Д. Часть пятая. Глава четвёртая. 3

     Даниил вздрогнул и опустил камеру. Он узнал этот голос, да и как было его не узнать? То был Джон Драгунов. «Что он себе позволяет?» – мелькнула первая мысль. И тут же, почти мгновенно, её сменила другая, на редкость ясная: «Видимо, это и есть план. Настоящий план.»
     Он снова поднял камеру, но навёл её объектив не на Анастаса, а на Джона. На лице Драгунова, обычно каменном, обозначалось выражение, которого раньше Даниилу видеть не приходилось: не скучающая светская учтивость, а безжалостная серьёзность бизнесмена, который собирается совершить поглощение конкурирующей компании.


     На экранчике портативного телевизора было видно, как Анастас, повернувшийся было к Татьяне, вздрагивает, отрывает от неё взгляд. Камера метнулась в зал, выхватила лицо Джона Драгунова. Слова «Разрешите вопрос...» прозвучали громко даже сквозь приглушённый репродуктор.
     Дмитрий замер, держа в руке только что найденную флешку в форме креста. Долькин перестал листать альбом с рисунками.
     – Драгунов, – тихо произнёс Селезнёв, как бы сверяясь с реальностью. На столе перед ними лежали вполне себе материальные доказательства связи хозяина кабинета с преступлениями, а в эфире разворачивалась драма другого, весьма отвлечённого свойства.
     – Он полез не в своё дело, – буркнул Долькин, но в голосе его не слышалось осуждения. То было скорее профессиональное любопытство сапёра, наблюдающего, как кто-то другой подходит к заряженной мине.
     Дмитрий положил флешку в экранированный пакет. Его взгляд упал на последний, ещё не осмотренный предмет из сейфа — тонкую папку из плотного картона. Он открыл её. Внутри лежали не фотографии и не рисунки, а какие-то финансовые документы. Распечатки транзакций, выписки со счетов, накладные на поставку оборудования и реактивов от биотехнологических компаний. Всё было аккуратно разложено по датам, с пометками на полях тем же каллиграфическим почерком. Речь теперь шла уже не просто об искусстве или исследовании. Тут был весьма дорогостоящий проект с соответствующей сметой.
     В этот момент из телевизора донёсся спокойный, выверенный голос Джона: «...стоимость информации, добытой у мелкого оператора по сбору компромата... расходы на закупку через цепочку подставных фирм определённых фармакологических препаратов...»
     Долькин едва слышно свистнул.
     – Попал в точку. Анастас позабыл, что у его высокого искусства есть цена. Которую кто-нибудь может и посчитать.
     Селезнёв быстро пролистал папку. Цифры, названия фирм-прокладок, номера счетов. Это была та самая «кухня», о которой говорил Драгунов, грязная и прагматичная. Меркантильная изнанка возвышенного «процесса». Дмитрий захлопнул папку. Теперь у них было всё: и трофеи, и дневники наблюдений, и финансовая подноготная. Оставалось только уйти незамеченными.


     Я замерла от неожиданности, когда на экране произошла внезапная, резкая смена кадра. Любопытствующее лицо Анастаса, ожидавшего ответа Татьяны, сменилось спокойной, скучающей маской Джона Драгунова. Голос его, когда он заговорил, был таким знакомым, таким... деловым. Таким же, каким он обсуждал со мной бюджет проекта – снисходительным, уверенным в своей силе, с оттенком лёгкой усталости от необходимости объяснять очевидное.
     Но сейчас он говорил не о деньгах на материалы для фойе или дизайнерские светильники. Он говорил о стоимости информации, о подставных фирмах, о служебном времени, потраченном на сокрытие преступлений. Он сводил весь этот жуткий, гипнотический спектакль о пустоте и страхе к балансовому отчёту и издержкам.
     И я увидела, как в лице Анастаса что-то дрогнуло, проявилось: не гнев, нет, нечто куда худшее. Казалось, ему нанесли глубокое, почти смертельное оскорбление. Как если бы Моцарту начали тыкать в лицо счётом за аренду клавесина и стоимостью пергамента для нот. Вселенная высоких категорий дала трещину от удара обыденной, пошлой арифметики.
     Мне вдруг стало смешно, и то был горький, истеричный смех. Всю свою жизнь я боялась денежной кухни, всех этих расчётов, прагматики, боялась показаться мелочной и меркантильной. Я создавала красоту, чтобы отгородиться от этой кухни, а оказалось, что самый страшный демон, самый изощрённый убийца тоже сидел на ней. Он просто накрыл грязные столы скатертью из возвышенных слов и приступил к трапезе, стоившей жизни другим людям.
     Я встала с пола, согнула несколько раз затёкшие от неудобной позы колени. Подошла к стене, приложила к ней ладонь, ощутила её холодный шершавый бетон. Вот она, реальность. Джон Драгунов своим вопросом не разоблачил убийцу, а просто сдёрнул скатерть, позволив всем увидеть крошки, пятна и грязную посуду.
     В студии, на экране, воцарилась тишина. Анастас сидел неподвижно, и я видела, как его уверенность, та самая идеальная поверхность, даёт трещину. Удар по ней нанёс прагматик с калькулятором: ирония столь тонкая и столь издевательская, что тут чувствовалась рука Маргариты. Это действительно был прекрасный ход – разрушить иллюзию не извне, а изнутри, показав её убогое хозяйственное нутро.


     Анастас слегка вздрогнул – не всем телом, а лишь какой-то чёрточкой лица, как человек, которого окликнули в момент глубокой сосредоточенности. Его взгляд на секунду оторвался от Татьяны, метнулся в сторону, пытаясь найти говорящего. Свет софита, послушный невидимому сигналу режиссёра, выхватил из полумрака первого ряда Джона Драгунова.
     Тот сидел, откинувшись на спинку кресла, одна нога закинута на другую. Поза была небрежной, лицо – маска светской учтивости, но в глазах мерцала холодная, недобрая усмешка. Диана, сидевшая рядом, замерла, её рука сжала его локоть, но он, кажется, не обращал на это внимания.
     Анастас медленно повернулся к Драгунову. В его глазах промелькнуло раздражение – раздражение помехой, шумом, несвоевременным вмешательством.
     – Господин Драгунов, – произнёс он, и в его голосе послышалась снисходительная терпимость, с которой говорят с важным, но недалёким человеком. – Мы, конечно, ценим участие публики, но, возможно, стоит дать возможность ответить...
     – Мой вопрос – отнюдь не для Татьяны, – спокойно перебил Джон, не повышая голоса, но легко перекрывая все иные звуки. – Он требует пояснения от вас. Он практический.
     Джон сделал паузу и достал из внутреннего кармана пиджака сложенный пополам лист плотной, дорогой бумаги. Развернул его.
     – Вы сейчас говорили о чистоте, о процессе, об эстетике незамутнённого явления, если я правильно запомнил. Возвышенные категории. – Джон посмотрел на лист, будто сверяясь с записями. – Но у любого процесса есть оборотная сторона – его смета. Например... – он поднял глаза прямо на Анастаса, – ...стоимость информации, добытой у мелкого шантажиста, который внезапно потерял интерес к своему ремеслу после удара по голове в парке. Или расходы на закупку через цепочку подставных фирм определённых фармакологических препаратов, не сертифицированных у нас, но активно исследующихся на предмет управления психосоматическими реакциями. Или, скажем, суммарные часы рабочего времени ваших подчинённых, потраченные не на служебные обязанности, а на корректировку вашего публичного графика, дабы он... совпадал со временем трагических происшествий.
     Джон говорил спокойно, как бухгалтер, зачитывающий статью расходов на совете директоров. Никаких обвинений в убийстве, никакой метафизики, только факты. Только грязная, неприглядная изнанка «безупречного процесса».
     – Мой вопрос прост, – закончил Джон, складывая и убирая листок. – Просчитывали ли вы эти расходы? Или ваше увлечение «чистотой явления» мешало вам заметить, что за идеями, которые вы так лелеете, стоит обыкновенная и довольно затратная... кухня?
     Вопрос повис в воздухе. Сила его была именно в этом обыденном приземлении: он сводил весь гипнотический театр, всю игру в судью и философа к банальному и пошлому подсчёту издержек. Вселенная высоких категорий вдруг столкнулась лицом к лицу с вульгарной реальностью денег, подставных фирм и служебного положения.
     Анастас сидел неподвижно. Его лицо, ещё минуту назад бывшее маской сосредоточенного внимания, застыло, но не от гнева, а от удивления. То было удивление от кощунственного подхода, которым кто-то посмел воспользоваться, посмел осквернить бухгалтерией математику чистых форм.
     Он открыл рот, желая отряхнуться от этой пыли, вернуться на привычные высоты. Но слова не шли. В его глазах, всегда таких ясных и холодных, промелькнуло нечто новое — нечто, похожее на растерянность шахматиста, противник которого вместо ответного хода внезапно опрокинул доску.
     Даниил Замесов в этот момент забыл про свою роль в этой студии, забыл про камеру, про сенсацию, про звёздный час. Он просто смотрел, заворожённый, на лицо Анастаса Светозаровича, на его изменения. Глазурь совершенства трескалась, и из-под неё проступало что-то человеческое, жалкое, уязвимое. И именно в этот момент, чисто по инерции, его палец нажал на спуск затвора.
     Щелчок прозвучал в гробовой тишине.
     Анастас медленно, очень медленно повернул голову. Его взгляд, мутный, затуманенный нашёл Даниила, уставился на него. В нём не было угрозы, лишь полное недоумение. Казалось, он впервые заметил насекомое, которое осмелилось ползать по его идеально ровному чертёжному столу.
     Именно в этот момент всем в студии стала очевидна непоправимость случившегося, а Даниил каким-то шестым чувством понял, что только что сделал главный снимок в своей жизни.