Хадижат, Митя и другие

I
Накануне в семье Магомеда Хаджиевича произошло радостное событие - родилась дочка. Всю ночь шёл снег. Рано утром, как обычно, хозяин стал выводить из сарая волов, чтобы поехать на санях за сеном в Глубокий Овраг. Животные, не желая покидать теплое укрытие, упирались, не хотя выходить, предчувствуя мороз и дальнюю дорогу. Едва Магомед, с трудом запрягши волов, приготовился к отъезду, как, скрипя по снегу своими кирзовыми сапогами, к нему подошел Дмитрий Матвеич, «партком» (его все называли в ауле Митя). Он попросил Магомеда зайти к нему домой. «Вас будут выселять в Сибирь… Завтра… Всех… Я вам ничего не говорил. И вы тоже никому ничего…», - сказал почти шепотом «партком», оглядываясь, хотя в комнате они были одни. «Не вздумайте только бежать, спрятаться, Магомед… Кругом военные… Убьют!..», - добавил Дмитрий Матвеич.

II
Митя жил в доме Магомеда, занимая квартиру в центре аула. Сам же Магомед с семьей на зиму перебирался в хутор Бицухэ. Такая перемена мест была привычной: осенью – в хутор, а с наступлением лета – обратно в аул, чтобы освободить сенокосные угодья от скота. Новость от Мити ошеломила Магомеда. Он тут же распряг волов, сославшись на сильный холод с ветром, не подходящий для поездки за сеном. В голове пронеслась мысль: «Раз выселяют в Сибирь, зачем теперь ехать за сеном?». Мысль о том, что девочка может погибнуть в пути, вдали от дома, без должного погребения, терзала его сердце. Он чувствовал себя бессильным перед надвигающейся бедой.

III
Дмитрий Матвеич, партийный секретарь, прибывший в аул полтора года назад «для укрепления местной партийной ячейки», был человеком среднего роста, слегка полноватым, с румяными щеками. Курение он считал делом глупым и несерьезным, но вот выпить любил, хоть и нечасто. Так он справлялся с тоской в чужом и далеком ауле. С этой целью в его широком кожаном портфеле всегда находилась бутылка водки и кусок бараньего сала, которым его иногда угощали соседи, считая это делом богоугодным. Зиму он проводил в одной и той же одежде: черной тужурке, серой заячьей шапке с опущенными ушами и в желто-коричневых полувоенных брюках «галифе». Брюки были ему велики, и оттого казались чрезмерно вздутыми и пухлыми, но, судя по тому, что он их не менял, они его вполне устраивали. Даже большая заплатка на левой штанине сзади нисколько его не смущала. Когда Магомед предлагал ему свои, не залатанные «галифе», говоря: «Я их всё ровно не одеваю», то Митя неизменно отказывался: «Нет, Магомед, спасибо! Меня очень устраивают свои «галифе»…». Имя «Магомед» он произносил мягко, как бы ласкательно, скользя на букве «г», как это делают хохлы. «Пусть будут латанные… Ничего, что латанные…» – добавлял он. Жены и семьи у Дмитрия Матвеича в ауле не было, и никто не знал, были ли они у него вообще. Возможно, из-за этого, а может, из-за его забавного вида, аульские девки часто подшучивали друг над другом: «Митя твой жених» или «Сказывают, Митя сватался к тебе… Это правда?» Одни обижались на такие сплетни, другие же громко хохотали.  Когда они с блестящими кувшинами на плечах гурьбой шли за водой к роднику, кто-то из них добавляла: «Первым делом вам придется поменять латку на «галифе» Мити…». И звонкий смех озорных аульских девок разносился, не смолкая до самого родника. Видя этот голосистый хор девичьего смеха, старушка, шедшая мимо, поговаривала вслух, покачивая головой: «Господи, благослови Митю! Сколько же радости он доставил нашим девкам… Может быть, Бог и в рай его за это определит…». И шла дальше своей дорогой, думая: «В рай-то он, может быть, не попадет, коль не мусульманин… Ну да бог разберется…». И действительно, казалось, что сам облик Мити, его нелепые, но неизменные брюки, его щекастое лицо, несмотря на всю серьезность его должности, служили неиссякаемым источником веселья для юных горянок. Они находили в нем что-то неуклюжее и одновременно трогательное, что позволяло им беззлобно подшучивать, не опасаясь ответной реакции. Для них Митя был не столько представителем власти, сколько своеобразным персонажем, артистом, оживляющим их повседневную не очень веселую жизнь.

IV
Несмотря на просьбу Мити сохранить тайну, Магомед вечером все же рассказал жене о страшном известии. Необходимости скрывать хабар, когда выселение могло начаться уже утром, он не видел. «Если утром начнут выселять, – сказал он после долгого молчания, – новорожденную придется оставить на сене в амбаре. В пути она не выживет. Умрет первой и будет похоронена на чужбине… Неизвестно дадут ли вообще похоронить по дороге… Лучше пусть умирает дома, на сене. Может, кто-то и подберет…». Патимат, жена Магомеда, после слов мужа, молча вышла из дома, ничего не сказав. Её вдруг охватило бессилие, и ей показалось, что она вот-вот упадет сейчас. Чувствуя, что она может действительно упасть, она быстро села на ближайший камень. Следом за ней вышел Магомед. Посидев на холодном камне какое-то время, Патимат тихо спросила Магомеда: «Кто решил нас выселить в Сибирь зимой в такой мороз? Может быть, Митя ошибся…». Магомед ответил также тихо: «Совет хокумат так решил… Сталин… Кто же еще?.. А Митя надежный человек. Никогда не скажет то, что не знает…». После вечерней молитвы Магомед также продолжал сидеть на войлоке в своей маленькой комнате, обхватив обеими руками колени. Он чувствовал себя бессильным перед надвигающейся бедой. Он даже не заметил, что печка давно погасла и начала остывать, и что нужно положить туда поленья. Слова Мити, сказанные шепотом, не давали ему покоя. Он представлял себе ужас предстоящего выселения, холод Сибири, неизвестность. Перед его глазами представали поочередно жена Патимат, старшая дочка Аминат, сыновья Ибрагим, Идрис. Он чувствовал себя виноватым перед каждым, как будто именно он был виноват в предстоящем выселении в Сибирь. Потом мысли снова возвращались к новорожденной девочке, которая всё время представала перед его глазами одиноко лежащей на сене в амбаре. В это время в комнату зашла Патимат в слезах и сказала: «Магомед, давай расскажем родственникам нашим всем… Может быть убежим с детьми в лес…». Магомед, покачав головой ответил: «Нельзя бежать. Мы далеко не убежим даже в лесу… Кругом снег глубокий. Нас по следам догонят солдаты. А зачем говорит родственникам… Этим только расстроим их. Если суждено, все утром узнают сами. Сейчас никто никуда не сможет бежать… А если случись что, то Митя же пострадает… Потому что военные быстро поймут, что он мне передал, а я другим. Делу это не поможет, а его мы подставим. Нужно со всеми находиться вместе, полагаясь на Господа. Что суждено им, то и будет».
 
V
Когда Патимат поняла, что бежать или прятаться не удастся, то стало ясно, что для малышки Хадижат осталось только два варианта – оставлять одну на сене в амбаре или взять в дорогу с собой в Сибирь. Ей было трудно представить, что она положит Хадижат на сене и уйдет, оставив её одну в маленьком пространстве между скирдой сена и потолком амбара… «Это невозможно… Я лучше умру вместе с ней в дороге…» - думала она. Еще не было наречения имени. Просто мама малыша про себя решила, что назовет её Хадижат. Она так ждала этого маленького праздника, когда к ним домой придут старики со всего аула, будут читать молитвы и петь «мавлиды», и наконец, мулла возьмет в руки малышку и произнесет громко три раза ей в ухо: «Хадижат! Хадижат! Хадижат!». «Теперь этого не будет… И могилу матери я больше не увижу… Мама, хорошо, что ты не увидишь те муки, которые предстоит увидеть мне…», - думала она с грустью. Ей начало казаться, что она мысленно прощается и с Хадижат. «Ее не станет совсем скоро…», - думала она. Патимат вспомнила отца, высланного в Сибирь, как кулака. Она ясно помнила тот осенний день, когда красноармейцы забрали папу, и она с мамой, с Ибрагимом на руках, провожали его до Большого моста. Он остановился у моста, взял Ибрагима на руки, поцеловал его, прижав к себе, и сказал: «Не идите дальше… Хватит… Вам будет далеко возвращаться в аул… Не переживайте! Бог даст, я вернусь…». Теперь она думала, что, может быть, её папа еще живой в Сибири, и, может быть, они встретятся с ним там. Раздираемая тяжелыми думами, Патимат не заметила, как она заснула, опершись об край топчана, на котором лежала маленькая Хадижат.

VI
Проснувшись, Патимат показалось на мгновение, что весь ужас происходил во сне, и наступила невиданная радость, и беглое облегчение. Но через минуту к ней вернулось страшное осознание гнетущих картин реальной жизни, которые ее ждали сейчас перед рассветом.  Она начала будить детей и рассказывать им про выселение в Сибирь, которое начнется сегодня. «Нужно будет скотину накормить, собаку… Неизвестно, что с ними будет…», - говорила она. Дети спросонья ничего не понимали сначала. Но когда старший сын Ибрагим вышел во двор и произнёс: «Мама, на обоих холмах над нашим хутором стоят вооруженные солдаты…», то все поняли, что Митя говорил правду.На рассвете солдаты постучались в дверь и сказали: «Магомед Хаджиевич, идите в аул… Там вас собирают всех, чтобы объявить важное решение…», и Магомед, помолившись, начал спускаться по крутым склон в сторону аула. Вытирая слезы, Патимат обратилась к Ибрагиму: «Попроси отца не оставлять Хадижат в амбаре… Он тебя послушается… Попроси…». Ибрагим ответил: «Я попрошу, мама… Но ты же знаешь, какой он…». Старшая дочь Аминат, которой было 13 лет, утешала маму: «Мама, не плачь, я останусь с Хадижат на сене в амбаре… Я спрячусь с ней глубоко в сено… Никто нас не найдет…». Ибрагим сказал: «Сено и амбар сожгут солдаты… Ты же, мама, сама рассказывала, что, когда дедушку выслали в Сибирь, ваш дом тоже сожгли… И наш сожгут… Только в погребе картофельном во дворе можно спрятаться… Но там бывают лягушки… И там так темно и холодно… Но он виден теперь со всех сторон солдатам… Они знают нас поименно… У солдата бумага была на руках, когда он постучался к нам. Поэтому он сказал: «Магомед Хаджиевич».

VII
На рассвете сквозь морозный воздух из соседних хуторов доносилось: «…всем мужчинам срочно собираться на «колхозной площади» (так называлась в центре аула небольшая площадка перед избой читальней и клубом, где проходили все важные мероприятия аульского общества. В праздничные дни, особенно в день всенародных выборов, «колхозная площадь» кругом обвешивалась кумачовыми полотнами, на которых были расписаны лозунги: «Вся власть советам!», «За родину, за Сталина!», «Победа пятилетки удар по капитализму!», «Народ и армия едины!», «Всенародное социалистическое соревнование»). К приходу Магомеда на «колхозную площадь», там уже находилась большая толпа мужиков из хуторов и аула, которые мерзли на холоде, потирая руки и лица, а на каменном выступе перед избой-читальней расположились три офицера НКВД в овчинных тулупах и с пистолетами на поясах. Вокруг аула в разных местах находились вооруженные солдаты и никого никуда не выпускали из аула. Периодически громко повторялось одно и то же: «… За проявленное недовольство – расстрел. За попытку бегства – расстрел. За…». Кое-где были слышны одиночные выстрелы. Старший из офицеров, к которому обращались по имени «Сашко», надев очки, начал читать указ Сталина о выселении. Речь выступающего неграмотным жителям аула, абсолютное большинство которых не знали русского языка, переводил участковый из соседнего аула Махмуд. Когда Сашко заканчивал читать указ, неожиданно на «колхозную площадь» прискакали три всадника, военные, и быстро вручили ему бумагу, сказав что-то на ухо. Прочитав про себя переданную бумагу, Сашко объявил: «Жители аула К., расходитесь по домам. Вы не подлежите выселению. У вас другой язык. Вам повезло. Это ответ верховного главнокомандующего на запрос…».

VIII
Когда Магомед вернулся в хутор Бицухэ, дома все уже были одеты тепло, приготовившись к выселению, и ждали его, сидя на деревянном топчане, покрытом войлоком. Рядом с матерью на войлоке лежала, укутанная шерстяным одеялом и перевязанная веревкой, малышка Хадижат. Все решили уговорить отца не оставлять её в амбаре, а взять с собой. Когда Магомед зашёл, в комнате установилась тишина. Только укутанная малышка время от времени издавала слабенький плач: «у-аа-у-аа...». Посмотрев на всех, и остановив свой взгляд на Хадижат, Магомед тихо засмеялся, покачал головой, и, вытирая выступившие слёзы, произнёс: «Нас не будут выселять в Сибирь…».
Это было утром 23 февраля 1944 года.
Давно нет в живых Магомеда Хаджиевича, Патимат, Аминат, Ибрагима, Идриса… Жива только Хадижат. Вот она осенью 2025 года в ауле К... За её спиной тот самый Хутор Бицухэ (ныне он заброшен и забыт).