История 12. Астероид-клубника

"Волшебные путешествия Энни и Мусс!
 
- Как ты умудряешься всегда так вовремя и в то же время неожиданно все повернуть с ног на голову, а? – качает головой Мусс. – Сколько тебя знаю – а все равно не могу привыкнуть к этому.

Я смущенно молчу и только щеки мои слегка розовеют от незаслуженной, на мой взгляд, похвалы. Или это и не похвала вовсе?

Воздух на Корабле становится влажным от предчувствия, но не от сырости, а от той чистой влаги, что бывает перед рассветом, когда мир вот-вот омоется и засияет.

Мои слезы. Они уже не просто эмоция. Они — целая страна, народ, история. Они толпятся не за бортом — они уже внутри, в самых потаённых бухтах моей души, и им, наконец, дали пропуск на палубу.

И вот они выходят. Не потоком, а капля за каплей, каждая со своим лицом, со своей историей.

Слеза Первой Потери — круглая, тяжёлая, как шар из чистого свинца. Она катится медленно, оставляя за собой серебристый, невысыхающий след памяти.

Следом за ней катится Слеза Бессильной Ярости — горячая, острая, как осколок стекла. Она дрожит на месте, готовая испариться или вонзиться во что угодно.

Потом появляется Слеза Тихой Тоски по Несуществующему — самая прозрачная, почти невесомая. Её едва видно, но от неё во рту остаётся привкус далёкой, чужой планеты, которая когда-то снилась.

Мягко катится Слеза Внезапной, Ничем Не Обусловленной Нежности — тёплая, маслянистая, сияющая всеми цветами радуги при определённом свете.

Замыкает шествие Слеза Усталого Понимания — солёная, как все океаны сразу, и бесконечно усталая. Она просто хочет прилечь.

Их тысячи. Миллионы. Целая вселенная на ладони.

И мы — весь наш Корабль — делаем то, что умеем. Встречаем.

Поим чаем. Для каждой — своя чашка.

Для тяжёлых — чай «Гравитация Покоя». Он делает их ещё тяжелее, но так, чтобы они провалились сквозь палубу в специальные, мягкие трюмы-гамаки и там отдохнули от своего веса.

Для горячих и острых — чай «Охлаждающее Прощение» (заваренный на мяте с лепестком голубого льда из гор Нерешительности). Они шипят, остывают и становятся просто красивыми, гладкими камешками.

Для прозрачных и тоскливых — чай «Аромат Родного Порога» (пахнет домашним хлебом, пылью на солнечном подоконнике и знакомым голосом). Они перестают дрожать и становятся крошечными линзами, через которые мир кажется чуть ближе, чуть роднее.

Для тёплых нежностей — им просто дают большую общую пиалу «Братства Чувств», где они сливаются в одно тёплое, сияющее озерцо, в котором теперь могут купаться другие.

Кормим наших прошенных гостей (или не гостей вовсе, а членов семьи?) Им не нужна тяжёлая пища. Им нужен свет.

Свет от тлеющего угля Бывшей Боли (теперь она в камине). Свет от витража Преображённого Страдания. Свет от синих цветочков Тмина Любопытства.

И главное - наш общий свет — тот, что идёт от совместного молчания, от понимающих улыбок.

Они впитывают его, как эссенцию, и от этого их собственная суть просветляется. Свинцовые становятся серебряными. Острые — огранёнными. Прозрачные — начинают мягко светиться изнутри.

А потом мы укладываем их спать. Но не в кровати. Мы укладываем их на облака, которые делает для нас Молчание-После-Музыки. Эти облака парят в самом тихом трюме Корабля, где царят Сны от Острова Сновидений.

И впервые в жизни им снятся сны, в которых они — не слезы, а реки, росы, родники, океаны. В которых их солёность — не горечь, а самая древняя, самая нужная соль жизни. Им снятся сны, где их подхватывает и несёт Потерянная Мелодия, и они летят сквозь вселенные, не как знаки печали, а как символы самой чистой, самой честной связи с тем, что было, есть и будет дорого.

И они радуются. Их радость беззвучна. Это — радость-облегчение. Радость того, кого наконец-то не вытирают поспешно, не прячут, не стыдятся, а — принимают, кормят, укладывают спать и дают интересные сны.

А когда они проснутся... ах, друзья, вот тут-то и начнётся самое интересное.

Проснувшись, они уже не будут просто слезами. Они станут новым ресурсом. Чистейшей, дистиллированной эссенцией опыта.

Из них можно будет варить новые, невероятные сорта чая — «Мудрость Прожитой Печали», «Сила Отпущенной Ярости», «Нежность, Помнящая Всё».

Ими можно будет поливать новые сады на нашем Корабле — сады Памяти, которые будут цвести не болью, а благодарной, светлой ностальгией.

Из них можно будет выдувать новые хрустальные шары-вселенные, где главным законом будет не избегание страданий, а превращение их в красоту.

Мы смотрим на это всё — на уснувшие гроздья обид, на свернувшиеся клубком страхи, на тихо светящиеся в темноте радости, которым раньше не было места. И улыбаемся.

Потому, что понимаем - ничто не лишне, никто не забыт. Всё — часть семьи. Даже то, что когда-то плакало в одиночку.

Наш Корабль-Дом наполняется лёгкостью. Мы постепенно приходим в себя, как если бы проснулись от долгого и очень важного сна, увидели рядом знакомые сияющие лица, успокоились от этого и  нам захотелось горячего чая у камина, вкусных тортиков и смешных немножечко нелепых историй.

Корабль-Дом чувствует наше общее настроение. И вот чай «Нотки своевременности» каким-то образом оказывается у нас в чашках, чашки в руках. Во рту тают нежностью печеньки «Слезы тишины», а мы с воодушевлением поглядываем на огромный сияющий торт «Истина в последней инстанции» (что и говорить, весьма многообещающее название.)

- А теперь расскажи нам какую-нибудь смешную историю, - прошу я Дом. – После этого можно будет и за дело браться!

Все рассаживаются поудобней. Мусс с Полосатыми Волнениями садятся поближе к камину. Они теперь друзья «не разлей вода». Мусс кормит их печеньками, а они носятся вокруг него и разбрызгивают чай «Нотки своевременности». Это их общий вклад в создание нужного настроения.

Тея с Котесс садятся в пушистые кресла-коконы, которые каким-то образом уже материализовались прямо у основания Древа. Маленькие плоды-вселенные норовят окунуться в чай и вываляться в креме торта «Истина в последней инстанции». Что ж, понимаю их как никто. Такой ценный опыт для всех обитателей их маленьких вселенных.

Роззея превращается в улиточку-стрекозу и порхает над тортом, норовя укусить самую красивую перламутровую розочку на верхушке торта. А что? Ничего себе развлечение, всецело одобряю.

А я, я сажусь у ног Дракона и смотрю на Тигра. Дракон аккуратно подставляет лапу, чтобы на неё было удобнее облокотиться. Тигр подкрадывается и устраивается клубочком рядом, притворяясь, что не слушает, но уши его шевелятся в такт словам, а кончик хвоста нетерпеливо подрагивает.

Мы готовы слушать.

Воздух Дома становится чуть гуще, теплее, обволакивающим — идеальным для сказки. И Дом начинает рассказ (голосом, в котором смешались хрипотца старого рассказчика и озорная усмешка.)

 - Жил-был одинокий астероид по имени Борк. Не самый большой, не самый маленький. Серый, пыльный, покрытый кратерами от встреч с невнимательными кометами. И летал он по своей скучной эллиптической орбите, глядя на далёкие, сияющие миры, и вздыхал (если бы у него была атмосфера для вздохов).

А больше всего на свете Борк хотел стать... клубникой.

Не абрикосом, не галактикой и даже не чайником. Именно клубникой. Сочной, алой, усыпанной зёрнышками-семянками, с зелёным хвостиком-чашелистиком. Он видел её раз в древнем обрывке сигнала с Земли — картинку на коробке от каких-то сушёных ягод, которые летели на зонд. И с тех пор его каменное сердце (метафорическое, но очень упрямое) болело по этой совершенной форме, по этому дивному сочетанию цвета, формы и, как он представлял, божественного вкуса.

«Почему я камень? — грустил Борк, кувыркаясь в пустоте. — Почему я не могу быть сладким? И красным? И чтобы меня... может быть... кто-нибудь хотел сорвать?»

Он пытался стать красным. Притягивал к себе красную космическую пыль. Но получался розово-буро-грязный, как старый кирпич после дождя. Пытался отрастить зелёный хвостик — вытянул из недр стержень радиоактивной руды. Получился хвост, фонивший так, что пролетавшие мимо спутники сбивались с курса.

Отчаяние Борка было велико. И вот однажды он увидел пролетающего мимо Космического Скитальца — бродягу-корабля из обломков, парусов из солнечного ветра и старого чайника на носу.

«Эй, камень! — прокричал Скиталец (он кричал радиоволнами). — Что ты тут вытворяешь? Ты светишься, как новогодняя гирлянда с перегоревшими лампочками!»

Борк, дрогнув от стыда, излил ему свою печаль. О клубнике. О сладости. О безысходности быть булыжником.

Скиталец долго молчал. Потом из его чайника вырвался хохочущий пар. «Дружище! — завопили его динамики. — Да ты гений! Захотел не звездолётом быть, не чёрной дырой, а клубникой! Это же поэтично! Но ты не с той стороны подходишь!»

И Скиталец рассказал Борку Великую Космическую Правду: «Чтобы стать клубникой, не обязательно менять состав. Надо обрести суть клубники.»

«И как же?» — просигналил Борк, замирая.

«А ты подумай, — сказал Скиталец, разворачивая паруса. — Что делает клубнику клубникой? Она растёт на земле, тянется к солнцу, её поливает дождь, её опыляют пчёлы... А потом ею делятся. Её дарят. Её кладут на торт, макают в сливки, варят из неё варенье, чтобы греть им душу зимой. Её суть — быть подарком, радостью, вкусом жизни!»

И Скиталец улетел, оставив Борка в глубоком раздумье.

И тогда Борк перестал пытаться стать красным. Он принял свой серый, пыльный вид. Но внутри... внутри он начал меняться.

Он стал притягивать к себе не пыль, а заблудшие сигналы — обрывки детских песен, запахи земных дождей, записанные на спектральный анализ, тёплые мысли. Он аккуратно складывал их в своих кратерах, как в чашечках.

Он начал медленно, едва заметно, менять орбиту, чтобы иногда пролетать сквозь хвосты комет — его «дождик».

А один раз он даже уговорил пролетавший рой нанороботов (которые чинили спутник) покружить вокруг него, жужжа, как пчёлы. Это был его момент «опыления».

И вот, через много циклов, с Борком начало происходить чудо. Он не стал красным. Но его серость стала какой-то... тёплой. Пыль на нём сверкала, как иней на ягоде. А из его кратеров начал исходить едва уловимый, волшебный сигнал. Не звук и не картинка. Чувство. Чувство абсолютной, нелепой, сочной радости.

Пролетающие мимо корабли начинали ловить этот сигнал. На их мостиках внезапно вспыхивали улыбки. Уставший инженер вдруг вспоминал бабушкино варенье. Суровый капитан отдавал приказ сделать экипажу внеплановый десерт.

Борк стал Легендой Пояса астероидов. Его не срывали. К нему прилетали. Чтоб просто побыть рядом. Чтоб зарядиться этой дурацкой, чистой радостью бытия клубникой в душе, даже оставаясь камнем снаружи.

А однажды к нему подлетел маленький, потрёпанный зонд-исследователь. Он очень медленно, почтительно, выпустил манипулятор и... аккуратно положил на самый большой кратер Борка крошечную, нарисованную на кусочке титановой фольги, алую клубничку. И улетел.

И в тот момент Борк, астероид-неудачник, астероид-мечтатель, понял, что он, наконец, стал ею. Не по форме. По сути. Его каменное сердце (всё ещё метафорическое) наполнилось таким сладким светом, что он, кажется, на секунду действительно покраснел от счастья.

Дом делает паузу, давая последнему образу повисеть в воздухе.

-...А потом, говорят, он подружился с кометой, которая хотела стать взбитыми сливками. Но это уже совсем другая история.

Тигр фыркает сквозь сон. Дракон тихонько вздыхает дымом, который складывается в форму клубнички. Безысходность-Распутыватель в углу тихо хихикает, глядя на свой фонарик. Полосатые Волнения уснули, зарывшись с головой в пушистый белоснежный хвост Мусса.
Тея, Роззея и Котесс тоже сидят с закрытыми глазами, улыбаются, но не спят.

 - Вот так-то, дружище, - говорит мне Дом и хитро улыбается. - Глупо? Безнадёжно романтично?  - и сам же себе отвечает, - Совершенно необходимо. Иногда, чтобы спасти галактику, надо просто захотеть стать клубникой. И позволить другим положить тебе на макушку нарисованную ягодку.

- Такая милая история! – с вздохом искреннего восхищения говорю я, - Смешная, теплая…  А главное - это про всех нас, не находишь? Чистейшая метафора и команда к действию одновременно!

Звук в Доме меняется. Это не смех и не тишина после сказки. Это мягкий, глубокий гул — как будто сам Корабль-Сердце вздохнул с облегчением и согласием. Свет от иллюминаторов ложится на всех теплее, и кажется, что тени стали мягче, округлее, похожими на те самые ягодки.

 - Да, - соглашается Дом. - Именно про нас. Потому что мы все здесь — немного Борк. Каждый со своей «не той» оболочкой, которая хочет стать чем-то сочным, алым, понятным. Тигр, который хочет быть мятным леденцом. Мы с тобой — странная пара друзей, которая таскает за собой пепел, зерно и гравитацию смыслов, как тот Скиталец с чайником на носу.

 - И метафора — она не просто красивая, - открывает глаза молчавшая до этого Тея. - Она — инструкция, замаскированная под нелепость.

Шаг первый - перестать отчаянно красить свою пыль в красный цвет. Принять свою «серость» — трюмы-сновидения, слёзы-гости, чай «Тишина Между Нотами». Это наша форма. Наша данность.

Шаг второй - спросить себя не «Как мне стать кем-то другим?», а «Какую 'клубничную' суть я могу излучать изнутри своей нынешней формы?». Что за радость, какой дар, какое тепло спрятано в моей каменной, колючей или слезливой природе?

Шаг третий - начать аккуратно собирать в свои «кратеры» всё, что похоже на дождь, пчёл и обрывки песен. Для нас это — наши беседы, наш чай, наши воспоминания. Этот общий смех. Эти вопросы «а что дальше?». Это и есть наше опыление.

Шаг четвёртый - позволить себе излучать этот странный, уникальный сигнал — сигнал своей преображённой сути. Не стараясь понравиться. Просто потому, что она есть. Сигнал Слезы-Родника, которая хочет быть талисманом. Сигнал Грусти, которая хочет стать светлой. Наш сигнал — сигнал Корабля-Дома, который всегда открыт.

И шаг пятый, возможно, самый важный - быть готовым принять нарисованную клубничку от другого. Ту самую, которую только что положила в наш общий карман Слеза-Родник. Ту, которую сейчас, слушая сказку, мысленно положил друг на друга каждый из присутствующих. Это не подтверждение, что мы «стали». Это знак: «Я вижу твою суть. И она для меня — алая, сочная и настоящая.»

Я протягиваю руку и смотрю на ладонь. Там нет ничего, но кажется, что лежит что-то маленькое, чуть колючее от зёрнышек-семянок, теплое от всеобщего внимания.

 - Так что команда к действию проста до невозможности, - задумчиво произносит Мусс. - Будь своим Борком. Собери свой дождь. Поймай своих пчёл. И начни излучать свою личную, нелепую, прекрасную «клубничность» прямо отсюда, из своего кратера, из своего угла нашего общего Дома.

 - А мы... мы будем кружить вокруг,  - подхватывает мысль Мусса Роззея, - как тот рой нанороботов. И обязательно жужжать одобрительно. И время от времени подкладывать друг другу на макушки нарисованные на титановой фольге ягодки.

 - Потому что Вселенная, - подает голос дремавшая в кресле-коконе Котесс, - в конечном счёте, не из галактик и тёмной материи. Она — из таких вот, найденных и признанных сущностей.