Холодное стекло

Зима в этом году выдалась суровой. Третий день стояли лютые морозы, удивлявшие даже старожилов.

Назар подбрасывал дрова в раскаленную печь, вглядываясь в яркие языки пламени, и что-то бормоча. Я же, чтобы как-то раскрасить унылость бытия, монотонно просматривал последние новости в своём смартфоне.

– Да, ты меня не слушаешь вовсе! –  вывел меня из небытия голос Назара.
– Прости, увлекся, - ответил я. – Ты что-то говорил?
– Да, принеси-ка ещё поленьев. А то замёрзнем к утру, – намекнул старик и показал взглядом на дверь.
– Сейчас, погоди. Тут пишут, что скоро на Марс экспедицию собираются отправить…
– Эх, Веня, Веня, – пробормотал с лёгкой издёвкой Назар, – Они, может быть, и отправят… когда-нибудь, а мы с тобой околеем так и не дождавшись этого торжественного момента.

Я отложил телефон и пошел во двор за дровами.
Выложив заледеневшие припорошенные снегом поленья перед топкой я снова уселся на диван, намереваясь продолжить чтение новостей. Однако голос старика не дал мне этого сделать:
– Ты же Гришку помнишь? Ну, у него еще собака была - Пальмой звали. Ну, который прям около сельсовета дом отгрохал…
Я, его, конечно, не знал. Потому как вообще мало кого знал в этой деревне, кроме Назара. Но кивнул для приличия.
– Я это к чему, – сделав паузу, произнёс Назар – Он, вроде, как ты, смышлёный был, хозяйственный. Не чета нынешним. У него всё горело в руках. Забор по весне подправить — Григорий. Крышу перекрыть — опять к нему идут. Скотина у него завсегда самая откормленная… Куры несутся, в огороде урожай – соседи завидуют…

Я почувствовал, что неспроста старик завёл этот разговор и пересел поближе. А он продолжал:
– Вот от тех достижений и послали его как-то в город на выставку. И призом дали почти такой же как у тебя смарт... или как его там… телефон, короче. С экраном.
А у нас до тех пор в деревне таких чудовых штук и не видывали! Сбегались смотреть, особенно девки молодые, как там, в телефоне, пляшут, да глупости разные делают.

Гришка-то поначалу держался – смотрел только, когда к нему приходит кто поглазеть. А потом и сам все вечера там в телефоне проводить стал.

Сначала корову продал… Понятно дело – до утра таращится, а утром, доить уже не встать. Потом - остальную скотину – не осталось, понимаешь, времени за ней ухаживать…
Огород запустил… Крыша протекать начала, так он ведро поставил и дальше сидит – в аппарате своём ковыряется.

Соседка раз зашла, запричитала: «Гришенька, — говорит, — побойся Бога, опомнись! Ведь жизнь мимо проходит! Вон, Нюрка с соседней улицы всё про тебя спрашивает, замуж ей не терпится». А он отмахивается: «Баб Таня, не мешай, тут показывают, как козлы разговаривают». Сидит, сухую лапшу из пакета жует и водой холодной запивает. Почернел лицом, круги под глазами, как у филина, а глаза красные, слезятся…

Старик сдвинул в угол кочергой прогоревшие поленья и продолжил:
 – Я к чему про Пальму-то, собаку его вспомнил… Он же её от смерти спас. Ты же знаешь, что ненужных котят да щенят топят или в землю закапывают.
А он, мальцом тогда был, успел её вытащить. Вот она ему всю свою преданность и отдавала: куда он – она с ним рядом…

А когда Гриша в телефон ушел, Пальма сначала не поняла. Подойдет, ткнется носом мокрым в руку, мол, давай, хозяин, поиграем. А Гриша руку отдернет и шипит: «Отстань, видишь, я занят!» И снова в стекло уставится. Пальма ляжет у ног, положит морду на лапы и смотрит снизу вверх, ждет, когда хозяин отлипнет. Ждал днями, ждал неделями…

А той зимой как нынешней – холода по сорок. Пальма в конуре. На цепи. Мёрзнет, поскуливает. В дом, в тепло просится.
 
Гриша вроде раз даже голову поднял, прислушался. На секунду палец над экраном замер. Посмотрел на дверь, потом на телефон. А там как раз ролик интересный пошел, про то, как парень с крыши в сугроб прыгнул, и все смеются. Гриша губы поджал и снова в экран уткнулся. «Завтра, — думает, — утром впущу. Никуда не денется».

А Пальма скулила… а потом затихла…

Наутро Гриша вышел. Солнце слепит, морозно, дым из труб столбом. Глядь — а под окном, на крыльце, свернувшись калачиком, лежит Пальма. Иней на шерсти, нос в лапы уткнула, и не дышит. Умерла. Замерзла насмерть, так и не дождавшись, пока хозяин наглядится на свои видосики.

Гриша тут в первый раз за много месяцев телефон из рук выронил. Упал на колени прямо в снег, руками собаку обхватил, а та уже холодная, как та самая земля, которую Гриша перестал пахать.

И заплакал Григорий. Да не так, чтоб слезу пустить, а навзрыд, по-бабьи, по-щенячьи, как Пальма, что под окном ночью…

Соседка та опять на его вой пришла. Поглядела на это дело, перекрестилась и сказала тихо: «Вот, Гриша, и вся твоя новая жизнь. Променял ты тепло живое на стекло холодное».

Гриша Пальму в саду похоронил, под яблоней, что когда-то сам сажал. И говорят, что телефон свой он в тот же день разбил и в печку кинул. Да толку-то? Собаку – душу родную – уже не вернешь, здоровье не воротишь, годы, что мимо прошли, — не сосчитаешь. Нюрка та, что за ним увивалась, за другого вышла. У них уж дети бегают, а Гриша так один и живет – всё на могилку к Пальме ходит.

Иной раз сядет на лавочку под той яблоней и сидит молча. Может, корит себя, а может, просто на небо смотрит. Но не в телефон! Потому что жизнь – она не в этом экране, куда ты пальцем тычешь…