Что было-то было. Глава 1

Глава 1
Детство, война, школа, институт.
Надо, наверное, сказать несколько слов о себе - кто я такой, откуда, собственно, взялся и как попал в этот самый спецнабор.
Родился я в Москве в 1930 году. До войны успел закончить три класса. Когда начались первые бомбежки Москвы, я с матерью уехал в эвакуацию на Урал. В начале1943 года мы вернулись, успев еще застать последние воздушные тревоги. Война, эвакуация оставили тяжёлый след в моей памяти, но они не относятся к главной теме моего рассказа, поэтому приведу только небольшое стихотворение о войне и эвакуации, которое я написал много лет спустя:
Нас не так уж много осталось,
тех, кто помнит годы войны.
Постоянный голод, усталость,
гнёт тревог за судьбу страны,
за родных, кто в боях сражался
и за тех, кто в страшные дни
в оккупации оказался.
Что там с ними? Живы ль они?
Не забыть, похоронок сколько
я неграмотным бабам читал.
Было мне одиннадцать только,
но себя я взрослым считал.
И как взрослый в поле работал,
норму взрослую выполнял,
хоть в колхозе жалкое что-то
выдавали по трудодням.
На Урале зимой морозы,
и, чтоб было чем печь топить,
вместе с матерью мне берёзы
приходилось в лесу пилить.
Запрягал лошадей я (ребёнок!),
хоть высок для меня был конь,
и ещё нехватало силёнок
затянуть как надо супонь.
И четыре версты до школы,
по утрам, ещё в темноте,
по дороге зимней, тяжёлой.
А мороз! Да порой метель!
Нет тетрадок. И ночью хмурой,
выполняя дома урок,
при коптилке в старых брошюрах
мы писали всё между строк.
Босиком ходили мы летом,
а зимой тонули в снегу…

Не хочу вспоминать всё это,
только вот забыть не могу.

В пятом классе я “заразился” радиолюбительством от своего товарища по школе Аркашки Гердова по кличке “Элемент Аркаше” (по аналогии с элементом Лекланше). До сих пор помню, как я нес домой как величайшее сокровище подаренные им две радиолампы СО-118, красивые, зеркальные, мне они казались почти волшебными. На них я потом собрал свой первый в жизни радиоприемник. Мне это было чрезвычайно интересно. Может быть еще потому, что приемник был в то время экзотикой. Ведь когда началась война, все приемники у населения реквизировали (видимо, чтобы не могли слушать вражескую пропаганду). Даже наш древний БЧ3, на котором путём сложной настройки с трудом можно было слушать (на наушники) практически только одну московскую радиостанцию имени Коминтерна, пришлось сдать.
Надо сказать, что эта “зараза” осталась у меня надолго, практически, на всю жизнь. Поэтому, когда я кончал школу, у меня не было вопроса - кем быть. Я хотел быть только радиоинженером. Вот, другое дело, в какой институт поступать - это надо было решить.
Сначала я собирался в институт связи. Но потом, когда в школу стали приезжать представители разных институтов и агитировать за поступление в свой институт, получилось так. Приехал однажды представитель Московского института инженеров связи. Это был преподаватель, хмурый, неприятный, недобрый. Ребята (в ту пору было раздельное обучение), как всегда на таких встречах, были немножко возбуждены, шумели. Он делал какие-то грубые замечания по поводу нашего поведения. Словом, произвел очень неприятное впечатление. А потом, однажды, пришел к нам из Московского авиационного института (МАИ), расположенного неподалеку от нашей школы, студент-старшекурсник. Веселый парень со значком спортклуба МАИ. Живо и интересно рассказал нам об институте, разных сторонах его жизни. Пригласил на день открытых дверей. После этого визита, а особенно после дня открытых дверей, у меня уже колебаний не было - только радиотехнический факультет МАИ.
Конечно, надо было еще поступить. Ведь в такие ВУЗы был приличный конкурс. Правда, в глубине души я надеялся получить медаль, с которой поступление происходило вне конкурса. Ведь учился я неплохо - в основном у меня были пятерки, иногда четверки. Экзамены обычно сдавал на 5. А ведь в аттестат зрелости шли только результаты экзаменов, и, соответственно, они же определяли, кто получит медаль. К тому же, тогда фактически все определяло сочинение по литературе, по которому нужно было обязательно иметь пятерку, а по другим предметам для получения серебряной медали можно было иметь до четырех четверок. А у меня-то по сочинениям всегда были пятерки - ошибок не делал, был начитан.
Однако, мои надежды не оправдались. Дело в том, что наша школа, наш класс, незадолго до этого “прославились”. Ребята у нас были талантливые, и образовалась группа ребят, которые начали выпускать свой, конечно рукописный, журнал на обычной школьной двенадцати листовой тетрадке. Журнал назывался «Отрыв», от слова «оторваться», что на принятом у нас жаргоне обозначало убежать с одного или нескольких уроков. Вышло несколько номеров, и вдруг об этом как-то стало известно руководству школы и, что ещё хуже, руководству Районного отдела народного образования (РОНО). Их это изрядно напугало, и, как “модно” было в то время (эпоха Сталина), делу придали идеологическую окраску, надо сказать, абсолютно на пустом месте. «Подпольный журнал!! Какую идеологию он пропагандирует? «Отрыв»!» От чего? От советской действительности?» Никакой идеологии там и близко не было - просто свой, может быть только нам понятный юмор. Но, однако… Было много шума.
Дальше события развивались так (я расскажу не по слухам, а на основе очень достоверного источника – матери моего товарища, которая преподавала у нас литературу). В школе полтора десятка сочинений получили оценку «пять». Все их направили на утверждение в РОНО. Тогда был такой порядок – поскольку сочинения лимитировали получение медали, оценка «пять» за сочинение утверждалась в РОНО. А там схватились за голову: «Это в классе, где выпускался подпольный журнал! Пятнадцать пятёрок за сочинения! Вы что, с ума сошли! Максимум одна-две. Режьте сами, а то мы все зарежем». И в школе принялись резать. К сочинению всегда придраться можно, это ведь не математика. “Недостаточно раскрыта тема” - и все. Поди, оспорь! Так и я получил четверку, а с ней и лишился медали.
Пятёрки остались у двоих. Одному из них, Виталию Сквозникову, просто нельзя было не поставить пятёрку. Он всегда необыкновенно хорошо учился. У него за все 10 классов, по-моему, не только в году, не только в четверти, но и вообще никогда не было других отметок, кроме пятёрок. А вот вторую пятёрку получил тот, кого никто в классе не считал претендентом на медаль, так как учился он очень средненько. Это был мой товарищ по радиолюбительству, Юра Панов. Но это именно его мать, Валентина Николаевна Панова, была нашим преподавателем по литературе. Когда я зашёл зачем-то к нему домой после сочинения, то застал такую картину: он сидит и под диктовку матери переписывает сочинение на специальном бланке с печатью (нам давали такие на экзамене, вероятно, чтобы избежать злоупотреблений). В итоге он получил серебряную медаль. Сдать все остальные экзамены на пятёрки ему было уж никак не под силу, хорошо ещё, что не вылез за лимит четырёх четвёрок, и то, вероятно, потому, что преподаватели снисходительно оценивали его, учитывая, кто его мама. Сквозников получил золотую.
Было, конечно, обидно, но с точки зрения поступления в институт поправимо.
Медаль я не получил, значит нужно сдавать приемные экзамены. Но, в общем-то, я надеялся, что конкурс пройду. Однако же, это оказалось сложнее, чем я думал.
Эти приёмные экзамены были, пожалуй, самыми трудными в моей жизни.
В школе мы ежегодно, начиная с пятого класса, сдавали множество экзаменов, иногда добрый десяток (только в школе сначала они назывались «Испытания»). Потом в институте в каждую сессию у нас было 4-6 экзаменов. Но и в школе, и в институте отношение экзаменаторов к экзаменуемым было доброжелательным. Ведь по сути они были заинтересованы в хороших оценках своих учеников, так как это говорило о том, что они – хорошие преподаватели. На приёмных же экзаменах картина была обратной – здесь надо было отсеять часть абитуриентов. Поэтому подход был «инквизиторский» - всячески стараться выявить слабые места в знаниях сдающих. Причём некоторые преподаватели делали это даже с определённым садизмом.
Всего нужно было сдавать 9 экзаменов, но в зачёт шло только 6 оценок, так как за русский письменный (сочинение) и русский устный, хотя и выставлялись отдельные оценки, но в зачёт принималась одна итоговая, то же самое было с математикой, где были два письменных экзамена (алгебра и геометрия с тригонометрией) и один устный.
Русский я сдал успешно, хотя получилась такая забавная история.
На сочинении я выбрал свободную тему: «У советских собственная гордость». Взятая за название темы цитата из Маяковского предполагала, что тема будет раскрываться на основе творчества Маяковского, а Маяковским я в то время очень увлекался и много его стихов знал наизусть. Сочинение с множеством цитат из Маяковского, очевидно, получилось хорошим и очень понравилось преподавательнице, принимавшей экзамены по русскому языку. Однако же, в нём оказалась одна грамматическая ошибка, чего у меня практически никогда не бывало. В цитате из Маяковского: «Но землю, которую завоевал и полуживую вынянчил», я написал «выняньчил» - с мягким знаком. Поэтому оценка была четыре.
На устном экзамене преподаватель стала спрашивать меня о правилах правописания сочетаний согласных с «ч» и «щ». Может быть надеялась, что я тут отвечу правильно, и можно будет счесть, что в сочинении просто описка. А правила-то я как раз знал плохо! Грамотно писал только потому, что много читал и имел хорошую зрительную память. Тут я здорово «заплыл». Но, видимо, сочинение ей настолько понравилось, что она всё же поставила мне за устный экзамен пятёрку и общую пятёрку в экзаменационный лист. А дома, озадаченный – почему же я так ошибся, – я открыл свой томик Маяковского и увидел, что там именно так написано – с мягким знаком! Вероятно, издательство допустило ошибку, а моя зрительная память в данном случае сослужила мне дурную службу.
Гораздо хуже получилось с математикой, где я совсем не ожидал неприятностей. Сначала всё было хорошо. Письменные работы по алгебре и по геометрии с тригонометрией я написал на пятёрки. А вот на устном экзамене я попал как раз на такого «садиста» (впрочем, может быть все экзаменаторы по математике были такими – судя по результатам). Он давал мне ряд задач и заставлял решать их у него на глазах, во время ответа. Причём, задачи эти чередовались – то сложная и с каким-нибудь подвохом, то простейшая (но я невольно задумывался и искал – где же здесь подвох). А он при этом действовал на нервы своими злыми репликами. И добился успеха – я действительно стал нервничать, что не давало мне сосредоточиться. Словом, поставил мне тройку за устный и общую тройку за математику. Совершенно подавленный я вышел из аудитории. А тут оказалось, что мне ещё повезло. Большинство выходящих уныло сообщали: «двойка».
В итоге, из потока поступающих в 250 человек осталось только 87 (те, кто получил хотя бы тройку). И вот тут я совершил серьёзную ошибку - я посчитал, что все уже позади. Мы знали, что в предыдущем году набор на наш факультет был 200 человек, а нас осталось 87. Недобор! И к оставшимся экзаменам я готовился не очень старательно и недобирал баллы, которые вполне мог набрать. В результате, по 6 экзаменам я набрал 24 балла. И вдруг оказалось, что сдает еще второй поток (ещё 250 человек), и, кроме того, набор в этом году вдвое меньше. А ещё и медалисты вне конкурса! Вот тут я “завибрировал”. Клял себя за небрежность, но было поздно.
К счастью оказалось, что и моих 24 баллов достаточно для поступления, несмотря на то, что конкурс был не маленький. Как я потом заметил, в МАИ вообще была такая политика - безжалостно резали на приемных экзаменах, занижали оценки, но и проходной балл был несколько ниже, чем в других институтах, хотя конкурс даже выше. Многие мои знакомые, не прошедшие в МАИ, потом поступали в другие институты, набирали гораздо больше баллов и легко проходили по конкурсу.
Итак, я - студент. Это были прекрасные годы жизни. Я, как и большинство моих однокурсников, буквально жил в институте. Приходил туда рано утром и уходил поздно вечером домой, только поспать. Лекции, групповые занятия, лабораторки, задания, чертёжка, читалка, спортивная секция, соревнования, клуб МАИ, телевизионный кружок, коллективная радиостанция, летом спортлагерь, где я в лётном отделении учился летать на У2 - всего не перечислишь! Жизнь кипела, а кругом друзья, замечательные ребята (преимущественно ребята - девчонок на курсе из 100 человек было чуть больше десяти), с которыми всегда интересно и весело.
И вот эта-то прекрасная жизнь была грубо оборвана спецнабором, правда, когда она и так заканчивалась - на последнем семестре.
Когда я возвращаюсь мыслями к тому, как переломилась тогда моя судьба, я всегда вспоминаю Вениамина Каверина. В моей любимой когда-то книге - “Два капитана” он хорошо сказал о роли случайности в жизни человека. Не помню дословно, но примерно так, что иногда достаточно пройти не по этой улице, а по параллельной, и вся твоя жизнь пойдет другим путем. В моей жизни это очень ярко проявилось несколько раз.
В зимние каникулы перед последним семестром, в январе 1953 года, я собирался ехать в институтский спортлагерь. Но потом почему-то, сейчас уже не помню почему, передумал и остался дома. Через несколько дней вдруг раздался телефонный звонок. Звонила секретарша деканата Лида. Она спросила: “Ты, наверное, удивлен, что я звоню?” Я действительно был удивлен, но не очень - мало ли что понадобилось деканату. Но тут она сказала: “Тебя вызывает ректор института”. Вот тут уж я действительно был удивлен. Ректор такого огромного института как МАИ! Да я и видел то его за пять лет раза два, и то издали, и вдруг он меня вызывает! Зачем? Я не мог придумать ни одной разумной гипотезы, но, как-то интуитивно, не ждал от этого вызова ничего хорошего.
Пришел в назначенное время, и оказалось, что вызвали не только меня, но и еще полтора десятка ребят с нашего курса. Стало немного полегче. Быстро выяснилось, что приехала какая-то высокая комиссия, якобы Центрального комитета парии, и будут предлагать нам военную службу. Помню свой разговор с этой комиссией. Мне предложили стать военным инженером. Я сказал, что не хочу.
-Почему?
-Потому, что я хочу быть разработчиком. Я с пятого класса занимаюсь радиолюбительством и хочу заниматься созданием аппаратуры, а не эксплуатацией.
-Ну и что же, вы можете и в армии заниматься разработкой.
В это я, конечно, не поверил и сказал, что я все равно не хочу. Мне сказали, что учтут мое мнение, но попросили все же заполнить анкету. От этого я не мог отказаться – институт-то режимный. Заполнил и в смутном состоянии духа ушел домой.
Многие из вызванных ребят (вероятно, большинство) не хотели становиться военными, ведь мы не случайно после школы пошли в выбранный нами институт, несмотря на очень непростые конкурсные приёмные экзамены, а не в военные училища, куда поступить было гораздо легче. Но каждый знал, что, если будет принято решение о его призыве, то сопротивляться этому практически невозможно. Между прочим, в воспоминаниях своего «однокашника» по спецнабору и Кап. Яру, Славы Васильева, из Ленинградского политехнического института, я прочёл о том, что один из его однокурсников, Володя Свешников, категорически отказался от призыва (видимо, не стал заполнять и анкету). В результате, его (отличника!) исключили из института и из комсомола.
Начался последний семестр. Мы, полтора десятка ребят, побывавших на этой комиссии, пребывали в изрядном смятении. Мы прекрасно понимали, что в нашей стране никто не будет считаться с нашим желанием или нежеланием, поэтому повис вопрос - призовут нас или оставят в покое. Конечно, ясно было, что просто так это не кончится, но вполне вероятно было, что возьмут не всех. Но кого! Поэтому, когда все наши однокурсники уже закрутились в обычной учебной кутерьме - задания, проекты - мы ничего не делали, у нас было “чемоданное” настроение.
Кстати, за это время выяснилась любопытная деталь. Когда Лида обзванивала облюбованных комиссией ребят, то, если кого-то не оказывалось в Москве, его кандидатура отбрасывалась, и выбирался кто-то другой. Вот тут я много раз клял себя: “ну почему я не поехал в спортлагерь!” И в первый (но не в последний) раз вспомнил Каверина. Правда, теперь, по прошествии стольких лет, я об этом не жалею. Жизнь, как и история, не терпит сослагательного наклонения. Если бы, да кабы. Неизвестно, как сложилась бы моя жизнь в другом варианте, но о прожитых годах жалеть я не могу.
Прошел почти месяц, и вдруг, в конце февраля, примерно пятерым из нас вручили повестки. Они ушли и пропали. Дня через два еще пятерым. Меня не трогали, и у меня появилась надежда, что с моим отказом все же посчитались. Я решил, что пора браться за учебу, надо было наверстывать упущенное. Я взял на кафедре задание на обязательную НИР и сидел на лекции, просматривая его. Вдруг открылась дверь в аудиторию, и та же секретарша деканата поманила меня пальчиком. Я вышел, и она вручила мне повестку.
У меня еще сохранялась дурацкая надежда, что в военкомате я сумею убедить, что это ошибка, ведь мне обещали учесть мое мнение. Приехал в военкомат. Меня принял какой-то майор. Я подал ему повестку и начал говорить о том, что комиссия обещала учесть…
-Подождите, подождите, - перебил он меня, - Вы Толкачев?
-Да, я.
-Дайте ваш паспорт.
Я протянул ему паспорт. Он прочитал мою фамилию, потом надорвал паспорт почти пополам и нанизал его на спицу, вроде той, на которую в магазине нанизывают чеки (по крайней мере, нанизывали в то время). И я как-то сразу понял, что все мои жалкие попытки сопротивляться бесполезны. (Забавно, что много лет спустя в моем личном деле я обнаружил запись: “Добровольно вступил в ряды Вооруженных Сил”).
Через несколько минут я уже направлялся по указанному во врученном мне предписании адресу: Китайский проезд 9/5. Адресу тогда незнакомому, а потом ставшему таким привычным. Вошёл в украшенный старинными артиллерийскими орудиями главный вход Военной артиллерийской инженерной академии имени Дзержинского, и началась моя новая жизнь.
Так началась моя военная служба.
Впрочем, нет. Началась она значительно раньше.
В институте из нас готовили офицеров запаса. В конце обучения мы сдали Государственные экзамены и получили звание “техник-лейтенант запаса” (поэтому и в академии мы сразу оказались в этом звании, только уже без приставки “запаса”). А до этого, в ходе военного обучения мы дважды выезжали в военные лагеря - после второго и после четвертого курсов. После четвертого мы были уже “военными интеллигентами” - без пяти минут лейтенанты, мы проходили стажировку в должностях инженера полка по радио, в авиационном полку в маленьком городке Пружаны в Западной Белоруссии. А вот после второго курса, там же в Западной Белоруссии, в городишке Лунинец, мы были пехотой. Вот там я был в первых в своей жизни погонах.
 Как нам тогда “давали прикурить” еще с войны служившие сержанты - это отдельная песня. Мы, правда, тоже в долгу не оставались. Но речь не о том.
Однажды был такой эпизод. Мы изучали тему “Взвод в обороне”. Мне и еще десятку, или чуть побольше, ребят повезло - нас направили обозначать наступающего противника. И, пока, обливаясь потом, наши друзья окапывались и слушали лекцию командира роты, мы блаженно бездельничали метрах в 200 от них на опушке леса. После войны прошло не так уж много времени, и еще много всякого военного хлама валялось там, где прошла война. Мы нашли пару немецких касок и кому-то пришла в голову “светлая идея” - изобразить наступление пьяных немцев. Надели каски, нацепили на себя всевозможной бутафории, которую только подсказало наше воображение, исходя из окружающих возможностей, и, главное, соорудили танк из живых тел и найденного неподалеку какого-то бака. И когда командир роты крикнул нам, чтобы мы наступали, мы, по-моему, довольно живописно, распевая во всю глотку пьяными голосами песню (почему-то “Барон фон дер пшик”) двинулись в атаку. Ребята в обороне нам еще подыграли: один выполз навстречу танку и бросил под него связку гранат (учебных, конечно). “Танк” картинно прокрутился вокруг “гусеницы” и рухнул. Мы веселились от души. Ожидали, правда, что нас накажут за то, что мы превратили серьезные занятия в комедию. А наказывали нас на тех лагсборах очень часто. Но неожиданно командиру роты этот цирк понравился и нам (наступающим) всем объявили благодарность.
Вот тут впору еще раз (и тоже не в последний) вспомнить Каверина. Много лет спустя, когда вся моя жизнь была сломана призывом на военную службу, я часто думал, пытался понять - по какому же принципу отбирала нас в институте комиссия. В основном, были отобраны ребята, которые хорошо учились. Но было и несколько троечников. Большинство ребят были спортивными, физически развитыми, но были и “слабаки”. С нашего курса взяли, в основном, москвичей. Но были и иногородние ребята, которые жили в общежитии. Словом, я долго не мог выявить какой-нибудь закономерности. И только потом, когда я уже как-то врос в военную службу, постиг ее нехитрые законы, я понял, что отбор велся по туповатому армейскому принципу - брали тех, у кого были хорошие военные характеристики (написанные по результатам лагсборов), и, в первую очередь, тех, у кого были благодарности. Вот так мне и аукнулся “Барон фон дер пшик”!

(Далее - Глава 2)