящего и делающий его более жизненным, приближенным к простому читателю. Это, наконец, то самое связующее звено, та смысловая перемычка, которая неразрывно соединяет в единое целое привычный, скучный мир обыденности и тот страшный, ирреальный мир катастрофы, в который вскоре попадут герои, мир материка и мир острова. Это точная, емкая метафора того мучительного, невыносимого состояния, в котором очень скоро окажутся все без исключения обитатели проклятого острова, загнанные в угол, как дикие звери, и не имеющие ни малейшей надежды на спасение. И, наконец, это ещё один блестящий пример того, как гениально, с каким филигранным мастерством Агата Кристи умеет использовать самые простые, повседневные, обыденные слова для создания сложнейших, многозначных литературных смыслов, для придания повествованию невероятной глубины и объёма. В этом одном-единственном, казалось бы, проходном слове самым тесным и неразрывным образом сконцентрирована значительная, если не большая, часть глубинной философии всего великого романа, его главные мысли о жизни и о неизбежной, беспощадной смерти.


          Часть 7. Внутренний голос: Самоуспокоение перед бурей и его роковая роль


          Короткая, но очень важная фраза «Но как бы там ни было», которой мисс Брент завершает свои размышления, — это не что иное, как отчаянная, хоть и неосознанная, попытка подвести решительную черту под всеми своими сомнениями, насильственно прекратить мучительный, не дающий покоя внутренний спор с самой собой. Мисс Брент этим решительным «но» словно отмахивается, как от назойливой мухи, от всех возможных «но», от всех тех тревожных мыслей и сомнений, которые могли бы и должны были бы её насторожить и заставить проявить осторожность. Она принимает осознанное, хоть и не озвученное вслух, решение не углубляться в тревожные детали, не анализировать слишком пристально странные совпадения, а просто принять сложившуюся ситуацию такой, какая она есть, со всеми её несуразностями, не задавая больше никаких лишних, беспокоящих вопросов. Это есть классический пример психологической защиты, самый эффективный способ оградить собственную психику от назойливой, смутной тревоги, которая всё настойчивее пытается пробиться наружу сквозь выстроенную стену рациональных, успокаивающих доводов и объяснений. Любое, самое малое внутреннее сомнение, любой тревожный сигнал, поступающий из подсознания, безжалостно гасится этим решительным, категоричным «но», которое, как точка в конце предложения, ставит жирную точку в этих неприятных размышлениях. Она как бы внушает, приказывает самой себе: довольно, хватит думать о плохом, о том, что может случиться, не стоит заранее волноваться по пустякам, всё непременно будет хорошо и образуется само собой. Этот тонкий, но очень опасный самообман, эта сознательная подмена реальности желаемым и есть тот самый первый, роковой шаг к неизбежной катастрофе, потому что он накрепко закрывает глаза на реально существующую, вполне конкретную опасность, не позволяя вовремя её распознать. Кристи с беспристрастной точностью опытного психолога показывает нам, как именно работает в человеческой психике этот сложный, многоступенчатый механизм вытеснения неприятных, пугающих мыслей, который, возможно, и спасает наше хрупкое душевное равновесие в обычной жизни, но в экстремальной ситуации неизбежно губит наше тело, лишая нас последней возможности спастись.

          Весь внутренний монолог мисс Брент, вся эта глава её мыслей искусно построена автором как напряжённый диалог героини с самой собой, в котором есть место и робким сомнениям, и их столь же решительному, категоричному опровержению, заглушающему голос разума. Она методично, по пунктам, приводит в своём уме аргументы «за» и такие же аргументы «против», но при этом аргументы «за», поддерживающие желаемое решение, с лёгкостью, без малейшего сопротивления одерживают верх в этом неравном, по сути, внутреннем споре. Вся эта ситуация до боли напоминает хорошо знакомый ей, как дочери судьи, судебный процесс, где окончательный, обвинительный приговор по делу уже заранее предрешён и заготовлен, и где бедный адвокат, защитник, абсолютно бессилен что-либо изменить. Высочайшая, поистине дьявольская ирония судьбы заключается в том, что сама мисс Брент когда-то, много лет назад, была косвенной, но неумолимой виновницей судебной ошибки или, по крайней мере, жестокого приговора в печально известном деле своей служанки Беатрис Тейлор, где она выступила в роли беспощадного, не знающего снисхождения судьи. Теперь же, спустя много лет, она сама вершит такой же несправедливый, предвзятый суд над собственными, робкими сомнениями и, не моргнув глазом, оправдывает тот смертельный риск, которому себя подвергает, даже не замечая и не осознавая этого риска. Но этот внутренний суд, который она сейчас вершит над собой, оказывается ничуть не более справедливым и беспристрастным, чем тот, что она когда-то, в своей гордыне, учинила над беззащитной, зависимой от неё служанкой, обрекая её на верную гибель. Она, в своём сознании, самым невероятным образом совмещает и соединяет в одном лице все три судебные функции: она выступает одновременно и в роли беспощадного прокурора, обвиняющего, и в роли якобы беспристрастного судьи, выносящего приговор, и в роли бессильного, жалкого адвоката, пытающегося, но безуспешно, защитить. И в результате этого внутреннего, несправедливого суда она собственноручно, своими мыслями, приговаривает саму себя к мучительной и неминуемой смерти, даже близко не подозревая об этом, вынося самой себе тот самый окончательный, не подлежащий обжалованию приговор.

          Простая и очевидная мысль, которая формулируется в её сознании как «бесплатный отдых мне обеспечен», звучит в контексте её внутреннего монолога как некое магическое заклинание, как мантра, призванная отогнать прочь все тревоги и страхи, терзающие душу. Она, эта мысль, настойчиво и монотонно повторяется в её утомлённом сознании, подобно заклинанию шамана, заглушая собой все остальные, более тревожные и пугающие голоса, которые могут нарушить её хрупкое душевное спокойствие и равновесие. Это, безусловно, своего рода психологическое заклинание, настоящая мантра, призванная во что бы то ни стало убедить саму себя, свою встревоженную душу, в абсолютной правильности и разумности принятого решения, которое было продиктовано отнюдь не здравым смыслом, а жесточайшим давлением тяжёлых жизненных обстоятельств. В этой короткой, но ёмкой фразе, как в капле воды, отразилась вся глубинная суть непростого характера мисс Брент: её подчёркнутая практичность, её врождённая, почти патологическая бережливость и та безграничная самоуверенность, которая самым естественным образом граничит с опаснейшим самоослеплением, нежеланием видеть очевидное. Она до такой степени уверена в собственной правоте, в собственной непогрешимости, что даже не допускает в свой внутренний мир и тени мысли о возможном обмане, о каком-то подвохе, который может её ожидать. Её иллюзорная, выдуманная обеспеченность бесплатным отдыхом — это не более чем мыльный пузырь, красивая, но пустая иллюзия, за которую ей совсем скоро придётся заплатить самую высокую, самую страшную цену, какая только может быть. Но пока что она, ничего не подозревая, с наслаждением купается в этой сладкой, успокаивающей иллюзии, не подозревая о том, какой чудовищный подвох, какая западня её ожидает в самом ближайшем будущем, о котором она даже не смеет и помыслить. Кристи с непревзойдённым мастерством показывает нам, читателям, насколько же опасными, даже смертельно опасными могут быть наши собственные, самые глубокие, внутренние убеждения, если они покоятся не на твёрдом фундаменте проверенных фактов, а на зыбкой почве субъективных желаний и домыслов.

          Само слово «обеспечен», которое употребляет в своих мыслях мисс Брент, несёт в себе очень важный, устойчивый оттенок гарантии, абсолютной надёжности, законности, чего-то такого, что является незыблемым, как скала, и не подлежит никакому сомнению. Это слово, безусловно, из сухого, делового, официального лексикона, оно призвано успокаивать и внушать доверие своей кажущейся конкретностью, осязаемостью и незыблемостью, как хороший банковский вклад. Мисс Брент, сама того не замечая, словно бы заключает некую сделку, соглашение с полной неизвестностью, подписывает важный контракт, даже не удосужившись внимательно прочитать его условия, не говоря уже о том, чтобы вникнуть в них. Она даёт своё молчаливое, но твёрдое согласие на заманчивое предложение, даже не зная толком его условий, не изучив всех деталей и даже не попытавшись узнать имя человека, который это предложение сделал. Она почему-то абсолютно уверена, что все условия этого негласного контракта будут непременно выгодны для неё лично, ведь она получает всё практически даром, ничего не теряя и ничем не рискуя, по её глубокому убеждению. Но в этой неравной, тайной сделке с судьбой она сама, сама того не ведая, выступает в роли того самого товара, который хладнокровный покупатель-убийца приобретает за смехотворно малую цену железнодорожного билета и нескольких дней мнимого гостеприимства. Её собственная, ничем не заменимая жизнь — вот та страшная, непомерная цена, которую она заплатит за свою мнимую, такую желанную экономию, за какие-то несколько жалких, с таким трудом сэкономленных фунтов стерлингов. Невыносимая, разрывающая сердце ирония заключается именно в том, что она, эта несчастная женщина, которая так трепетно, так отчаянно дорожит каждым заработанным пенсом, в конечном итоге, по воле рока, потеряет абсолютно всё, что у неё было, включая самое дорогое — собственную жизнь, которую ни за какие деньги не купишь.

          Необходимо также особо отметить, что это — первая прямая речь мисс Брент во всём романе, первая фраза, которую автор выделил кавычками, придав ей особую значимость и вес в общей структуре повествования. До этого ключевого момента мы только слышали её сокровенные мысли, которые были переданы нам автором в виде так называемой несобственно-прямой речи, без использования кавычек и прямого цитирования. А вот теперь, впервые за всё время знакомства, она сама, своими собственными устами, «проговаривает» свою самую главную, самую заветную мысль, вынося её из тёмных глубин подсознания на самую поверхность, на свет сознания. Кавычки в данном случае выполняют важнейшую функцию: они специально выделяют эту конкретную фразу на фоне остального текста, делают её особенно заметной, значимой, сразу же привлекают к ней самое пристальное внимание читателя, заставляя запомнить её. Это, по сути дела, своего рода краткий, но очень ёмкий эпиграф к её трагической судьбе, который легко запоминается и потом, при чтении дальнейших глав, постоянно всплывает в памяти, не давая покоя. Вся её дальнейшая, стремительно развивающаяся история, все её последующие поступки и мысли будут, по сути, последовательным и неумолимым опровержением этой самоуспокоенности, этого ложного, губительного чувства полной безопасности и обеспеченности, которое её сейчас переполняет. Кавычки, эти маленькие, но такие важные знаки, словно говорят нам, читателям, настойчиво шепчут: запомните эти слова, эти мысли, они ещё обязательно аукнутся, отзовутся болью в самом финале, они станут тем самым ключом, который откроет нам правду о ней и её судьбе. И действительно, в самом конце романа, когда смерть уже будет стоять у порога, глядя в лицо неминуемой гибели, она обязательно вспомнит о своей былой, такой наивной и такой далёкой сейчас уверенности, но, увы, будет уже слишком поздно что-либо изменить.

          В этой короткой, но такой важной фразе очень явственно слышен отчётливый, хоть и далёкий, отголосок той самой викторианской морали, где материальная обеспеченность и финансовая независимость были не просто желательны, а являлись главным залогом общественного уважения, респектабельности и доброго имени. «Обеспечен» для человека того круга и того времени означало очень многое: это значит, что ты, наконец, можешь не тревожиться о хлебе насущном, о завтрашнем дне, не дрожать над каждой копейкой, можешь позволить себе жить, а не выживать. Для пожилой, одинокой женщины, которая всю свою сознательную жизнь вынуждена была заботиться о себе сама, полагаться только на свои силы и ни у кого ничего не просить, это состояние защищённости было особенно важным, почти сакральным. И тут вдруг, как манна небесная, как дар свыше, — такой неожиданный, такой своевременный подарок судьбы: совершенно бесплатный, полноценный отдых, который, ко всему прочему, не требует от неё ровным счётом никаких усилий, никакой отдачи, никакой благодарности, кроме как просто принять его. Она, конечно же, не в силах устоять перед этим почти непреодолимым соблазном получить что-то действительно стоящее абсолютно даром, не заплатив за это ни единого жалкого пенса, не ударив для этого палец о палец. В этом своём искреннем, таком человеческом желании урвать кусочек халявы она, по сути, ничем не отличается от многих других, не менее несчастных жертв, которых заманили в эту страшную ловушку посулами лёгкой, ничем не обоснованной наживы, обещаниями чуда. Кристи с присущей ей наблюдательностью и иронией в очередной раз показывает нам пугающую универсальность и всеобщность этого соблазна получить что-то даром, который не щадит и не обходит стороной даже самых, казалось бы, добропорядочных, благочестивых и рассудительных старых леди.

          Парадоксальное, на первый взгляд, противопоставление двух совершенно несовместимых понятий — «бесплатный отдых» и «жизнь на острове» — создаёт в сознании читателя вначале комический, а затем, по мере развития сюжета, и глубоко трагический эффект полной, абсолютной несовместимости этих двух миров, двух представлений о реальности. Бесплатный отдых — это понятие исключительно из сферы курортной, праздной жизни, из мира развлечений, удовольствий и беззаботного времяпрепровождения, где всё направлено на комфорт и релаксацию. Жизнь на острове, напротив, — это понятие, подразумевающее нечто суровое, почти первобытное, дикое, требующее от человека огромной силы духа, выносливости и полной самоотдачи, умения выживать в экстремальных условиях. Мисс Брент в своём сознании самым немыслимым образом совмещает эти два несовместимых понятия, даже не замечая и не осознавая глубинного, фундаментального противоречия между ними, не видя той пропасти, которая их разделяет. Для неё, с её ограниченным, сугубо утилитарным мышлением, остров — это просто некое географическое место, на котором, в силу тех или иных причин, расположен респектабельный пансион, обещающий ей отдых, и не более того, никакой особой экзистенциальной нагрузки он для неё не несёт. Она совершенно не воспринимает и не хочет воспринимать его как уникальную географическую и, что важнее, экзистенциальную реальность, как отделённый от всего мира водами океана кусок суши, где действуют совсем иные, отличные от привычных, законы выживания. Эта роковая, трагическая подмена понятий, эта неспособность увидеть разницу между курортом и западнёй станет для неё в конечном счёте роковой, когда она лицом к лицу столкнётся с настоящей, неприглядной реальностью, которая не имеет ничего общего с её радужными ожиданиями. Она будет продолжать, по инерции, ожидать курортного, беззаботного отдыха, а получит вместо этого страшную, герметичную ловушку, из которой нет и не может быть никакого выхода, кроме как в могилу.

          Итак, подводя предварительный итог, можно с полной уверенностью сказать, что эта короткая, состоящая всего из нескольких слов фраза внутреннего монолога мисс Брент приоткрывает нам, читателям, окно в её сложную, противоречивую душу, обнажая перед нами её самые сокровенные надежды и её потаённые, глубинные страхи, которые она так тщательно скрывает от окружающих. Мы теперь отчётливо видим её, казалось бы, непоколебимую самоуверенность, её подчёркнутую практичность и ту сложную систему самообмана, которая помогает ей, как воздушный шарик, удерживаться на плаву в этом жестоком, непредсказуемом мире. Мы начинаем понимать и даже чувствовать на себе, как работает сложный механизм её психологической защиты, безжалостно вытесняющий из сознания любую, самую малую тревогу, которая может нарушить её душевный покой. Мы почти физически ощущаем тонкую, едва уловимую иронию всеведущего автора, которая пока что искусно скрыта за этими, казалось бы, простыми и невинными словами, но которая непременно, с ужасающей ясностью, проявит себя позже, когда будет уже слишком поздно. Мы, благодаря этой фразе, начинаем смутно угадывать, предчувствовать в ней явственное предвестие той страшной, неминуемой трагедии, которая, как мы уже знаем, неотвратимо надвигается. Мы уже начинаем догадываться о той прописной, но часто забываемой истине, что бесплатный сыр, как известно, бывает только в хорошо оборудованной мышеловке, и что наша героиня, сама того не желая, в эту мышеловку уже попала, даже не подозревая об этом. И мы, читатели, с замиранием сердца, с нарастающей тревогой следим за тем, как героиня, шаг за шагом, приближается к своей неминуемой гибели, будучи не в силах остановиться и помочь ей, предупредить об опасности. Всё это, вся эта гамма сложных чувств и предчувствий, всё это невероятное смысловое богатство заключено в одной-единственной, очень короткой фразе, которая была мысленно произнесена пожилой, одинокой леди, едущей в вагоне поезда навстречу своей судьбе.


          Часть 8. Стеснённые обстоятельства: Экономика выживания и моральный выбор личности


          Упоминание, которое делает автор устами своей героини, о том, что мисс Брент в настоящее время сильно «стеснена в средствах», самым непосредственным образом возвращает нас к суровым экономическим реалиям недавнего прошлого, к 1930-м годам, когда весь западный мир переживал тяжелейший экономический кризис, известный как Великая депрессия. Великая депрессия, эта всемирная экономическая катастрофа, самым болезненным образом ударила не только по промышленным рабочим и фермерам, но и по так называемому среднему классу, к которому принадлежала мисс Брент, и особенно по тем людям, которые привыкли жить на фиксированные доходы с капитала, на проценты с акций и облигаций. Миллионы людей, привыкших к определённому, вполне достойному уровню жизни, оказались в одночасье вынуждены жесточайшим образом экономить буквально на всём, отказывать себе в самых привычных, повседневных вещах, которые раньше были для них естественны и доступны. Для пожилой, одинокой леди из так называемого приличного, респектабельного общества, для которой общественное мнение и поддержание внешних приличий значили очень много, это было особенно унизительно и болезненно, потому что свою внезапную бедность приходилось тщательно скрывать от всех, делать вид, что ничего не изменилось. Тот всепоглощающий, животный страх перед бедностью, перед падением на самое дно общества, перед потерей последних остатков респектабельности был для неё, по-видимому, гораздо сильнее, чем тот абстрактный, умозрительный страх смерти, который казался ей чем-то далёким и нереальным, не имеющим к ней прямого отношения. Кристи с удивительной, почти документальной точностью и глубоким пониманием человеческой психологии передаёт это специфическое социально-психологическое состояние человека её круга, внезапно потерявшего под ногами твёрдую почву и лишившегося былой уверенности в завтрашнем дне. Именно это отчаянное состояние, этот всепоглощающий страх перед бедностью становится главной, определяющей движущей силой поступков героини, фатально влияя на все её дальнейшие решения, включая и то роковое, о котором мы сейчас говорим. Бедность, во всех её проявлениях, оказалась для неё страшнее неизвестности — такова та жестокая, но понятная логика мисс Брент, которая и толкает её с такой лёгкостью в расставленную для неё и других смертельную ловушку.

          Само слово «стеснена», выбранное автором для описания финансового положения героини, на удивление точно и многозначно характеризует то непростое, двусмысленное положение, в котором она оказалась, её далеко не радужные финансовые перспективы. Это, подчеркнём, не абсолютная, беспросветная нищета, не голод и холод, а именно стеснённость, нехватка, отсутствие той необходимой свободы манёвра, той финансовой подушки, которая позволяла бы ей чувствовать себя уверенно и независимо, когда каждый свой шаг, каждую трату приходится тщательно обдумывать и взвешивать. Ей, бедной женщине, теперь приходится самым тщательным образом считать буквально каждый, самый мелкий пенс, безжалостно отказывать себе во многих, казалось бы, привычных, необременительных мелочах, которые ещё совсем недавно, в более благополучные времена, были для неё вполне доступны и естественны. Это состояние хронической, унизительной нужды, постоянного подсчёта грошей особенно мучительно и унизительно для человека, который превыше всего в этой жизни ценит свою полную независимость от кого бы то ни было и с детства привык не просить, а полагаться только на себя. Предстоящий бесплатный отдых даёт ей уникальную возможность, пусть и на очень короткое время, забыть об этих унизительных стеснениях, о бесконечных подсчётах и снова почувствовать себя свободной, независимой леди, какой она была когда-то. Он сулит ей, как мираж в пустыне, ту самую долгожданную свободу, которой она так надолго и, как оказалось, безнадёжно лишена в своей скучной, однообразной повседневной жизни, где всё без исключения подчинено одной-единственной, изматывающей цели — жёсткой, тотальной экономии. Именно поэтому она, как утопающий за соломинку, с такой отчаянной жадностью хватается за это, в общем-то, более чем сомнительное и странное предложение, даже не давая себе труда задуматься о возможных, самых неприятных последствиях. Её главный, определяющий мотив — желание вырваться из тисков нужды — настолько глубоко человечен, настолько понятен и близок каждому из нас, кто хоть раз в своей жизни испытывал серьёзные финансовые затруднения или просто нужду, что мы невольно начинаем ей сочувствовать и понимать её опрометчивый поступок.

          Крайне важно подчеркнуть, что Агата Кристи, при всей своей кажущейся отстранённости, отнюдь не осуждает свою героиню, мисс Брент, за эту самую стеснённость, за её вынужденную, продиктованную обстоятельствами бережливость, а показывает это её состояние максимально объективно, без лишних эмоций и морализаторства. Она показывает нам свою героиню прежде всего как безвинную жертву трагического стечения тяжёлых жизненных обстоятельств, а вовсе не как скупую, жадную старуху, какой, при желании, её можно было бы без труда изобразить и представить читателю. Да, мисс Брент — человек, безусловно, консервативный, негибкий, обременённый многочисленными сословными предрассудками и старомодными представлениями о жизни, но она при этом, в сущности, не злая и уж точно не жадная, не патологическая скряга, как, скажем, персонажи Диккенса. Её искреннее, горячее желание хоть немного сэкономить, урвать кусочек халявы продиктовано отнюдь не патологической скупостью и не желанием нажиться за чужой счёт, а суровой, неумолимой необходимостью хоть как-то выжить, протянуть в этом стремительно меняющемся и враждебном мире, где старые правила больше не работают. Именно это, а не что-то иное, делает её образ в наших глазах более сложным, многомерным и, безусловно, трагическим, неизбежно вызывая у нас, читателей, острое сочувствие и понимание, а не простое, плоское осуждение, которое было бы слишком просто и несправедливо. Мы невольно сочувствуем этой пожилой, одинокой женщине, даже прекрасно зная о её тёмном, мрачном прошлом, о той роковой роли, которую она сыграла в трагической гибели своей ни в чём не повинной служанки много лет назад. Потому что её сегодняшние, сиюминутные, такие понятные и близкие каждому проблемы с деньгами, с экономией кажутся нам, читателям, настолько знакомыми и реальными, настолько жизненными, что мы невольно проецируем их на себя и начинаем переживать за неё, как за самих себя. Кристи в очередной раз демонстрирует нам своё непревзойдённое мастерство психолога, умело вызывая у читателя искреннее сочувствие к своим, казалось бы, далеко не идеальным жертвам, даже к тем из них, кто, подобно мисс Брент, имеет на своей совести тяжкий, неотмоленный грех.

          Казалось бы, незначительная, мимоходом обронённая фраза о дивидендах, которые в последнее время перестали выплачиваться с пугающей регулярностью, представляет собой не просто мелкую бытовую деталь, а чрезвычайно точную экономическую примету того сложного, переломного времени, о многом говорящую внимательному читателю. В те суровые годы многие, даже самые надёжные, солидные компании и корпорации были вынуждены, спасаясь от разорения, полностью прекратить или существенно урезать выплаты дивидендов по своим акциям, и тысячи людей, живших исключительно на эти проценты, в одночасье остались практически без всяких средств к существованию. Тысячи и тысячи людей, которые, как и мисс Брент, всю свою жизнь прожили на проценты с некогда надёжно вложенного капитала, доверив свои сбережения фондовому рынку, оказались в одночасье в крайне тяжёлом, безвыходном положении. Это была самая настоящая, огромная по масштабам социальная драма, трагедия, затронувшая сотни тысяч, если не миллионы семей по всей Европе и Америке, привыкших к стабильному, обеспеченному существованию и внезапно лишившихся всего. Кристи вводит эту важную, документальную деталь в повествование совсем не случайно, а для того, чтобы ещё раз подчеркнуть подлинность, документальность происходящего в романе, его неразрывную, кровную связь с реальной жизнью, с реальными проблемами реальных людей. Её знаменитая книга — это не просто увлекательный, захватывающий детектив, но и, без сомнения, важный исторический документ, своеобразный слепок своей непростой эпохи, запечатлевший для потомков её характерные, узнаваемые приметы и особенности. В нём, в этом романе, с фотографической точностью запечатлены подлинные страхи и такие же подлинные, понятные каждому надежды людей, переживших страшный экономический кризис, все их повседневные, насущные заботы, которые были для них важнее любых сенсаций. И этот важный, выверенный исторический фон, эта атмосфера всеобщей неуверенности и страха делает и без того захватывающую историю, разворачивающуюся на далёком, загадочном острове, ещё более убедительной, достоверной и жизненной для нас, сегодняшних читателей.

          «Не приходится пренебрегать возможностью сэкономить» — эта, казалось бы, простая и незамысловатая фраза из внутреннего монолога героини звучит почти как афоризм, как краткая, но очень ёмкая житейская мудрость, выстраданная годами нужды и лишений. В ней, как в фокусе, сконцентрирована вся та житейская мудрость бедного, но гордого человека, который как никто другой знает истинную цену каждой, самой мелкой монете, каждой копейке. Экономия в её нынешнем, стеснённом положении становится не просто полезной привычкой, а самой настоящей добродетелью, единственно возможным способом выживания в условиях хронической нехватки средств, почти искусством жить на те жалкие гроши, которые у неё остались. Мисс Брент, как мы видим, даже в мыслях гордится своей бережливостью, своей способностью сводить концы с концами, считая это неоспоримым признаком ума, практичности и здравого смысла, столь редкого в наше легкомысленное время. Но в этой, конкретной, исключительной ситуации, эта самая добродетель, этот конёк, на котором она так любит выезжать, самым неожиданным и трагическим образом оборачивается против неё самой, превращаясь в опаснейший порок, потому что она, эта добродетель, оказывается в данном случае фатально слепа и недальновидна. Она, эта слепая экономия, оказывается роковой, смертельно опасной именно потому, что абсолютно не видит главной, смертельной опасности, которая тщательно скрыта за этим, казалось бы, таким заманчивым и безобидным приглашением. Экономия каких-то нескольких, в общем-то, жалких фунтов стерлингов в конечном счёте будет стоить ей не просто денег, а самой жизни, и это чудовищная, несоразмерная, нечеловеческая цена за такой пустяк. Кристи со всей возможной наглядностью демонстрирует нам глубокую относительность, даже призрачность всех наших привычных, устоявшихся ценностей и приоритетов: то, что с успехом спасает нас и помогает выживать в мирной, спокойной жизни, в экстремальной, кризисной ситуации может с той же лёгкостью нас и убить.

          В этом небольшом, но очень важном отрывке романа самым очевидным и драматическим образом сталкиваются две принципиально разные, несовместимые экономики: привычная нам всем экономия денег, материальных средств, и та суровая, беспощадная экономия жизни, ресурсов выживания, которые существуют по своим, совсем иным законам и никак не совпадают с первой. Мисс Брент, как мы видим, в своих размышлениях мыслит исключительно в рамках первой, привычной ей парадигмы, даже не подозревая о существовании второй, неизмеримо более важной и страшной, которая скоро станет для неё единственной реальностью. Для неё, с её системой ценностей, главный, невосполнимый ресурс в этом мире — это, безусловно, деньги, и именно их, эти жалкие бумажки, нужно всеми силами беречь, копить, экономить, не тратить по пустякам. Но на острове, в тех чудовищных условиях, которые создаст убийца, главным, бесценным ресурсом станет не что иное, как сама человеческая жизнь, и её-то и нужно будет спасать любой ценой, не жалея ничего, включая последние сбережения. Она же, будучи рабой своей многолетней привычки к жесточайшей экономии, и здесь, в этих смертельно опасных условиях, по инерции пытается следовать своим привычным, годами выработанным стереотипам поведения, совершенно не понимая и не осознавая всю трагическую нелепость, всю абсурдность такой «экономии» в сложившейся ситуации. Она подсознательно экономит свои подозрения, экономит свой законный страх, экономит последние силы на то, чтобы как следует задуматься и проанализировать происходящее, лишь бы не тратить понапрасну свои скудные душевные и интеллектуальные ресурсы. И эта её тотальная, всеобъемлющая, возведённая в абсолют экономия, это следование вредной привычке приводит её в конце концов к полному, безоговорочному банкротству, к невосполнимой потере всего, что у неё было, включая саму жизнь. Кристи в очередной раз, с беспощадной ясностью, напоминает нам о той простой, но часто забываемой истине, что за всё в этой жизни, рано или поздно, приходится платить, и иногда, как в случае с мисс Брент, самой страшной, непомерной ценой.

          Сама мысль о том, что в её нынешнем бедственном положении просто «не приходится пренебрегать» возможностью хоть немного сэкономить, очень точно и полно характеризует мисс Брент как человека, безнадёжно застывшего во времени, человека прошлого, живущего по старым, давно устаревшим правилам и не способного адекватно реагировать на стремительно меняющуюся реальность. Она, эта немолодая женщина, продолжает упрямо жить и мыслить по тем самым старым, добрым правилам, в том самом привычном, стабильном мире, где деньги имели безусловную, абсолютную ценность и были основой и мерилом всего в этой жизни. Но мир вокруг, как мы знаем, уже давно и необратимо изменился, и старые, проверенные правила и рецепты, увы, больше не работают в этих новых, незнакомых, пугающих обстоятельствах, с которыми ей пришлось столкнуться. На этом проклятом острове, куда она так легкомысленно направляется, очень скоро воцарится свой собственный, новый, чудовищный порядок, где главной единицей счёта, главной валютой станет не фунт стерлингов, а самая настоящая человеческая жизнь, которая здесь будет ничего не стоить. Мисс Брент, к сожалению, не успевает и не способна психологически перестроиться, она отчаянно пытается применять свои старые, привычные лекала, свои устаревшие шаблоны к совершенно новой, неизведанной реальности, где они не просто бесполезны, а смертельно опасны. Это трагическое, фатальное несоответствие между её внутренним миром и внешней реальностью, эта неспособность адаптироваться к новым, пугающим условиям в конечном счёте и губит её, делая лёгкой, беззащитной добычей для хладнокровного, расчётливого убийцы, который играет по своим, совсем иным правилам. Кристи, таким образом, показывает нам глубокую трагедию человека, который просто не поспевает за стремительными, неумолимыми переменами в окружающем мире, который упрямо продолжает жить своим вчерашним, уже несуществующим днём, цепляясь за отжившие свой век иллюзии. Её героиня, эта несчастная, запутавшаяся в своих предрассудках женщина, оказывается в итоге жертвой не только и не столько жестокого убийцы, сколько собственного непроходимого консерватизма, собственной трагической негибкости мышления, неспособности вовремя остановиться и пересмотреть свои взгляды.

          Итак, подведём черту под этим разделом: сквозной мотив экономии, жесточайшей бережливости и вынужденной стеснённости в средствах играет в романе «Десять негритят» чрезвычайно важную, многоплановую роль, существенно углубляя и обогащая character, то есть характер главной героини, делая его объёмным и живым. Он, во-первых, логично и убедительно объясняет нам внешне нелогичное, опрометчивое поведение мисс Брент, делает её роковое решение понятным и даже, в какой-то степени, оправданным в наших глазах, вызывая не осуждение, а сочувствие. Во-вторых, этот мотив самым тесным и неразрывным образом связывает классический детективный сюжет с реальными, насущными социальными и экономическими проблемами целой исторической эпохи, делая повествование более объёмным, многомерным и убедительным. В-третьих, он создаёт в романе тот самый разительный, трагический контраст между эфемерной, условной ценой бумажных денег и подлинной, абсолютной ценой человеческой жизни, невольно заставляя нас, читателей, глубоко задуматься о вечных, фундаментальных вопросах бытия. В-четвёртых, он, вне всякого сомнения, значительно углубляет и усложняет характер Эмили Брент, делая её из плоской, схематичной фигуры, как это часто бывает в детективах, настоящей, объёмной, живой личностью со своей уникальной, трагической историей, со своей болью и страхами. В-пятых, этот мотив служит для нас, читателей, важным предупреждением, суровым напоминанием о том, что слепая, бездумная экономия, возведённая в абсолют, может быть не просто вредной, а смертельно опасной для жизни. И, наконец, в-шестых, он придаёт всей этой страшной, невероятной трагедии, разворачивающейся на далёком острове, оттенок подлинной, непридуманной житейской достоверности, максимально приближая её к нам, к нашему повседневному опыту и переживаниям. Именно благодаря этой, казалось бы, незначительной, бытовой детали, этой хронической, вынужденной экономии, мы безоговорочно верим в реальность всего происходящего и искренне сопереживаем героине, даже прекрасно зная о её тяжкой, неотмоленной вине перед Богом и людьми.


          Часть 9. Цена сомнения: Психология принятия рокового решения и его неотвратимость


          Короткая, но очень весомая фраза «не приходится пренебрегать», которую мы слышим в мыслях мисс Брент, звучит в контексте её размышлений как некий окончательный, не подлежащий обжалованию приговор, который героиня, сама того не ведая и не желая, выносит самой себе, собственной жизни. В этой фразе, в самой её интонации, уже не осталось и следа от каких бы то ни было колебаний или сомнений, это твёрдое, бесповоротное решение, принятое раз и, как ей кажется, навсегда, без права пересмотра или отступления назад. Все возможные, самые веские доводы «против», которые могли бы и должны были бы её насторожить, решительно отметаются прочь как несущественные, второстепенные, не стоящие того, чтобы на них отвлекаться и тратить драгоценное время и душевные силы. Весь мучительный, сложный процесс принятия важнейшего жизненного решения сводится в её сознании к одной-единственной, примитивной, бухгалтерской операции: выгода от предполагаемой поездки совершенно очевидна и неоспорима, а возможные, гипотетические риски пока что не видны, неочевидны, а значит, их как бы и не существует вовсе. Мисс Брент, в своей самоуверенной ограниченности, даже не даёт себе малейшего труда сколько-нибудь серьёзно задуматься о тех самых возможных рисках, о том, что в этом, казалось бы, идеальном плане может пойти не так, пойти наперекосяк, принять совсем иной, неожиданный и опасный оборот. Её зашоренный, ограниченный разум функционирует в данный момент по принципу примитивной, незамысловатой бухгалтерской книги, которая фиксирует только лишь доходы и неизбежные расходы, выраженные исключительно в денежном, материальном эквиваленте. Но в этой её мысленной бухгалтерской книге, увы, начисто отсутствует та важнейшая, роковая графа, которая была бы отведена для таких, казалось бы, абстрактных, но в данном случае совершенно конкретных понятий, как смертельная опасность или неизбежная, скорая смерть, которые, как известно, не имеют и не могут иметь никакой денежной цены. Именно поэтому тот окончательный итог, тот роковой баланс, который она сама для себя подвела, оказывается в конечном счёте фатальным, неотвратимо ведущим её к неминуемой и страшной гибели.

          Чрезвычайно важно также подчеркнуть, что это судьбоносное, роковое решение принимается мисс Брент в полном, абсолютном одиночестве, в замкнутом пространстве её собственного сознания, без какого бы то ни было совета или обсуждения с кем-либо из близких или просто знакомых людей. Ей, одинокой, пожилой женщине, в этой сложной, критической ситуации просто не с кем посоветоваться, некому высказать вслух свои сокровенные сомнения и тревоги и, возможно, получить от этого человека поддержку, дельный совет или просто участие, которое могло бы её остановить. Это её глубинное, хроническое внутреннее одиночество, эта привычка полагаться только на себя и больше ни на кого — тоже очень важная, характерная черта её непростой личности, следствие её образа жизни, воспитания и, возможно, тяжёлого жизненного опыта. Она, эта сильная, но одинокая женщина, с детства привыкла полагаться исключительно на собственные силы и никого, даже самых близких людей, не посвящать в свои личные, сокровенные дела и переживания, предпочитая всё переживать и решать внутри себя. Но в данном, совершенно конкретном, критическом случае эта её привычная, выстраданная самостоятельность играет с ней, как это часто бывает, самую злую, роковую шутку, начисто лишая её последней, уникальной возможности взглянуть на сложившуюся ситуацию со стороны, чужими, более объективными и незаинтересованными глазами. Если бы у неё, у этой несчастной, одинокой женщины, была бы хоть одна близкая подруга или родственница, которой она могла бы довериться и рассказать о полученном странном приглашении, возможно, эта подруга и отговорила бы её от этой опрометчивой, гибельной поездки, посоветовав не доверять сомнительным благодетелям. Но она, увы, совершенно одна в этом мире, и её окончательное, роковое решение — это печальный, трагический плод её собственного, ничем и никем извне не скорректированного, ограниченного и предвзятого разума, который и заводит её в тупик. Кристи с поразительной глубиной и психологической достоверностью показывает нам, насколько же опасной, даже смертельно опасной может быть абсолютная, полная внутренняя изоляция человека, когда он навсегда остаётся один на один со своими собственными, нередко губительными иллюзиями и заблуждениями.

          С точки зрения современной психологии и когнитивистики, этот конкретный момент в размышлениях мисс Брент представляет собой классический, хрестоматийный пример распространённого когнитивного искажения, широко известного в науке под названием «оптимизм оценки» или «оптимистическое искажение». Суть этого опасного искажения заключается в том, что человек, как правило, склонен сильно переоценивать вероятные, будущие выгоды и, напротив, столь же сильно недооценивать возможные, потенциальные риски, особенно когда речь заходит о чём-то для него крайне желанном и вожделенном. Мисс Брент, как мы видим, всей душой хочет этого бесплатного, такого нужного ей отдыха, и поэтому её собственный мозг, её психика, подчиняясь этому всепоглощающему желанию, самым безжалостным образом блокирует, вытесняет из сознания всё то, что может хоть как-то помешать осуществлению этой заветной мечты, этому миражу. Она, сама того не замечая и не осознавая, попросту игнорирует все очевидные странности полученного приглашения, все несоответствия в деталях, свою же собственную, более чем странную забывчивость относительно личности таинственной благодетельницы, которая, по идее, должна была бы её, как минимум, сильно насторожить. Все эти тревожные, пугающие сигналы, все эти звоночки безжалостно вытесняются на самую дальнюю периферию её сознания как нечто неважное, второстепенное, совершенно не заслуживающее ни её внимания, ни тем более серьёзного анализа и размышления. В центре же её сознания, в самом его фокусе, сияет и переливается всеми цветами радуги та самая заветная, сладкая идея долгожданной, спасительной экономии, которая своим блеском напрочь затмевает и заслоняет собой всё остальное, все тревоги и сомнения. Кристи, с непревзойдённой точностью и глубиной заправского психолога-аналитика, самым подробным и достоверным образом описывает нам этот сложный, многоступенчатый механизм самообмана, который, увы, с успехом работает в сознании каждого из нас, а не только в голове вымышленной героини. Он, этот механизм, абсолютно универсален, общечеловечен и, безусловно, знаком каждому из нас, кто хоть раз в своей жизни принимал поспешное, необдуманное решение, находясь под сильным, неконтролируемым влиянием собственного, слишком сильного желания.

          То роковое решение, которое принимает сейчас мисс Брент, можно и нужно рассматривать также и как яркий, наглядный пример того самого морального компромисса, на который она, в общем-то, добропорядочная и благочестивая женщина, сознательно идёт исключительно ради материальной выгоды, ради возможности сэкономить. Она, при всех её строгих моральных принципах и правилах, всё-таки готова принять столь щедрое благодеяние от человека, которого она, по сути, почти не знает и даже не в силах вспомнить его лица, его имени, его прошлого. В том строгом, пуританском моральном кодексе, которому она неукоснительно следовала всю свою долгую жизнь, такой поступок, скорее всего, считался если не предосудительным, то, по крайней мере, не совсем приличным, унизительным для её гордости и чувства собственного достоинства. Но в нынешней, критической ситуации, под давлением обстоятельств, этот поступок, этот компромисс с совестью оказывается для неё, по-видимому, вполне допустимым, хотя раньше, в более благополучные времена, она ни за что бы на свете так не поступила и осудила бы любую другую женщину за подобное поведение. Однако в этом, казалось бы, невинном жесте, в этом согласии принять дар от незнакомца, есть нечто глубоко унизительное, зависимое, что самым решительным образом противоречит её собственным, годами выстраданным представлениям о личной гордости, независимости и самоуважении. Она, сама того не желая и не осознавая, становится обязанной человеку, которого она едва помнит, что, безусловно, ставит её в крайне неловкое, двусмысленное положение и лишает её былой, такой дорогой её сердцу, независимости. Эта внезапная, неприятная зависимость от чужой, непонятной воли противоречит всем её внутренним установкам, всему её жизненному опыту, всем её представлениям о том, какой должна быть независимая, самодостаточная леди. Но всёпоглощающая, животная жажда хоть какой-то экономии, желание вырваться из тисков нужды с лёгкостью перевешивает в её душе и этот, казалось бы, не менее важный, принципиальный довод, заставляя её на время забыть о своей гордости и принять унизительное, с её точки зрения, положение. Кристи с беспощадной ясностью и глубиной показывает нам, как тяжёлые, безвыходные материальные обстоятельства, нужда и страх перед бедностью способны заставить даже самого принципиального, самого, казалось бы, непреклонного человека поступаться своими, самыми твёрдыми, незыблемыми принципами и убеждениями, идти на сделку с собственной совестью.

          Если взглянуть на эту ситуацию с точки зрения развития сюжета, с точки зрения детективной интриги, то именно это, казалось бы, незначительное, внутреннее решение мисс Брент и есть та самая роковая точка невозврата, после которой её дальнейшая, трагическая судьба становится уже окончательно и бесповоротно предрешённой. С этого самого момента, с этой мысленной сделки, судьба мисс Брент, как и всех остальных, оказывается уже окончательно и бесповоротно предрешена, обратного пути назад для неё больше нет и быть не может, хотя она сама об этом ещё даже не догадывается. Она уже сделала первый, самый важный шаг и тем самым вступила в ту страшную, кровавую игру, правила которой ей, увы, совершенно неизвестны, но которые будут неумолимо и жестоко действовать до самого конца, до последнего вздоха. Все её последующие, уже чисто физические действия и поступки, включая посадку в поезд, прибытие на остров и знакомство с остальными гостями, будут лишь прямым, неизбежным следствием этого первого, внутреннего шага, этого решения, принятого ею в полном одиночестве, в вагоне поезда. Кристи, как искусный архитектор сюжета, строит всё своё повествование таким образом, что каждый, самый незначительный, казалось бы, выбор, каждое решение любого из героев неуклонно и неумолимо ведёт его к заранее предопределённому, трагическому финалу, как по проложенным рельсам, с которых уже невозможно свернуть. Рок, неумолимая судьба в её романе — это отнюдь не какая-то мистическая, потусторонняя сила, как это часто бывает в готических романах, а самая что ни на есть простая, реальная, земная цепочка последовательных человеческих решений, совершенных ошибок и неверных шагов, сделанных по собственной воле. Мисс Брент, таким образом, сама, собственными руками и мыслями, выбрала свою мучительную смерть, сама, добровольно, купила себе билет в один конец на этот поезд, который неумолимо везёт её прямиком в никуда, в бездну, навстречу небытию. И в этом, безусловно, заключена та высшая, нечеловеческая справедливость и одновременно та высочайшая, разрывающая сердце трагедия, которая пронизывает весь роман от первой до последней страницы, где жертвы, по сути, сами, своими руками творят свою страшную, неотвратимую судьбу.

          Весьма показательно и интересно, что автор романа, Агата Кристи, будучи всеведущим творцом, не даёт нам, читателям, ни малейшей возможности каким-то образом вмешаться в ход событий, предупредить ничего не подозревающую героиню о той страшной опасности, которая её поджидает. Мы, читатели, благодаря тому, что знаем название романа и общий контекст, уже прекрасно осведомлены о том, что этот таинственный, загадочный остров — на самом деле тщательно подготовленная, смертельная ловушка, но сама героиня, увы, ещё ничего об этом не знает, и это наше знание, это несоответствие становится для нас поистине мучительным. Мы, читатели, ясно и отчётливо видим её роковую, непростительную ошибку, её трагическую слепоту, но при этом не имеем ни малейшей возможности предотвратить её, вмешаться, закричать, остановить, оставаясь лишь бессильными, молчаливыми наблюдателями, прикованными к страницам книги. Именно это, это мучительное противоречие между нашим знанием и нашим бессилием, создаёт то самое уникальное, ни с чем не сравнимое напряжение, которое так характерно для жанра триллера, когда зритель или читатель знает о грозящей герою опасности гораздо больше, чем сам герой. Мы становимся, по воле автора, безмолвными свидетелями того, как живой, настоящий человек собственными руками, своими мыслями и поступками, шаг за шагом, губит себя, упорно не желая прислушаться к тихому, робкому голосу собственного разума, который отчаянно пытается его предупредить. И мы, будучи заперты в этой безвыходной ситуации, не в состоянии сделать ровным счётом ничего, кроме как продолжать читать эту страшную книгу дальше, в глубине души надеясь на какое-то чудо, на неожиданное спасение, которое, как мы понимаем, вряд ли возможно. Кристи использует наше неизбежное, обусловленное жанром превосходство в знании, в информации, как самое мощное орудие для создания ни с чем не сравнимого саспенса, удерживая нас в состоянии неослабевающего напряжения на протяжении всего повествования. Мы знаем то, чего ещё не знает, но очень скоро узнает несчастная мисс Брент, и это наше трагическое знание делает нас в каком-то смысле невольными сообщниками автора, соучастниками этого страшного, кровавого действа.

          Принятое мисс Брент решение самым разительным образом контрастирует с теми решениями, которые приняли другие персонажи романа, ибо каждый из них, как мы теперь понимаем, попался на свой собственный, уникальный, индивидуально подобранный крючок, на свою особую, заманчивую приманку. Каждый из них, каждый из десяти приглашённых, тоже, подобно мисс Брент, попался на свою, особую, соблазнительную приманку, но эти приманки, эти сладкие наживки, как выясняется, были для всех разными, соответствовали их характерам, слабостям и сокровенным желаниям. Но у каждого из этих обречённых людей, без сомнения, была своя, глубоко личная причина, своя психология, своя уязвимая струнка, своя ахиллесова пята, которую безжалостно и хладнокровно использовал безликий убийца, заманивая их в свою дьявольскую ловушку. Старый, опытный судья Уоргрейв, например, поехал на остров, чтобы повидать своих старых, давних друзей и сослуживцев, встреча с которыми была обещана в письме, и это было для него важнее всего. Авантюрист и наёмник Филип Ломбард отправился туда исключительно ради того, чтобы быстро и легко заработать приличную сумму денег, о которой говорилось в его приглашении, не задавая лишних вопросов. Старый, больной генерал Макартур с радостью ухватился за возможность встретиться и пообщаться с боевыми товарищами, с которыми его связывало общее прошлое. Мисс Брент, в свою очередь, клюнула на самую приземлённую, самую понятную и, пожалуй, самую обыденную из всех возможных приманок — на призрачную, но такую желанную возможность хоть немного, да сэкономить. Этот её мотив, её причина, пожалуй, самый приземлённый, самый простой и понятный из всех, самый близкий и знакомый каждому из нас, обычных людей, живущих от зарплаты до зарплаты. Но от этого, от этой своей кажущейся обыденности, он нисколько не становится менее трагичным и страшным, как раз наоборот, именно его обыденность, его житейская простота и узнаваемость многократно усиливает, делает ещё более пронзительным весь ужас происходящего. Как раз наоборот, его подчёркнутая обыденность, его житейская простота многократно усиливает ужас всего происходящего, показывая нам, читателям, что страшная, смертельная опасность может таиться совсем рядом, в самой что ни на есть обыденной, повседневной ситуации, искусно маскируясь под неё. Чудовищное, необъяснимое самым наглым и бесстыдным образом вторгается в самую сердцевину нашей привычной, скучной, предсказуемой повседневной жизни, ловко маскируясь под такую же обыденность, становясь от этого ещё более страшным и неотразимым.

          Итак, подводя окончательный итог этому важному разделу, можно с полным основанием утверждать, что та короткая, мимоходом оброненная фраза о том, что нельзя пренебрегать возможностью сэкономить, при внимательном, вдумчивом анализе открывает перед нами, читателями, невероятную глубину сложной, трагической психологической драмы, разворачивающейся в душе героини. Мы воочию наблюдаем за сложной, многоступенчатой работой защитных механизмов её сознания, которые самым безжалостным образом блокируют любую, самую малую тревогу, вытесняя её в подсознание и не давая ей возможности предупредить об опасности. Мы начинаем яснее понимать те сложные, противоречивые социальные и моральные мотивы, которые лежат в основе её, казалось бы, нелогичного поступка, его глубинную, трагическую обусловленность временем, средой и обстоятельствами. Мы почти физически ощущаем то неумолимое, как сама судьба, движение сюжетного рока, которое, подобно мощному течению, неудержимо влечёт нашу героиню прямиком к неминуемой, страшной гибели, не оставляя ей ни малейшего шанса на спасение. Мы испытываем на себе, на своей шкуре, тот уникальный, ни с чем не сравнимый саспенс, то мучительное напряжение, которое возникает от нашего полного бессилия, от абсолютной невозможности вмешаться в ход событий и хоть что-то изменить, предупредить, спасти. Мы, помимо воли, сравниваем этот простой, понятный мотив героини с куда более сложными и запутанными мотивами других персонажей романа, находя между ними как общие черты, так и кардинальные различия, углубляя тем самым своё понимание каждого из них. И, наконец, мы с ужасом и болью осознаём, как самая обычная, повседневная, житейская ситуация может в одночасье, без всякого предупреждения, обернуться самой настоящей, страшной катастрофой, если мы по собственной воле или недомыслию закроем глаза на реально существующую, пусть и неочевидную, опасность. Всё это невероятное, поистине неисчерпаемое смысловое богатство, вся эта сложнейшая гамма чувств и мыслей порождена одним-единственным, казалось бы, незначительным предложением из внутреннего монолога героини, что лишний раз доказывает высочайший уровень литературного мастерства Агаты Кристи.


          Часть 10. Провалы памяти: Забытое имя как знак судьбы и свидетельство вины


          Искреннее, хоть и мимолётное, сожаление мисс Брент о том, что она, как ни старается, почти ничего не может припомнить о загадочной женщине, приславшей ей столь заманчивое приглашение, — это ещё один, очень важный и крайне тревожный сигнал, который она, к сожалению, вновь благополучно игнорирует, не придавая ему ровным счётом никакого значения. Её собственная память, этот важнейший инструмент познания и ориентации в мире, самым недвусмысленным образом отказывается служить ей верой и правдой, но она, вместо того чтобы насторожиться, списывает эту досадную забывчивость на вполне естественные, по её мнению, возрастные изменения, на старческую рассеянность и склероз. Забывчивость, провалы в памяти кажутся ей вполне естественными и даже закономерными для женщины её преклонных лет, а вовсе не каким-то подозрительным, настораживающим симптомом, который требует немедленного анализа и осмысления. Но в контексте классического детективного повествования, в этой специфической, жанровой системе координат, любой, даже самый незначительный, провал в памяти, любая забывчивость персонажа всегда крайне подозрительны и, как правило, самым прямым образом указывают на нечто чрезвычайно важное, ключевое для понимания сюжета. Он, этот провал, самым недвусмысленным образом указывает нам, читателям, на то, что здесь, в этом месте текста, что-то явно не так, что какая-то важная, ключевая информация утрачена персонажем отнюдь не случайно, а по злому умыслу автора, подготавливающего для нас сюрприз. Если бы мисс Брент ценой неимоверных усилий всё же вспомнила ту самую таинственную миссис Оньон (или мисс?), возможно, она бы тогда сразу поняла и осознала, что никакой реальной миссис Оньон на самом деле в природе не существует, что это имя — лишь искусная, хитрая выдумка, ловушка. Но её память, к несчастью для неё, упорно молчит, не желая выдавать своих секретов, и героиня, успокоенная и обнадёженная, продолжает свой путь навстречу неминуемой гибели, так и не узнав правды, не ведая о той смертельной опасности, которая её поджидает. Кристи с присущим ей мастерством показывает нам, как наша собственная психика, наш собственный мозг, наши когнитивные способности могут самым неожиданным и трагическим образом становиться невольными союзниками безжалостного убийцы, скрывая от нас правду, когда она нам нужнее всего.

          Весьма любопытно и показательно, как именно мисс Брент пытается вспомнить забытое имя, мучительно перебирая в уме различные варианты, более или менее близкие по звучанию, по ассоциации. Олтон, Оден, Оньон — эти странные, незнакомые фамилии, одна за другой, проплывают в её утомлённом сознании, сменяя друг друга, как в калейдоскопе, но ни одна из них не вызывает в памяти нужного образа, нужного лица. Она, сама того не подозревая, находится в этот момент в каком-то миллиметре от разгадки, от истины, но, к несчастью, останавливается в каком-то одном, последнем шаге от неё, не сделав того самого последнего, решающего усилия, которое могло бы всё изменить. Странная, почти нелепая фамилия Оньон (Onion), которую она в конце концов смутно припоминает, — это ведь, по сути, почти что Оним (U.N. Owen), почти что Аноним (Unknown), тот самый хитрый, говорящий псевдоним, который избрал для себя неуловимый, безжалостный убийца, чтобы скрыть свою истинную личность от правосудия. Ещё одно, всего лишь одно небольшое усилие памяти, ещё одна секунда сосредоточенного размышления — и она, возможно, смогла бы сопоставить эту нелепую, кулинарную фамилию с теми самыми газетными публикациями об острове, которые она же сама и вспоминала несколькими минутами ранее. Но этого решающего, спасительного усилия так и не происходит, оно не делается, и горькая истина, правда, которая могла бы её спасти, так и остаётся для неё навсегда скрытой, недоступной, похороненной в недрах её собственной, отказывающей ей памяти. Этот мучительный, напряжённый момент до боли напоминает те классические сцены в детективах, когда какая-то важнейшая, ключевая улика, разгадка преступления лежит, что называется, на самом видном месте, буквально перед носом у сыщика, но он, по какой-то роковой причине, её упорно не замечает, проходит мимо. Только в данном, совершенно особенном случае, сыщик и потенциальная жертва — это одно и то же лицо, а чудовищная цена этой роковой невнимательности, этой трагической слепоты — не что иное, как самая настоящая, мучительная человеческая жизнь.

          «Почти ничего не может припомнить» — это крайне неприятное, мучительное состояние души и ума, когда информация, кажется, вот-вот всплывёт из глубин памяти, но никак не может оформиться в чёткий образ, знакомо, наверное, каждому человеку на этой планете. Мы все, без исключения, хотя бы раз в своей жизни испытывали это досадное, щемящее чувство, когда нужное слово, имя или название буквально вертится на языке, но никак не желает вспоминаться, ускользая в самый последний момент. Кристи, будучи тонким знатоком человеческой психологии, виртуозно использует этот наш всеобщий, общечеловеческий, узнаваемый опыт для того, чтобы сделать свою далёкую, незнакомую героиню максимально близкой и понятной нам, читателям, вызвать к ней острое, щемящее сочувствие и понимание. Мы, читатели, по воле автора, начинаем вместе с ней, заодно, перебирать в уме все эти странные, незнакомые имена, пытаясь хоть как-то помочь ей вспомнить ту самую таинственную, не существующую в природе женщину, которая, по её мнению, пригласила её в гости. Мы, следуя за её мыслью, тоже, как загипнотизированные, пытаемся изо всех сил вспомнить, кто же такая эта загадочная миссис или мисс Оньон, и, подобно ей, терпим в этих попытках полную, безоговорочную неудачу. И так же, как и она сама, мы терпим полное фиаско в этих попытках, потому что вспомнить эту женщину, этого человека абсолютно невозможно по той простой причине, что её никогда не существовало в реальности. Автор, Агата Кристи, самым искусным образом вовлекает нас, ничего не подозревающих читателей, в эту захватывающую, но заведомо проигрышную игру, заставляя нас на какое-то время полностью разделить трагическое заблуждение своего персонажа и его же абсолютно бесплодные, но такие искренние попытки что-то вспомнить. Именно это, это наше невольное соучастие, это разделённое заблуждение делает последующую, шокирующую развязку ещё более неожиданной, ещё более болезненной и впечатляющей, когда страшная правда наконец открывается и нам, и героине.

          Забытое, так и не всплывшее в памяти имя, кроме всего прочего, является ещё и очень важным, символическим знаком того, что прошлое, как бы нам этого ни хотелось, не так-то легко и просто воскресить в памяти, как кажется, особенно если это прошлое было кем-то тщательно сфабриковано. Мисс Брент сейчас изо всех сил пытается мысленно воскресить в памяти образ человека, с которым она, возможно, никогда в своей жизни и не встречалась вовсе, который существовал лишь в чьём-то больном, преступном воображении. Её память, этот сложный и хрупкий механизм, с неизбежностью подводит её именно потому, что ей просто не за что зацепиться, нет никакой реальной, осязаемой основы для воспоминаний, нет тех самых следов, которые могли бы оживить картинку. Этой таинственной женщины, этой миссис или мисс Оньон, просто-напросто не существует в объективной реальности, она — не более чем плод чужого, злого и изощрённого вымысла, искусная фикция, призванная заманить жертву в ловушку. Человеческая память, при всех её удивительных свойствах, просто не в состоянии удержать и сохранить то, чего никогда не было, то, что было искусно придумано, сфабриковано от начала и до конца. Но мисс Брент, конечно же, не догадывается об этой простой, но страшной истине, она, как любой нормальный человек, склонна винить в своей забывчивости исключительно собственный преклонный возраст, свою старческую, как ей кажется, рассеянность и ослабление памяти. Так, с помощью этого простого психологического механизма, ложное, успокаивающее объяснение (старость, склероз) самым коварным образом скрывает от неё истинную, страшную причину (тотальный, всеобъемлющий обман), и героиня, успокоенная этим ложным диагнозом, продолжает свой путь в никуда. Кристи в очередной раз с поразительной глубиной и точностью показывает нам, как легко и незаметно мы, обычные люди, попадаемся в ловушку собственных же стереотипных представлений о мире, в том числе и о старении, о возрасте, о неизбежных проблемах с памятью.

          Весьма важно и показательно, что перечисление возможных, предполагаемых фамилий (Олтон, Оден, Оньон) в сознании героини построено по чисто звуковому, фонетическому принципу, по принципу аллитерации, то есть повторения сходных звуков. Все эти вымышленные имена, которые она перебирает в уме, действительно очень похожи друг на друга по своему звучанию: все они начинаются с гласной буквы и обязательно содержат в себе носовой, сонорный звук, что создаёт в нашем восприятии характерный, единый звуковой ряд, единую звуковую волну. Эта тонкая, едва уловимая звуковая перекличка, этот звуковой повтор создаёт у читателя стойкое, почти физическое ощущение смутного, неясного, ускользающего воспоминания, которое, как мыльный пузырь, никак не желает оформиться во что-то конкретное, определённое. Мы, читая этот отрывок, словно собственными ушами слышим, как пожилая, утомлённая женщина тихонько бормочет про себя эти незнакомые, чужеродные имена, одну за другой, тщетно перебирая их в своей ослабевшей памяти, пытаясь найти среди них единственно верное. Кристи, будучи не только мастером сюжета, но и тонким стилистом, виртуозно использует приём звукописи, звукоподражания для того, чтобы как можно более точно и полно передать читателю это специфическое, мучительное психологическое состояние неуверенности, неясности, мучительного, но бесплодного усилия вспомнить. Мы, читатели, в этот момент не просто читаем о забывчивости героини, мы её практически переживаем, проживаем вместе с ней, слыша эти смутные, повторяющиеся звуки, этот шёпот в её сознании. Этот уникальный литературный приём самым эффективным образом усиливает и без того сильный эффект присутствия, погружает нас в текст, в сознание героини, заставляя нас чувствовать и переживать то же самое, что чувствует и переживает в этот момент она сама. Только внимательный, скрупулёзный филологический анализ позволяет нам разглядеть и оценить эту сложную, искусно сотканную звуковую ткань повествования, которая при первом, поверхностном чтении остаётся совершенно незаметной, скрытой от глаз.

          Важное различие, которое делает про себя мисс Брент — «миссис, а может быть, и мисс» — тоже является крайне важным и показательным для глубокого понимания её сословного, почти кастового сознания, её представлений о социальной иерархии и этикете. Героиня, как мы видим, не в состоянии вспомнить даже, казалось бы, такое простое обстоятельство, как семейное положение своей предполагаемой знакомой и благодетельницы, что лишний раз подчёркивает крайнюю шаткость, зыбкость и ненадёжность её так называемых «воспоминаний». Эта, казалось бы, мелкая, незначительная деталь с особой силой подчёркивает ту самую шаткость, зыбкость и абсолютную ненадёжность её воспоминаний, их приблизительный, гадательный характер, их неспособность дать хоть какую-то достоверную информацию. Для женщины строгого викторианского воспитания, какой, без сомнения, является почтенная мисс Брент, это различие между замужней женщиной и старой девой было отнюдь не формальным, а принципиальным, определяющим её социальный статус, правила общения и тон в разговоре. То, была ли женщина замужем или нет, напрямую определяло её место в сложной социальной иерархии и те негласные, но строгие правила этикета, которых следовало придерживаться при общении с ней. Но сейчас, в данной конкретной, экзистенциальной ситуации, это важное различие становится абсолютно безразличным, не имеющим ровным счётом никакого значения, потому что никакой женщины, никакой благодетельницы, по сути, не существует, и, следовательно, это различие теряет всякий смысл. Та самая пустота, та зияющая бездна, которая зияет сейчас на месте таинственной хозяйки пансиона, в сознании героини как раз и обозначена этим мучительным колебанием, этой неопределённостью между «миссис» и «мисс». Оно, это колебание, самым недвусмысленным образом указывает на полное отсутствие реального референта, реального человека, на абсолютную фиктивность, поддельность всего этого предприятия, на тотальный, грандиозный обман с самого начала, с первой строчки приглашения.

          Забытая, утерянная фамилия — это, по сути, завязка, первый аккорд того грандиозного разоблачения, которое обязательно произойдёт на острове, но, увы, слишком поздно для всех, включая и нашу героиню. Когда на острове, в самый неожиданный момент, включится тот самый зловещий граммофон и бесстрастный, металлический голос зачитает обвинительный акт, все присутствующие, наконец, узнают, что таинственный «мистер Оним» — это не что иное, как Аноним (Unknown), и тогда они с ужасом поймут, что все они были жестоко и цинично обмануты с самого начала. Вот тогда-то мисс Брент, в последние минуты своей жизни, обязательно вспомнит и свои былые, мимолётные сомнения, и свою непростительную забывчивость, и свою глупую, старческую самонадеянность, но будет, конечно же, уже слишком поздно что-либо изменить или исправить. Память, которая так подвела её в самый ответственный момент, теперь, перед лицом неминуемой смерти, с ужасающей ясностью вернётся к ней, но от этого спасительного знания уже не будет ровным счётом никакого прока, оно лишь многократно усилит и без того невыносимое отчаяние обречённого человека. Этот трагический, разрывающий душу контраст между тем губительным забвением, которое сейчас, в настоящем, и тем страшным, запоздалым прозрением, которое неизбежно наступит в будущем, самым существенным образом усиливает и без того высокий трагизм всей этой невероятной ситуации. Она, эта несчастная женщина, имела реальный, уникальный шанс догадаться об опасности раньше, чем стало слишком поздно, но не сделала этого, не использовала его, поддавшись всепоглощающему самообману и ложному чувству безопасности. Её собственный, непростительный провал в памяти, её роковая забывчивость стали, по воле автора, неотъемлемой частью дьявольского, хладнокровно продуманного плана убийцы, тем самым необходимым, недостающим звеном, которое замкнуло цепь и привело жертву прямо в расставленные сети. Кристи, с присущей ей математической точностью, выстраивает свой сюжет таким образом, что даже самые обычные, естественные человеческие слабости и недостатки её персонажей работают на безжалостного убийцу, помогая ему осуществлять его чудовищный, но безупречный с точки зрения логики, замысел.

          Итак, подведём окончательный итог: сквозной мотив забытого, так и не всплывшего в памяти имени, выполняет в этом, казалось бы, небольшом и незначительном отрывке целый ряд важнейших, многообразных художественных функций, существенно обогащая и углубляя текст романа. Он, во-первых, самым эффективным образом создаёт неповторимую психологическую достоверность образа пожилой, одинокой женщины, со всеми её неизбежными возрастными проблемами, включая ослабление памяти, рассеянность и забывчивость, вызывая у нас, читателей, искреннее сочувствие. Во-вторых, он активно и умело вовлекает нас, читателей, в захватывающий процесс расследования, в разгадывание тайны, заставляя нас вместе с героиней мучительно гадать, перебирать варианты, пытаясь найти истину. В-третьих, это забытое имя служит в тексте мощным, многозначным символом небытия, абсолютного отсутствия той самой таинственной хозяйки, которой, как мы вскоре узнаем, на самом деле никогда не существовало в природе. В-четвёртых, этот мотив самым тщательным и продуманным образом подготавливает то неизбежное, грандиозное разоблачение, которое обязательно произойдёт в финале, когда это же самое имя, наконец, всплывёт в памяти, но уже в совсем ином, страшном контексте, когда будет уже поздно. В-пятых, он наглядно, воочию демонстрирует нам, читателям, как самая обычная, повседневная человеческая слабость (забывчивость) может быть самым циничным и безжалостным образом использована злой волей, превратившись в орудие преступления. В-шестых, он, безусловно, добавляет повествованию дополнительную дозу того самого необходимого саспенса, того ни с чем не сравнимого напряжения, заставляя нас, читателей, с замиранием сердца переживать за героиню, надеясь, что она всё же вспомнит. Всё это, вместе взятое, делает этот, на первый взгляд, совершенно проходной, малозначительный момент повествования одним из ключевых, важнейших в сложной, многоуровневой характеристике образа главной героини и во всём романе в целом.


          Часть 11. Имя как приговор: Тайна миссис Оньон и её разгадка


          Странная, почти нелепая фамилия «Оньон» (Onion), которую с таким трудом, но всё же припоминает мисс Брент, в переводе с английского языка означает не что иное, как обыкновенный репчатый лук, что, безусловно, придаёт ей отчётливо комичный, даже несколько абсурдный и сниженный оттенок, особенно для английского уха. Это, без сомнения, комичная, почти абсурдная, ни на что не похожая фамилия для респектабельной английской леди, которая звучит гораздо больше как какое-то нелепое, кухонное прозвище, нежели как настоящая, серьёзная фамилия. Сама мисс Брент, даже если бы ей каким-то чудом и удалось вспомнить эту странную фамилию до конца, наверняка бы немало удивилась и, возможно, даже посмеялась про себя над таким необычным, экзотическим именем своей благодетельницы. Но этот первоначальный, внешний комизм самым трагическим и неожиданным образом оборачивается для неё и для нас, читателей, самой настоящей, страшной трагедией, когда мы наконец понимаем, что это смешное, кулинарное имя — не что иное, как слегка искажённое, переделанное на английский лад слово «Оним», то есть тот самый хитрый, говорящий псевдоним, который избрал для себя безжалостный убийца. От смешного, безобидного лука до страшного, безликого анонима — всего один, казалось бы, маленький шажок, но этот роковой шаг героиня так и не делает, навсегда оставаясь в блаженном, но губительном неведении, так и не поняв, с кем и с чем она имеет дело. Лук, между прочим, как всем хорошо известно, — это такое растение, которое, когда его режешь, неизбежно заставляет человека плакать горькими слезами, что в данном контексте приобретает глубокий, символический, пророческий смысл для её собственной, трагической судьбы. И нашей бедной героине, мисс Брент, совсем скоро, очень скоро тоже предстоит пролить немало горьких, кровавых слёз, но слёз этих будут вызывать отнюдь не лук и не бытовые проблемы, а самый настоящий, леденящий душу, животный ужас, который она испытает перед лицом неминуемой, мучительной смерти. Подобная виртуозная, многослойная игра слов, основанная на многозначности, очень характерна для всей английской литературы в целом и особенно для любимого нами жанра классического детектива, который просто обожает подобные хитрые, изощрённые каламбуры и лингвистические загадки.

          Неуверенный, сбивчивый переход, который делает в своих мыслях мисс Брент от почтительного «миссис» к более простому, девичьему «мисс» и, наконец, к нелепой, кухонной фамилии, похожей на название самого обыкновенного овоща, создаёт в тексте отчётливый, устойчивый эффект последовательного снижения, даже опошления образа таинственной хозяйки пансиона. Таинственная, загадочная хозяйка, от которой, казалось бы, зависит судьба героини, в её собственном сознании постепенно, шаг за шагом, сводится к чему-то смешному, нелепому и даже немного глуповатому, к персонажу какого-то анекдота или смешной истории. Мисс Брент, сама того не замечая и не желая, мысленно превращает её в комический персонаж, в нечто совершенно несерьёзное, не стоящее того, чтобы тратить на него время и силы, в объект для лёгкой, снисходительной иронии. Этот мысленный процесс неизбежно снижает и без того невысокую бдительность героини, притупляет её инстинкт самосохранения: ну кто же, скажите на милость, может всерьёз бояться или опасаться какой-то там мисс Лук, женщины с такой смешной, почти пародийной фамилией? Но за этим, на первый взгляд, смешным и безобидным именем, за этой кулинарной маской скрывается самая настоящая, смертельная опасность, самая страшная угроза, с которой мисс Брент когда-либо сталкивалась в своей долгой, размеренной жизни. Кристи снова и снова, настойчиво и последовательно, играет с нами, читателями, в эту захватывающую игру на контрасте между обманчивой, привлекательной видимостью и подлинной, чудовищной сущностью вещей, между тем, что кажется, и тем, что есть на самом деле. То, что на первый взгляд кажется нам смешным, нелепым и абсолютно безобидным, на поверку, при ближайшем рассмотрении, оказывается самым страшным и опасным, и наоборот. И наоборот, самое страшное, самое чудовищное (безликий, неуловимый Аноним) самым искусным образом прячется за смешным, безобидным (Лук), ловко маскируясь под полную безобидность и не заслуживающую внимания мелочь.

          Очень важно также отметить, что в русском переводе романа эта странная фамилия пишется через дефис — «Оньон», что, безусловно, призвано передать её чужеродное, не английское, возможно, французское звучание, её иноязычное происхождение и непривычность для слуха. Это написание, через дефис, максимально точно передаёт её либо французское, либо чисто английское, но тоже достаточно редкое звучание, делая её в восприятии читателя ещё более чужеродной, непонятной и, следовательно, потенциально подозрительной. Для мисс Брент, с её ярко выраженным, почти гипертрофированным английским патриотизмом и консерватизмом, такая необычная, неанглийская фамилия, по идее, должна была бы показаться, как минимум, подозрительной и насторожить её, заставить задуматься. Но она, поглощённая своими мыслями об экономии и предстоящем отдыхе, не обращает на эту странность, на это несоответствие ровным счётом никакого внимания, благополучно проходя мимо неё, как мимо чего-то незначащего. Имя таинственной хозяйки так и остаётся для неё пустым, ничего не значащим звуком, бессмысленным, ничего не говорящим набором букв, который не вызывает в её сознании никаких ассоциаций. А между тем, как нас учит многовековой фольклор, древние мифы и легенды, а также магические практики, подлинное знание имени человека или даже существа даёт над ним определённую власть, позволяет управлять им или хотя бы защититься от него. Не зная подлинного имени своего врага, не имея о нём никакой информации, мисс Брент, сама того не ведая, оказывается полностью во власти неизвестного, анонимного существа, которое, напротив, превосходно знает её имя, её прошлое и все её слабости. Она, даже не спросив, как зовут её благодетеля, доверчиво и бездумно входит в его страшную, смертельную игру, не понимая, с кем она имеет дело, и это её незнание, эта её бездумность и губит.

          Если рассматривать эту ситуацию с точки зрения поэтики, с точки зрения теории имени в литературе, то «Оньон» — это, безусловно, не более чем псевдоним, искусно сделанная маска, под которой скрывается абсолютная пустота, бездна небытия. Под этой яркой, но фальшивой маской, под этим псевдонимом скрывается самая настоящая пустота, ничто, человек без какого бы то ни было определённого имени, лица, биографии и прошлого, чистый лист. Мисс Брент сейчас, в вагоне поезда, с мучительным напряжением пытается припомнить, воскресить в памяти образ человека, которого на самом деле никогда не существовало в природе, и это её отчаянная борьба с пустотой, с небытием, с фантомом, порождённым чьим-то больным воображением. Её ослабевшая память, её сознание бьётся, как птица в клетке, о глухую стену абсолютной пустоты, тщетно пытаясь отыскать там хоть что-то реальное, хоть какую-то зацепку, но всё это, увы, бесполезно и заведомо обречено на провал. Это по-настоящему трагическая борьба человека, жертвы, с абсолютным небытием, с пустотой, которая, по определению, не может быть побеждена, ибо нельзя победить то, чего нет. Имя, псевдоним оказывается в данном случае лишь призраком, химерой, ловким фантомом, который был специально, с определённой преступной целью создан для того, чтобы обманывать, завлекать и убивать доверчивых людей. Кристи, таким образом, наглядно показывает нам, как наш собственный, человеческий язык, эта великая сила, может создавать иллюзию реальности, заставляя нас искренне верить в существование того, чего на самом деле нет и никогда не было. Имя существует, пусть и нелепое, оно есть в приглашении, в мыслях героини, но человека, которому оно принадлежит, нет, и никогда не было — это ли не идеальный, совершенный символ для детектива, в котором рассказывается об идеальном, нераскрываемом преступлении?

          Важное различие между «миссис» и «мисс», которое так волнует и мучает мисс Брент, — это тонкость, не всем понятная, но очень важная деталь английского этикета, имеющая для нашей героини принципиальное, почти сакральное значение. Для любого постороннего, равнодушного человека, для нас с вами, это различие может показаться мелким, несущественным и не стоящим внимания, но для мисс Брент, с её воспитанием и сословными предрассудками, оно чрезвычайно важно, ибо определяет весь тон и манеру будущего общения с благодетельницей. Замужняя женщина, которую следует именовать «миссис», или одинокая, старая дева, как она сама, которую следует называть «мисс», — от этого, по её глубокому убеждению, зависит всё будущее общение, весь стиль поведения и даже то, какие темы можно будет затрагивать в разговоре за чаем. Но все эти тонкости, все эти сословные различия и этикетные условности, которые мисс Брент ставит так высоко и которые так важны для неё в обычной жизни, неизбежно теряют всякий смысл и значение перед лицом неумолимо надвигающейся, страшной смерти, которая, как известно, всех уравнивает. Хладнокровному, расчётливому убийце, мистеру ОНИМу, в высшей степени безразлично, была ли его очередная жертва замужем или нет, есть ли у неё муж, дети или она всю жизнь прожила одна, со своими принципами. Кристи, с присущей ей тонкой, но беспощадной иронией, снова и снова подшучивает над теми условностями и правилами, которым её героиня придаёт такое огромное, почти преувеличенное значение, показывая всю их пустоту и никчёмность перед лицом суровой, неумолимой реальности. В тот самый страшный, последний миг, когда смерть уже будет стоять у порога, все эти искусственные, надуманные различия между людьми исчезнут без следа, растворятся в небытии, и останется только одно — голый, беззащитный, смертный человек, стоящий лицом к лицу со своей неизбежной гибелью.

          Мучительная невозможность для мисс Брент вспомнить чужое, незнакомое имя — это, кроме всего прочего, ещё и мрачное, зловещее предвестие её собственного скорого исчезновения, её полной, абсолютной анонимности в будущем, после смерти. На этом проклятом, Богом забытом острове она очень скоро перестанет быть мисс Эмили Брент, почтенной леди из приличного общества, а станет всего лишь одной из многих безвинных (или виновных) жертв, одним из тех самых «десяти негритят», у которых нет и не может быть имён, только порядковые номера. Её уникальная, неповторимая человеческая индивидуальность, её имя, которое она носила всю свою долгую жизнь, будет безжалостно стёрто, забыто, как забыла она сама имя таинственной миссис Оньон, которой никогда не существовало. В официальном, сухом полицейском отчёте, который когда-нибудь, может быть, составят по факту этого жуткого, необъяснимого преступления, она будет фигурировать не как Эмили Брент, а всего лишь как тело номер такой-то, один из многих неопознанных трупов, без имени, без лица, без прошлого. Так, самым трагическим и неожиданным образом, этот смысловой круг, начавшийся с забытого, чужого имени, неизбежно замыкается, приводя героиню к полной, абсолютной безымянности в смерти, к полному исчезновению из истории и памяти людской. Смерть, как известно, — великий уравнитель, она самым безжалостным образом лишает всех и каждого их громких имён и громких титулов, безжалостно стирает личности, превращая всех в безликую, анонимную массу, в прах, который развеет ветер. Кристи с поразительной настойчивостью и последовательностью проводит эту важнейшую, экзистенциальную мысль через весь свой великий роман, начиная с этого, казалось бы, такого незначительного, почти случайного эпизода с забытым именем. Имя, которое при жизни было для человека символом его уникальности, его места в этом мире, после его небытия исчезает бесследно, уступая место страшной, абсолютной анонимности смерти, где все равны, все одинаковы и никому не нужны.

          С точки зрения нас, читателей, которые уже знакомы с развязкой и знают тайну мистера Онима, этот мучительный провал в памяти мисс Брент — это очень важная, ключевая подсказка, которую мы, увы, тоже, скорее всего, пропускаем мимо ушей при первом, поверхностном чтении. Мы, читатели, к этому моменту уже прекрасно знаем, что загадочный мистер Оним (U.N. Owen) — это не что иное, как фонетическая запись слова «Unknown» (Неизвестный, Аноним), и, по идее, должны были бы сразу же сопоставить этот факт с фамилией, которую мучительно вспоминает героиня. Мы, при должной внимательности, могли бы сразу же догадаться, что и смешная миссис Оньон, которую она пытается вспомнить, — это на самом деле он же, тот же самый Аноним, только переодетый, замаскированный под женщину, чтобы окончательно запутать следы. Но мы, читатели, как и сама бедная мисс Брент, в этот момент, увлечённые развитием сюжета и её личными переживаниями, тоже не делаем этого очевидного, казалось бы, вывода, благополучно отвлекаясь на описание её старческой забывчивости и не видя главного, лежащего на поверхности. Кристи, снова и снова, с неослабевающим мастерством, заставляет нас, своих читателей, разделить эту трагическую, роковую слепоту своей героини, чтобы потом, в финале, с ещё большей силой поразить нас неожиданностью и неотвратимостью развязки. Мы, увлечённые и загипнотизированные повествованием, тоже, как и она, оказываемся не на высоте, пропуская самую очевидную, самую важную улику, которая лежит, что называется, прямо на поверхности, буквально перед нашим носом. Именно это, это наше невольное соучастие в её слепоте, это разделённое заблуждение делает нас не просто сторонними, равнодушными наблюдателями, а самыми настоящими соучастниками всего этого трагического, кровавого процесса, в какой-то мере разделяющими и вину героини, и её трагическую судьбу.

          Итак, подведём окончательный, самый главный итог: последняя фраза приведённой в эпиграфе цитаты, целиком и полностью посвящённая мучительно забытому имени таинственной хозяйки, самым виртуозным образом подводит смысловой итог всему этому большому отрывку и искусно закольцовывает его, связывая начало и конец в единое целое. Она самым тесным и неразрывным образом закольцовывает, замыкает в единый круг ту важнейшую тему памяти и забвения, которая была робко намечена в самом начале этого сложного, многослойного повествования. Она, эта фраза, самым прямым и непосредственным образом связывает, казалось бы, незначительную, бытовую деталь, мелкую подробность с главной, центральной загадкой всего великого романа — с неразгаданной, страшной тайной личности неуловимого, безжалостного убийцы. Она, кроме того, с предельной ясностью и наглядностью показывает нам социальную, сословную ограниченность, зашоренность героини, её поистине патологическую зацикленность на пустых, никчёмных условностях этикета в то время, когда на кону стоит её собственная жизнь. Она, помимо всего прочего, самым недвусмысленным образом предвещает, предсказывает её будущую, скорую анонимность, её полное, абсолютное растворение в пучине смерти, в бездне небытия, где никто не помнит имён. Она, наконец, является тонкой, изящной, но очень обидной иронией в адрес нас, читателей, которые, увлёкшись сюжетом и сопереживанием героине, тоже, как и она, не замечаем самого очевидного, пропускаем самую главную улику. И, в самую последнюю очередь, эта гениальная фраза оставляет нас, читателей, в состоянии мучительного, тревожного ожидания, в напряжении: а что же будет дальше? С этого самого вопроса, с этого мучительного «а что же дальше?» и начинается наше совместное, полное опасностей и тревог путешествие на таинственный, страшный Негритянский остров вместе с мисс Брент и другими, такими же несчастными, обречёнными жертвами.


          Часть 12. Вооружённый взгляд: Перечитывая монолог мисс Брент с знанием финала


          После того как мы, читатели, уже полностью знакомы с трагическим финалом романа, после того как мы знаем, чем именно закончилась эта страшная история для всех её участников, внутренний монолог мисс Брент воспринимается нами уже совершенно по-иному, обретая множество новых, ранее скрытых, зловещих и пророческих смыслов. Каждое её слово, каждая, самая незначительная, на первый взгляд, мысль теперь, при повторном, вооружённом знанием чтении, звучит для нас глубочайшей, поистине трагической иронией, самым недвусмысленным образом предвещая что-то страшное, недоброе, что вот-вот должно случиться. Мы теперь, как никто другой, хорошо знаем, что этот далёкий, загадочный остров станет для неё и для всех остальных не местом отдыха, а местом жестокой, мучительной казни, и поэтому каждое её, даже самое невинное слово об острове, о его особенностях, воспринимается нами как страшное, неумолимое пророчество. Мы теперь доподлинно знаем, что её долгожданный, такой нужный ей бесплатный отдых самым чудовищным и неожиданным образом обернётся для неё мучительной, неизбежной смертью, и поэтому её искренняя, почти детская радость по этому поводу теперь кажется нам не трогательной, а пугающе наивной, почти безумной. Мы теперь, наконец, понимаем, что то самое забытое, ускользающее имя таинственной хозяйки было на самом деле тем самым ключом, той самой разгадкой, которая могла бы её спасти, если бы она, если бы мы все были чуть внимательнее. И теперь, перечитывая эти строки, переосмысливая их заново, мы с удивлением и ужасом поражаемся собственной и её, мисс Брент, недавней слепоте, тому трагическому, роковому нежеланию видеть и замечать то, что, казалось бы, лежит на самой поверхности и кричит о себе. Этот ретроспективный, вооружённый знанием финала взгляд на текст открывает перед нами то, что было надёжно скрыто от нас при первом, наивном прочтении, а именно — все те тонкие, искусно расставленные автором намёки, все те предзнаменования, которые мы тогда благополучно пропустили мимо ушей. Текст романа, под этим новым, пристальным углом зрения, словно бы перелицовывается на наших глазах, безжалостно обнажая свою тёмную, страшную изнанку, которая до поры до времени была искусно скрыта за самыми обычными, бытовыми, ничем не примечательными деталями.

          Теперь мы начинаем ясно понимать и осознавать, что бедная мисс Брент была, по сути, обречена с самого начала, буквально с того самого момента, как только она распечатала то самое роковое письмо-приглашение и прочла его содержание. Её собственный, непростой характер, её устоявшиеся, годами выработанные привычки, её хроническая, мучительная бедность — всё это, вместе взятое, с самого начала сделало её идеальной, беззащитной жертвой для хладнокровного, расчётливого убийцы, идеально подходящей для его дьявольского плана. Безжалостный, неуловимый убийца, этот гениальный мистер Оним, выбрал её в качестве жертвы отнюдь не случайно, не наугад, он заранее, скрупулёзно изучил все её слабые стороны и прекрасно знал, на какую именно приманку, на какой именно крючок она обязательно, неизбежно клюнет, попавшись в его сети. Её хроническая, доводящая до отчаяния стеснённость в средствах, её животный страх перед бедностью и были тем самым крючком, той самой блестящей, но смертельной наживкой, на которую он её и поймал, как опытный рыбак ловит доверчивую, голодную рыбу. Её непростительная, старческая забывчивость, её неспособность сосредоточиться и вовремя вспомнить важную информацию помешали ей в самый ответственный момент остановиться, задуматься и задать себе, наконец, правильные, насущные вопросы, которые могли бы её спасти. Её безграничная, ничем не обоснованная самоуверенность, её твёрдая убеждённость в собственной правоте не позволили ей прислушаться к тем робким, тихим сомнениям, которые всё же изредка посещали её и пытались предупредить об опасности. Все эти многочисленные черты её характера и особенности её личности, которые при первом, наивном чтении казались нам вполне безобидными и даже вызывающими сочувствие, теперь, при взгляде с высоты знания, выглядят как самые настоящие, роковые, фатальные недостатки, которые и привели её к неминуемой гибели. Сама судьба, подобно опытному, безжалостному хирургу, безошибочно вскрывает и обнажает перед нами самые слабые, самые уязвимые места хрупкой человеческой души, чтобы затем самым беспощадным образом уничтожить её, стереть с лица земли.

          Теперь мы отдаём себе полный отчёт в том, что остров в её собственном, субъективном, ограниченном воображении — это отнюдь не просто место для приятного, беззаботного времяпрепровождения, как ей кажется. Это особое, сакральное, почти мифическое пространство, куда отправляются для того, чтобы неизбежно встретиться лицом к лицу со своей собственной смертью, пройти тот самый страшный обряд инициации, после которого возврата к прежней жизни уже нет и быть не может. Все те пёстрые, шумные газетные слухи о голливудских кинозвёздах и эксцентричных американских миллионерах, о роскоши и богатстве были лишь красивой, но пустой декорацией, яркой ширмой, искусно прикрывавшей подготовку к этой самой страшной, роковой встрече человека с его судьбой. Та самая романтика, которую она всю свою сознательную жизнь так искренне и глубоко презирала, считая её пустой, никчёмной глупостью, в конце концов самым жестоким и неожиданным образом обернулась для неё той самой чёрной, беспросветной романтикой хладнокровного, изощрённого убийства и неотвратимого, неумолимого возмездия за давние, забытые грехи. Те самые бытовые, житейские неудобства, которых она так опасалась и к которым мысленно готовилась, оказались на поверку не просто неудобствами, а самыми настоящими, нечеловеческими, адскими муками, которые были заранее, с дьявольской тщательностью уготованы для неё и для всех остальных. Её трезвая, рассудительная, приземлённая житейская логика, которой она так гордилась и которая никогда раньше её не подводила, в конечном счёте разбилась вдребезги, в пух и прах, о ледяную, безупречную, нечеловеческую логику гениального безумца, построившего эту идеальную, не имеющую выхода ловушку. Мы теперь, перечитывая роман, с ужасающей ясностью видим, как автор, Агата Кристи, с методичностью и беспощадностью заправского палача, последовательно, шаг за шагом, разрушает одну за другой все иллюзии своей героини, не оставляя ей ни малейшего шанса на спасение. И весь этот долгий, мучительный, необратимый процесс разрушения, этого крушения надежд, был, оказывается, изначально, с гениальной прозорливостью заложен уже в самых первых строках, в самых первых мыслях, посвящённых этой несчастной, запутавшейся в себе и в мире женщине.

          Тотальная экономия, скряжничество, патологическая бережливость, которой она втайне гордилась и которая помогала ей выживать в этом жестоком мире, теперь, при новом, критическом взгляде, предстаёт перед нами в совершенно ином, пугающем свете, как главная, определяющая причина её неминуемой, страшной гибели. Это, оказывается, была не добродетель, не признак ума и практичности, как она сама считала, а самый настоящий, смертельный порок, неумолимо ведущий человека к гибели, когда на кону стоит нечто большее, чем деньги, — сама жизнь. Она, эта несчастная, слепая женщина, сумела сэкономить каких-то несколько десятков жалких фунтов на поездке и проживании, но за эту жалкую, смехотворную экономию заплатила самую высокую, самую страшную цену, какую только можно себе вообразить, — заплатила собственной жизнью, и этот размен, этот обмен чудовищен, несоизмерим. Тот всепоглощающий, животный страх перед надвигающейся бедностью, перед падением на дно, перед потерей последних остатков респектабельности оказался в её искалеченном сознании гораздо сильнее, гораздо мощнее, чем страх перед абстрактной, неведомой смертью, с которой она никогда в жизни не сталкивалась лицом к лицу. Но страх перед смертью, как вскоре с ужасающей очевидностью выяснилось, был не просто абстрактным, а самым что ни на есть реальным, оправданным и неизбежным, и она, в своей самонадеянной слепоте, его чудовищно недооценила, за что и поплатилась сполна. Кристи с невероятной, почти пугающей наглядностью демонстрирует нам, читателям, всю глубину относительности, зыбкости и даже призрачности всех наших привычных, устоявшихся жизненных ценностей и приоритетов, к которым мы так привыкли и которые считаем незыблемыми. То, что в нашей обычной, скучной, предсказуемой жизни кажется нам важным, значительным и даже определяющим, мгновенно, в одночасье теряет всякий, хоть какой-то смысл и значение, когда мы оказываемся лицом к лицу с бездной небытия, с неизбежным концом. И этот жестокий, но необходимый урок мы, читатели, в полной мере выносим для себя из этого, казалось бы, такого простого, бытового, житейского внутреннего монолога, который на поверку оказался наполнен глубочайшими, сокровенными смыслами.

          Забытое, так и не всплывшее в памяти имя таинственной хозяйки теперь, при ретроспективном анализе, воспринимается нами как мощный, многозначный символ её полного, абсолютного отчуждения от реальности, её трагической, непроходимой слепоты ко всему, что выходит за узкие рамки её личных, меркантильных интересов. Она, эта женщина, всю свою долгую, однообразную жизнь прожила в своём собственном, тесном, душном мирке, где настоящие имена и лица людей, по большому счёту, были не важны, важны были только деньги, их наличие или отсутствие, и возможность сэкономить хоть на чём-нибудь. Но безжалостный, неуловимый убийца, этот страшный человек, намеренно лишивший себя имени (Аноним), оказался, по жестокой иронии судьбы, самой важной, ключевой фигурой в её трагической судьбе, тем самым вершителем, от которого зависело всё. Он, этот загадочный, безликий Аноним, оказался единственным, кто имел в этой ситуации неоспоримое право называть вещи и события своими настоящими, страшными именами, право обвинять и вершить свой, пусть и неправедный, но суд. Он громко, при всех, называет её, благочестивую, набожную мисс Брент, самой настоящей убийцей, и это страшное, позорное имя навсегда прилипает к ней, к её памяти, навеки определяя её посмертную репутацию. Её собственное, некогда такое важное и значимое для неё имя — Эмили Брент — совсем скоро, после её трагической смерти, будет всеми забыто, вычеркнуто из памяти людской точно так же, как она сама когда-то забыла смешное, нелепое имя миссис Оньон. Тот самый страшный, роковой круг, о котором мы говорили ранее, теперь замкнулся окончательно и бесповоротно: её собственная, непростительная забывчивость подвела её в самый ответственный момент, и точно так же память о ней самой, о её жизни и смерти, неизбежно сотрётся безжалостным временем, как смывает волна следы на песке. Эта глубокая, поистине философская, экзистенциальная мысль о бренности всего сущего, о неизбежном забвении, ожидающем каждого из нас, оказывается искусно скрытой за, казалось бы, простой, бытовой, незначительной деталью, за мимолётным упоминанием о забывчивости пожилой леди.

          Сейчас, после всего проведённого нами тщательного, скрупулёзного анализа, мы отчётливо видим и осознаём, насколько же плотно, насколько густо и искусно текст романа насыщен самыми разными смыслами и тонкими, едва уловимыми намёками, которые работают на главную идею. Каждое, буквально каждое слово в этом великом произведении самым активным образом работает на будущее, на грядущие трагические события, и каждое, даже самое незначительное, на первый взгляд, предложение — это очередная, необходимая ступенька, ведущая героев, а вместе с ними и нас, к неизбежному, страшному финалу. Кристи, как гениальный архитектор, строит всё своё сложное, многоуровневое повествование с поистине математической точностью и выверенностью, не допуская в нём ровным счётом ничего лишнего, случайного, того, что можно было бы безболезненно выкинуть, не нарушив целостности. Во всём внутреннем монологе мисс Брент, который мы с таким вниманием анализировали, нет и не может быть ничего лишнего, всё, до последнего слова, до последней запятой, самым тщательным образом подчинено достижению главной, конечной цели, которую поставил перед собой автор. Цель эта, если сформулировать её предельно кратко и ёмко, — показать нам, читателям, как самый обычный, ничем не примечательный, заурядный человек, сам того не ведая и не желая, шаг за шагом, по собственной воле идёт в искусно расставленную для него ловушку, к собственной гибели. И мы, доверчивые читатели, впервые открывшие книгу, идём туда же, в эту ловушку, вместе с ним, бок о бок, с готовностью разделяя все его заблуждения и принимая их за чистую монету. Только перечитав роман целиком, во второй, в третий раз, мы, наконец, можем оглянуться назад, на весь этот долгий, мучительный путь, пройденный героиней, и с ужасом увидеть, где именно, на каком именно этапе она свернула не туда, где совершила свою роковую ошибку. Этот долгий, трагический путь начинается именно здесь, в этом самом отрывке, в вагоне третьего класса, с этих, казалось бы, таких невинных и понятных каждому мыслей о невыплаченных дивидендах и о долгожданном, бесплатном отдыхе.

          Фундаментальное, основополагающее для детективного жанра противопоставление первого, наивного чтения, когда мы только знакомимся с сюжетом и героями, и второго, ретроспективного, когда мы уже знаем разгадку, — это и есть то самое уникальное свойство, та самая «изюминка», которая составляет основу жанра, его двойное дно, его главную привлекательность. В первый раз, когда мы только открываем книгу, мы, как правило, находимся в состоянии напряжённого, мучительного гадания, мы изо всех сил пытаемся угадать, вычислить, кто же из них, из всех этих подозрительных персонажей, на самом деле является тем самым неуловимым, безжалостным убийцей. Во второй раз, когда мы уже знаем всю подноготную, когда нам известно имя убийцы и все его мотивы, мы с не меньшим, а может быть, и с большим удовольствием следим за тем, как же именно, какими именно литературными приёмами и уловками автор так искусно, так виртуозно водил нас за нос на протяжении всего повествования, не давая приблизиться к разгадке. Внутренний монолог мисс Брент, который мы так подробно разбирали, представляет собой поистине идеальный, бесценный объект и материал для такого вот захватывающего двойного, ретроспективного чтения и тщательного, многостороннего анализа. При первом, наивном, неискушённом прочтении мы искренне сочувствуем этой пожилой, одинокой женщине и от души разделяем её наивные, такие человеческие надежды на хороший, беззаботный, а главное, бесплатный отдых, который ей так необходим. При втором, вооружённом знанием финала прочтении мы, напротив, с замиранием сердца, с ужасом и болью наблюдаем за её трагическим самоослеплением, за тем, как она шаг за шагом, неумолимо приближается к собственной, страшной гибели, будучи не в силах остановиться. Именно эта уникальная, неповторимая двойная оптика, эта возможность смотреть на текст с двух совершенно разных точек зрения, делает чтение произведений Агаты Кристи поистине бесконечным, неисчерпаемым удовольствием, каждый раз открывая перед нами всё новые и новые, ранее незамеченные грани её невероятного таланта. Каждый раз, когда мы перечитываем её романы, мы непременно находим в них что-то новое, свежее, то, чего мы не замечали или не могли заметить раньше, при предыдущих прочтениях. И в этом, безусловно, и заключается один из главных секретов её неувядающей, поистине всемирной популярности и её высочайшего, бесспорного литературного мастерства, признанного миллионами читателей по всему миру.

          Итак, подведём черту под этим важнейшим разделом: вооружённый полным и безоговорочным знанием финала взгляд на текст открывает перед нами ту подлинную, запредельную глубину этого, казалось бы, небольшого и незначительного отрывка, тот его высокий, ничем не измеримый трагизм, который при первом чтении был от нас скрыт. Мы видим теперь в этом отрывке не просто блестящую, талантливую психологическую зарисовку с натуры, а самую настоящую, сжатую до предела, как пружина, человеческую драму, драму жизни и неминуемой, беспощадной смерти. Мы начинаем ясно понимать и осознавать те сложные, многообразные психологические механизмы, которые с неизбежностью приведут нашу героиню к роковому концу, и эти механизмы, эта причинно-следственная связь по-настоящему пугает нас своей неумолимостью и жестокостью. Мы отчётливо осознаём всю глубину и силу авторской иронии, которая, оказывается, была искусно скрыта за каждым, даже самым незначительным словом героини, за каждой, даже самой мимолётной её мыслью. Мы, наконец, учимся самому главному — читать между строк, улавливая и расшифровывая те тонкие, едва заметные намёки на грядущие страшные события, которые были так искусно рассыпаны автором по всему тексту, но которые так ловко маскировались под обыденность. Мы начинаем по-настоящему ценить и восхищаться тем филигранным, ювелирным мастерством Агаты Кристи, которая буквально из ничего, из самых простых, обыденных, повседневных слов и ситуаций, способна создавать целые вселенные, наполненные глубочайшими, многослойными смыслами. И, наконец, самое главное — мы наконец-то понимаем и усваиваем ту простую, но часто забываемую истину, что настоящий, большой, серьёзный детектив начинается отнюдь не с первого найденного трупа, не с первого выстрела, а гораздо, неизмеримо раньше. Он начинается с самых обычных, привычных, повседневных человеческих мыслей, которые, как внезапно выясняется, при определённых обстоятельствах могут быть ничуть не менее опасными и смертоносными, чем самое изощрённое оружие.


          Заключение


          Мы с вами проделали поистине огромный, увлекательный и очень непростой путь, скрупулёзно анализируя всего лишь один, на первый взгляд совершенно небольшой и незначительный фрагмент текста из великого романа Агаты Кристи, целиком и полностью посвящённый внутреннему миру одной из его героинь, мисс Эмили Брент. Мы воочию увидели и убедились в том, как из самых простых, обыденных, ничего не значащих, казалось бы, слов и выражений, из которых состоит этот монолог, складывается невероятно сложная, многоуровневая, полная глубочайшей иронии и скрытых смыслов конструкция, достойная пера самого взыскательного мастера слова. Мы самым тщательным образом проследили и проанализировали те неразрывные, органические связи, которые этот, казалось бы, изолированный отрывок текста имеет со всем романом в целом, с его захватывающим сюжетом, с его главными героями и с его центральной, определяющей идеей. Мы, насколько это было в наших силах, попытались оценить и осмыслить ту удивительную психологическую глубину, которой обладает образ Эмили Брент, её сложные, противоречивые внутренние мотивы и её сокровенные, невысказанные вслух страхи, которые во многом определяют её поступки. Мы самым подробным образом разобрали и разложили по полочкам те виртуозные механизмы авторской иронии и то уникальное сюжетное предвидение, которые самым активным образом работают в этом тексте, обогащая и усложняя его. Мы, наконец, осознали и прочувствовали, насколько сильно и неразрывно социальный контекст, дух и реалии той далёкой от нас эпохи влияют на поведение и мотивацию героев, определяя их поступки, их страхи и их надежды, делая их понятными и близкими нам, несмотря на временную дистанцию. Мы, благодаря этому анализу, научились самому главному и ценному — замечать и распознавать то, что при первом, поверхностном, наивном чтении неизбежно остаётся скрытым от наших глаз, за фасадом увлекательного, динамичного сюжета. И теперь, после всего пройденного, мы можем с полной уверенностью и ответственностью заявить: только пристальное, вдумчивое, почти филологическое чтение является тем самым надёжным, единственно верным ключом, который открывает перед нами двери в подлинное понимание настоящей, высокой литературы.

          Агата Кристи, которую многие до сих пор ошибочно считают всего лишь «королевой детектива», автором занимательных, но не слишком серьёзных романов для лёгкого чтения, предстала перед нами в ходе этого анализа совсем в ином, новом, гораздо более сложном и многогранном свете — как тончайший, глубочайший психолог, знаток человеческих душ, и как блестящий, виртуозный стилист, мастер художественного слова. Мы воочию убедились, с какой поразительной точностью и достоверностью она умеет передавать на письме сложнейшие нюансы внутренней речи, внутреннего монолога своего персонажа, все его оттенки, сомнения и противоречия. С каким невероятным мастерством и знанием дела она вплетает в захватывающее детективное повествование конкретные, узнаваемые социальные и экономические реалии своей непростой эпохи, придавая своим романам ещё и ценность исторического документа. С какой филигранной, почти ювелирной точностью она играет со словом, с его многозначностью, создавая поистине бесконечное множество многозначных образов, намёков и ассоциаций, которые открываются читателю далеко не сразу, а лишь при самом внимательном, вдумчивом чтении. Её проза, которая при беглом, поверхностном взгляде кажется такой простой, прозрачной и даже немного старомодной, на поверку, при ближайшем рассмотрении, оказывается невероятно сложно организованной, многослойной и требующей от читателя серьёзной интеллектуальной работы. В ней, в этой прозе, нет и не может быть ничего случайного, лишнего, того, что можно было бы без сожаления выкинуть, — каждая, самая, казалось бы, незначительная деталь самым тщательным образом работает на общий, единый замысел, на главную, глубинную идею произведения. Этот замысел, эта идея, если попытаться сформулировать её максимально кратко и ёмко, — это не что иное, как всестороннее, глубокое исследование самой природы человека, его души, его морали, его страхов и его поступков, когда он оказывается перед лицом неминуемой, неотвратимой смерти и столь же неотвратимого возмездия за свои грехи. И в этом своём серьёзнейшем, глубоко философском исследовании Агата Кристи, безусловно, достигает тех самых вершин большой, настоящей, серьёзной литературы, далеко выходя за узкие, тесные рамки того жанра, в котором она работала и который прославил её на весь мир.

          Подробно проанализированный нами внутренний монолог мисс Брент — это, без всякого преувеличения, своего рода уникальная микромодель, уменьшенная копия всего великого романа «Десять негритят», в которой, как в капле воды, с поразительной полнотой отразились все его главные, ключевые темы и мотивы. В этом маленьком отрывке мы нашли и острую, язвительную социальную сатиру, направленную против нравов и предрассудков определённого класса, и глубочайший, многосторонний психологический анализ личности, оказавшейся в сложной, критической ситуации, и, конечно же, завязку самой детективной интриги, которая держит читателя в напряжении до последней страницы. В нём же мы отчётливо различили и тревожное, щемящее предчувствие неминуемой, страшной трагедии, и тонкую, едва уловимую авторскую иронию, которая направлена на героиню, на её ограниченность, на её самоуверенность и слепоту. В нём, наконец, сформулирован главный, мучительный философский вопрос, который красной нитью проходит через весь роман: вопрос об истинной цене человеческой жизни и о её трагическом, несоизмеримом соотношении с такой, казалось бы, далёкой от неё категорией, как деньги и материальная выгода. В нём же присутствует и та самая захватывающая игра с читательскими ожиданиями, с его наивностью, с его готовностью поверить в красивые иллюзии, которая так характерна для всех без исключения произведений королевы детектива. В нём же, наконец, мы увидели и оценили то высочайшее мастерство построения фразы, ту виртуозную звуковую инструментовку, которая создаёт в тексте то или иное настроение, усиливает то или иное впечатление. Тщательно, скрупулёзно анализируя этот небольшой микрофрагмент, этот маленький осколок текста, мы самым тесным и непосредственным образом прикоснулись к макроструктуре всего великого произведения в целом, к его сложной архитектонике, к его главным смыслам и идеям. И это наше прикосновение, этот наш анализ, без всякого сомнения, был чрезвычайно плодотворным и полезным, он невероятно обогатил и углубило наше понимание не только данного конкретного текста, но и всего творчества Агаты Кристи в целом.

          Наше совместное, увлекательное путешествие в сложный, многомерный мир романа «Десять негритят», в мир его героев, их страхов и их надежд, подходит к своему логическому завершению, но оно, безусловно, может и должно быть продолжено. Оно вполне может и должно быть продолжено — стоит нам лишь снова открыть эту гениальную книгу, эту великую книгу, и начать читать её заново, с самого начала, вооружившись теперь теми знаниями и тем опытом, которые мы приобрели в ходе нашего анализа. Теперь, когда мы вооружены этим самым методом пристального, вдумчивого, почти филологического чтения, мы сможем при каждом новом, очередном прочтении открывать для себя в этом, казалось бы, давно знакомом и изученном тексте всё новые и новые, ранее незамеченные грани, всё новые и новые, скрытые от поверхностного взгляда смыслы. Мы научились, благодаря нашей сегодняшней работе, самому главному — видеть и распознавать за внешне простым, незамысловатым фасадом увлекательного, захватывающего детектива тот невероятно сложный, многослойный литературный организм, который на самом деле и представляет собой настоящая, большая литература. Мы, наконец, глубоко осознали и прочувствовали ту неоспоримую истину, что настоящее, подлинное искусство, в отличие от массовой, ширпотребной продукции, по сути своей неисчерпаемо и бесконечно, и что для его постижения требуется от читателя не пассивное потребление, а активная, напряжённая, вдумчивая работа ума и сердца. И чем больше мы, читатели, будем всматриваться в это великое искусство, чем больше усилий будем прилагать к его пониманию, тем больше, тем щедрее оно будет нам открываться, вознаграждая нас за наши труды и наше терпение. В этом, собственно, и заключается тот самый главный, самый важный урок нашей сегодняшней лекции, целиком и полностью посвящённой тщательному, филигранному анализу одного, казалось бы, небольшого фрагмента текста великой писательницы. Я от всей души благодарю вас за ваше терпение, за ваше внимание и за ваш неподдельный, искренний интерес к творчеству непревзойдённой Агаты Кристи, королевы детектива и тонкого знатока человеческих душ.