Объект Н - протокол наблюдения

1. ПОРТРЕТ ОБЪЕКТА «Н», ДОСЬЕ

Наташу я классифицировала в первые же минуты знакомства. И вот моё досье на неё. Категория: Homo Vulgaris urbanus, подвид Compensatorius. В просторечии — «разбитная девчонка с района». Она ворвалась в нашу компанию, неся на себе ауру дешёвых духов, умилительных понтов, наигранной непосредственности и того специфического запаха социальной незащищённости, который маскируется показной бравадой.

Оля познакомила нас, когда пошла доучиваться в колледж. Там она с ней повстречалась и, на удивление, быстро сдружилась. Та стала её лучшей подругой и, соответственно, ввела её в нашу компанию, в которой Наташа быстро освоилась.

Наташа была живым воплощением нескольких расхожих мифов одновременно: о доступной «весёлой девчонке», о «тёртом калаче», повидавшем жизнь, и о девушке, которая страдает в пьяном виде классическим «бешенством матки». Последнее она озвучивала сама, хохоча, как будто это был не диагноз, а пикантная особенность, делающая её интереснее.

— В пьяном виде, — орала она как-то на всю кухню, хлопая себя по ляжкам, — у меня, мать моя женщина, «бешенство матки» открывается! Короче, я тебя умоляю!

Её речь была сплошным цитатником городского фольклора. «Я тебя умоляю!» — это её коронное выражение. Ещё у неё любимые присказки были такие: «Мать моя женщина!», «Яйца в одну сторону, письку — в другую», «Сюси-пуси-пассатижи» и тому подобное. Она была неистощима на подобные народные присказки. Фразы выстреливались торопливо, будто она боялась, что её перебьют или — что более вероятно — что её перестанут слушать.

Биография содержала необходимые для мифа пункты: неудачные романы, сожаления о мимолётных связях, даже отсидка на «малолетке», где, как она с гордостью констатировала, материться было нельзя. Там «посылали не нахуй, а на член». Да, она была, что называется, тот самый «тёртый калач».

Внешние данные: невысокий рост, слегка склонная к полноте; при этом — подвижность ртути, острый, любопытный носик, голос с лёгкой хрипотцой. Не красавица, но мастерица привлечения внимания. Упрямый тонкий рот и взгляд с хитрой искоркой, который скользил по людям, мгновенно сканируя, оценивая их потенциальную полезность, бесполезность или угрозу.

Социальное поведение: экзальтированное, демонстративное. Явная потребность быть в эпицентре любого события, даже если это событие — чья-то ссора. Войдя в наш круг, она с поразительной скоростью перезнакомилась и переспала с несколькими парнями. Я точно знала, что её очень быстро оприходовал Серёга, партнёр Оли. Наташа создавала иллюзию доступности, но серьёзных отношений не заводила.

В нашем кругу она быстренько освоилась. О своих взглядах на мужчин разоткровенничалась как-то за рюмкой:

— Я им с первого раза не даю, — заявила она, кокетливо прищурившись. — Надо же поломаться! Обычно не раньше второй встречи.

Сергей, Олин хахаль, услышав от меня её тираду, фыркнул:
— Не смеши мои тапки! Наташка так сказала? Ой, не могу! Она и пяти минут ломаться не станет, если пьяной приспичит с кем-нибудь перепихнуться.

Её «ломка», а лучше сказать — ломанье спектакля, была частью того же дешёвого представления, что и её постоянные мини-юбки.

Парадокс: при всей её показной доступности, при всём её «бешенстве матки», я стеснялась её. Вернее, стеснялась своего вожделения, такого физически конкретного на фоне её же дешёвой театральности. Она была как яркая, кричащая обложка дешёвого романа, и мне противно было признаться, что меня интересует не сюжет, а тактильные ощущения от самой бумаги, от глянца, под которым скрывалась серая, низкосортная целлюлоза.

Она и не подозревала, разумеется. Для неё я была ещё одним персонажем её мира — «подругой Оли», может быть, немного странной, скрытной. Она не знала, что я уже начала мысленный эксперимент. Объект «Н» был взят в разработку. Оставалось создать методику, как добраться до сути этого контраста — между вульгарностью сознания и первозданной, почти дикарской привлекательностью плоти. И, возможно, понять, что первично: плоть, изуродованная сознанием, или сознание, сформированное такой плотью.

Это и стало моей негласной исследовательской задачей на ближайший период. Наташа, сама того не ведая, превратилась из фонового персонажа в главный субъект моего частного, для кого-то даже бесчеловечного в своей беспристрастности исследования.

---

2. НАТАШИНЫ НОГИ – МОЙ ФЕТИШ

Мой исследовательский интерес к Наташе...

Изначально, сразу после знакомства, он был не таким уж и сильным — скорее просто любопытство к очередной перспективной для интимного контакта особи женского пола, к коим я причисляю множество знакомых мне девиц. Слишком простой, слишком предсказуемый образец. Пока я не обратила внимание на её ноги. Вернее, на свою реакцию на них.

Даже в лютый мороз она щеголяла в мини-юбках. Оля, более сдержанная, всё норовила её приструнить почти с материнской досадой:

— Наташка, ну ты и дурочка! — ворчала Оля, кутая себя в пуховик, пока Наташа дрожала на ветру. — Будешь так ходить — заработаешь воспаление придатков. Некоторые от этой боли на стенку лезут!

— Да я тебя умоляю! — отмахивалась Наташа. — Красота жертв требует. Да и мужики на ноги пялятся, а не на шубу.

Её тело было не храмом, а рекламным билбордом, и ноги — слоганом на нём, написанным самыми большими буквами, какими только можно.

Вообще, ноги были её козырем, как говорится, «по жизни». Крепкие, с идеальной линией икр и упругими, по-крестьянски сильными бёдрами.

Для меня её ноги — не эстетический восторг. Это был интерес сродни интересу патологоанатома, рассматривающего идеально сохранившийся, здоровый орган на теле социально и эмоционально больного субъекта. В них была неприкрытая, животная жизненность, грубая сила, которая так контрастировала с её мелодраматичной, полной пошлых штампов натурой. Лаская бёдра своей тогдашней девушки, тихой скромняги Иринки, я ловила себя на мысли о Наташиных. Они были реальнее, плотнее, искреннее в своей физиологичности. Это был чистый, неиспорченный психологическими играми материал. Меня заводила не она. Меня заводила мысль о том, чтобы прикоснуться к этому живому, неосознанно прекрасному материалу, в то время как его обладательница сыпала речью, полной слов-паразитов, и своими постоянными присказками типа «сюси-пуси-пассатижи».

Было в Наташиных ногах что-то первозданное, почти неприличное в своей честности. Это не была ухоженная салонная гладь — это была плотность живой плоти, выточенной не фитнесом, а самой жизнью. Её бёдра не были худосочными, как у Иринки. Они были тугими — это самое точное слово. Как спелый плод, готовый лопнуть под тонкой кожей, натянутой до глянцевого сияния. Когда она проходила мимо в своих вечных мини-юбках или шортах, мне казалось, я физически чувствую упругость этой плоти, её сопротивление, её молчаливую, самоуверенную силу.

Именно этот контраст и сводил с ума. Её речь — дешёвая, ломаная, усыпанная словесным мусором. Её манеры — угловатые, крикливые. А эти ноги… Они молчали. Они не врали. Они были чистой, неоспоримой биологией. В них не было ни капли той наигранности, что была в её улыбке и глазах. Глядя на них, я представляла, какова их температура на ощупь. Не холодная, как у моей постоянной партнёрши Иринки, вечно мёрзнущей и худой. А тёплая. Почти горячая от быстрой крови. Как бы они отдавали тепло сквозь тонкую ткань моих ладоней.

---

Настала пора рассказать и о моей постоянной на тот момент девушке — Ирине. Она была удобной, тихой, почти незаметной. Если Наташа врывалась в пространство, занимая собой всю комнату, то Ира, наоборот, словно пыталась раствориться, стать меньше, чем она есть. Высокая, даже слишком высокая для девушки, она вечно сутулилась, будто извиняясь за свой рост. Худоба её была какой-то болезненной — острые ключицы, выступающие лопатки, длинные тонкие пальцы, которые она вечно прятала в карманах или рукавах. Там, где у Наташи была плотная, тёплая, почти звериная стать, у Иры — угловатость и ломкость. Она напоминала тростинку, которую вот-вот сломает ветер.

Лицо у неё было непропорциональное, некрасивое, но запоминающееся. Крупные черты, широкий рот, глаза навыкате — такие лица называют «лошадиными», и Ира, кажется, знала это. Она почти не красилась, носила бесформенные балахоны, стриглась коротко и небрежно, будто нарочно старалась быть незаметной. И при этом в ней было что-то, что заставляло приглядеться. Какая-то тихая, испуганная грация, глубокая, потаённая женственность, а не яркая и броская привлекательность. Нужно было только приглядеться. Манера опускать глаза при разговоре и вдруг, поймав твой взгляд, вспыхивать румянцем. Ира умела слушать так, что ты забывала о её внешности — оставалось только тепло, которое она излучала, сама того не ведая.

Характер у неё был под стать внешности — мягкий, уступчивый, лишённый амбиций. Она работала на какой-то скучной конторской работе, о которой никогда не рассказывала. Жила одна в маленькой квартирке, доставшейся от бабушки, и, кажется, ни о чём не мечтала. Во всяком случае, никогда не говорила об этом. Я думала, что знаю её всю — всю эту тихую, покладистую, безропотную сущность.

Ира была удобна во всём. Даже в постели. С ней не нужно было договариваться, объяснять, искать подход. Её тело — худое, ломкое, с выступающими позвонками и острыми лопатками — принимало мою изощрённую фантазию с той же покорностью, с какой она принимала моё молчание, мои уходы, мои взгляды на Наташу. Я могла делать с ней что угодно. И делала.

Мои эксперименты в постели, по крайней мере в области БДСМ, не знали с ней проблем. Плеточка была частой гостьей в наших любовных утехах. Я любила смотреть, как розовеет её бледная кожа под ударами, как выступают тонкие красные полоски на тощих ягодицах, как она вздрагивает, но не просит остановиться. К утру её попка часто была покрасневшей, а иногда и в ссадинах — когда я увлекалась, когда во мне говорила не столько страсть, сколько злость, которую я сама в себе не осознавала.

Она никогда не жаловалась. Никогда не просила сменить ритм или ослабить нажим. Только прикрывала глаза и вздыхала — тем самым глубоким, покорным вздохом, который я принимала за согласие. За удовольствие. За то, что ей тоже хорошо.

Я была слепа. Я не понимала, что этот вздох — не от наслаждения, а от смирения. Что для неё любое моё прикосновение, даже самое жестокое, было лучше, чем никакого. Что она позволяла мне всё, потому что боялась, что если запретит хоть что-то — я уйду. И останутся только пустые стены и тишина.

Особенно я любила контраст. Когда после встречи с Наташей, где я только смотрела, только мечтала, я приходила к Ире и вымещала на ней всю эту нерастраченную энергию. Я ласкала её худое, покорное тело, целовала острые ключицы, впалый живот, длинные пальцы, которые вечно дрожали под моими губами. И пока мои руки делали своё дело, пока язык искал её самые чувствительные места, в голове у меня была Наташа. Её плотные бёдра. Её упругая плоть. Её самоуверенная, животная красота.

Я представляла, что это не Ира подо мной, а Наташа. Что эти стоны, которые я вырываю из покорного тела, принадлежат той, другой. И это заводило ещё сильнее.

Ира знала. Не могла не знать. Когда ты смотришь в глаза человеку, а он смотрит сквозь тебя, в какую-то свою внутреннюю пустоту, это невозможно не почувствовать. Но она молчала. Только прикрывала глаза и вздыхала. И позволяла мне всё.

Однажды, в особо откровенный момент, когда я, запыхавшись, откинулась на подушки, она вдруг спросила тихо:

— О чём ты думала сейчас?

Я замерла. Вопрос был неожиданным. Ира никогда не спрашивала.

— Ни о чём, — ответила я автоматически.

Она помолчала. Потом повернулась ко мне, и в её глазах, в полумраке комнаты, я увидела что-то, чего раньше не замечала. Не боль. Не упрёк. Усталость. Бесконечную, всепрощающую усталость.

— Ты всегда думаешь о ней, — сказала она просто. — Даже когда меня трогаешь. Я чувствую.

Я не нашлась, что ответить. Потому что это была правда.

— Ничего, — добавила она после долгой паузы. — Я привыкла. Ты — лучшее, что у меня есть. Даже так.

Она отвернулась к стенке и затихла. А я лежала и смотрела в потолок, и впервые за долгое время не знала, что думать о себе. О том, что человек, который позволяет делать с собой всё, на самом деле не получает ничего. О том, что я принимала её покорность за согласие, а это было просто отчаяние. Завёрнутое в тишину и упакованное в худое, покорное тело.

Наутро её попка снова была в ссадинах. Но в этот раз, глядя на багровые полосы, я не чувствовала привычного удовлетворения. Только гадливость. К себе.

По-прежнему можно было приходить к ней, когда хочется, ласкать её худое, покорное тело, думать при этом о Наташкиных бёдрах — и она ничего не скажет. Только прикроет глаза и вздохнёт.

Я считала это слабостью. Я не понимала, что за этой тихостью — океан боли, который она научилась не показывать. Что её покорность — не отсутствие чувств, а их такое запредельное количество, что она боится расплескать. Что, выбирая меня, она выбирает не удобство, а добровольное мученичество, потому что лучше так, чем никак.

Снова и снова, лаская Иринкины ягодицы — аккуратные, почти мальчишеские, — мои пальцы искали другую память, другую плотность. Я гладила её тонкие, прохладные бёдра, а в голове, с предательской чёткостью, возникал другой образ: полные, упругие, отдающие жаром Наташины ляжки. Я представляла, как мои пальцы не просто скользят по поверхности, а утопают в этой плотной, отзывчивой плоти, оставляя на мгновение лёгкие, бледные впадинки, которые тут же сглаживаются. Это было наваждение. Мысль о том, чтобы сжать, ощутить эту упругость, эту податливую сопротивляемость, заставляла что-то глухо и тяжко сжиматься у меня внизу живота.

Это было не просто вожделение. Это было профессиональное любопытство, перешедшее в одержимость. Как так: столь простая, даже примитивная оболочка может нести в себе столь совершенную, с точки зрения чистой физиологии, форму? Её ноги были для меня артефактом. Идеальным объектом, испорченным неправильным, крикливым субъектом их обладательницы. Меня заводила не сама Наташа. Меня заводила мысль о том, чтобы отделить эти ноги от её голоса, от её глупых анекдотов, от всего её пошлого социального конструкта. Прикоснуться к чистой, немой материи. Убедиться, что она реальна.

А ещё её попка… Небольшая, круглая, как два спелых персика, собранных в тугой, милый узел. Она не пыталась её качать, выставлять напоказ так нарочито, как ноги. Она просто была — естественное, неоспоримое завершение той самой линии бёдер. Когда она наклонялась, чтобы что-то поднять, или проходила мимо, я следила за лёгким, упругим движением этих мышц под тканью. И снова — этот чудовищный разрыв между вульгарностью её жестов и невинной, почти детской округлостью форм.

Стыдилась ли я этого? Нет. Я это каталогизировала. Моё влечение было частью исследовательского протокола. Оно подтверждало тезис о разрыве между сущностью и бытием объекта «Н». Но по ночам, когда рациональный контроль ослабевал, во время мастурбации, когда рядом не было Иринки, передо мной стоял не объект «Н», и даже не её вожделенная пещерка между ног. Стояли именно они. Эти ноги. Эти бёдра. Не как часть Наташи, а как самостоятельная, тихая, всепоглощающая территория, на которую я, со всем своим интеллектом и превосходством, не могла ступить. И в этом бессилии — стыдном, животном, чисто физическом — таилась самая горькая и самая сладкая часть моего помешательства. Я хотела не обладать ею. Я хотела раствориться в этой тёплой, плотной, безмолвной плоти, чтобы наконец перестать думать.




ИНЦИДЕНТ С НОГАМИ: ПОЗОРНЫЙ ЭКСПЕРИМЕНТ И СБОЙ ПРОТОКОЛА

Именно моё маниакальное увлечение ногами Наташи, этот тихий, обсессивный фокус, в конечном итоге привело к самому громкому и постыдному провалу — полному краху экспериментальных условий и моей репутации бесстрастного наблюдателя для себя самой и для близких подруг.

Обстоятельства сложились как пародия на дешёвый порнофильм. Жара, духота в маленькой квартире Иры. После заводской смены должны подойти двое парней — Наташин ухажёр Вася и его друг. А пока мы пьём пиво вчетвером: я и три мои подруженьки. И три пары обнажённых ног под мини-юбками. Моя подруга Ира, Оля с её вечной усталостью во взгляде и, конечно, она — Наташа. Её ноги сегодня были выставлены напоказ с вызывающей откровенностью. Она сидела, развалясь в кресле, одно бедро перекинуто через другое, икра напряжена. Я опоздала на час и уже была изрядно «подготовлена»: встретила старого знакомого, и мы на ходу, за разговором в рюмочной рыгаловке в соседнем доме, оприходовали пару литров пива. Алкоголь выполнил свою роль растворителя — он растворил не только социальные барьеры, но и тонкую мембрану, отделявшую моё холодное наблюдение от грубого, животного желания.

Я смотрела на эти три пары ног, и мой мозг, обычно чётко категоризирующий информацию, начал давать сбой. Ирины — знакомые, привычные, почти нейтральный фон. Олины — хрупкие, с синеватыми прожилками. А Наташины… Они были гипнотическим центром. Каждая пора на этой тёплой коже, каждый изгиб икры, каждая тень под коленом казались мне важнее любых слов, которые произносились в комнате. В какой-то момент рациональное просто отключилось. Остался только примитивный, пьяный импульс: прикоснуться.

Мой контроль, моя холодная наблюдательность, моя маска — всё смыто химической волной. Остался только голый инстинкт. Алкоголь сделал своё чёрное дело, и я полезла. Не к одной Наташе — это было бы слишком логично. Алкогольный угар размыл объект моего вожделения, превратив его в абстрактную категорию «женские ноги». И я полезла ко всем трём сразу, как маньяк-компилятор, стремящийся собрать полную коллекцию ощущений. Я гладила Ирины колени, хватала Олю за лодыжку, моя ладонь скользила по Наташиной икре. Я пыталась целовать то одно, то другое. Это не было страстью. Это была тактильная паника, попытка ухватиться за материальность того, что так долго было лишь объектом визуального изучения.

Девчонки  опешили. Потом начали смеяться — нервно, с оттенком брезгливости.

— Алис, ты чего? Обалдела? — фыркнула Ира, отстраняя мою руку.
— Как у мужика спермотоксикоз, так и у тебя, что ли? — бросила Оля, и в её голосе, поверх смеха, звучала та самая усталая издёвка, которую я знала так хорошо. — Я думала, ты девушка приличная, а ты, оказывается, такая… шебутная!

Я не слышала их. Вернее, слышала, но смысл слов долетал до сознания с запозданием, как сквозь вату. Внутри бушевала буря стыда и восторга одновременно. Стыда — потому что я потеряла контроль. Восторга — потому что я наконец-то, пусть и таким идиотским способом, трогала то, о чём так долго думала. Пальцы запоминали текстуру: гладкость Олиных чулок, прохладу Иркиной кожи, и… Наташины ляжки. Взгляд мой, как заведённый, возвращался к Наташе. К её бёдрам, к этим совершенным линиям, которые сводили меня с ума месяцами. Когда мне удалось коснуться их, мир сузился до точки. Её кожа была именно такой, какой я представляла: тёплой, плотной, живой, с едва уловимым пухом. Этот контакт длился секунду, но в нём был заключён весь мой невроз.

— Ирка, давай угомони свою бабу! — закричала Наташка сквозь смех. В её голосе не было злости, только веселье и, кажется, лёгкое удивление от моего бесстыдства. — Совсем с катушек сорвалась!
— Да, правда! — поддержала Оля, отбиваясь от моих рук, но тоже смеясь. — В свободную комнату её! Пусть там успокаивается!

Ирка, привыкшая к моим странностям, подхватила инициативу. В её глазах мелькнуло что-то между снисходительностью и желанием прекратить этот цирк.

— Пошли, пьянчужка, — сказала она, поднимая меня с пола. — Пойдём, я тебя угомоню.

Девушки со смехом потащили меня в соседнюю комнату. Я почти не сопротивлялась — во мне боролись две силы: желание остаться с ними, с Наташей, и подчинение чужой воле. Ирка была настойчива. Она закрыла дверь, и мы остались одни.

Она уже знала, что делать. Быстро, привычно задрала юбку, стянула трусики и легла на кровать.

— Иди сюда, — позвала она, и это был не вопрос, а инструкция.

Она ткнула меня носом туда, куда нужно — между своих ног. Я послушно опустилась. Мои губы коснулись её уже влажной плоти, и я начала работать с механической покорностью. Язык двигался по привычной траектории — круги, нажатия, ритм. Ирка выдохнула, расслабилась, её тело откликнулось знакомо и предсказуемо. Она стала постанывать, запрокинув голову, и я чувствовала, как под моими губами нарастает её возбуждение.

Две девушки за стенкой, не обращая внимания на музыку в телефоне, услышали её стоны и засмеялись, подбадривая нас:

— Удачи, любовницы! Мы всей душой с вами! Но пока покурить пойдём! — задорно крикнула Наташа под одобряющий смех Оли.

И это стало триггером.

Я послушно лизала между ног у своей девушки, но ведь внутри меня не было отклика. Только механическое выполнение. Мои мысли, моё желание, моя одержимость — они остались там, за дверью. С Наташей. С её ногами.

Внезапно, повинуясь импульсу сильнее всякой логики, я резко отстранилась от уже возбуждённой вагины, вскочила на четвереньки и, не обращая внимания на удивлённый оклик Ирки, поползла. На коленях. В соседнюю комнату и на балкон, где должны были быть Оля и Наташа.

Они замерли, увидев это зрелище — я, на четвереньках, с горящими глазами, ползу к балкону, куда они только что вышли курить.

— Ты куда? — ахнула Оля.
— Алиска, ты охренела? — донеслось от Наташи.

Я не отвечала. Я ползла. Моей целью был балкон, где стояла она. Где её ноги — эти божественные, вожделенные ноги — были так близко.

На балконе было прохладно. Звёзды, ветер, и Наташа, облокотившаяся на перила. Она обернулась на звук, и в её глазах мелькнуло изумление, когда она увидела меня, ползущую к ней на коленях.

— Ты чего, Алис? Совсем с ума сошла?

Я не слушала. Я была уже у её ног. Мои руки обхватили её лодыжки, и я прильнула губами к её ступням. Кожа была тёплой, чуть влажной от вечернего воздуха. Я целовала её пальцы один за другим, с той же благоговейной тщательностью, с какой минуту назад выполняла «супружеский» долг с Иркой. Но здесь было по-другому. Здесь было не «надо», а «не могу иначе».

Я целовала подъём её стопы, щиколотку, каждый пальчик, смакуя их форму, их тепло, их совершенство. Это было безумием. Это было счастьем. Это было нарушением всех правил. Такое было впервые в моей жизни.

Наташа замерла. Не отстранялась, не смеялась. Просто стояла, глядя сверху на мои растрёпанные волосы, на мои губы, ласкающие её ступни. Ветер шевелил её юбку, яркая Венера и первые звёзды горели над нами — и в этом безумном, пьяном мгновении было что-то невероятно интимное и правильное.

— Алиса… — выдохнула она наконец. В её голосе не было насмешки. Было только удивление и что-то ещё, чего я не могла тогда различить.

Я подняла на неё глаза. В моих стояли слёзы — пьяные, счастливые, безумные.

— Красивые, — прошептала я, целуя её ступню ещё раз. — Самые красивые ноги на свете.

Она молчала долго. Оля заворожённо смотрела на нас с широко раскрытыми глазами, переводя свой изумлённый взгляд с неё на меня, с меня на неё.

Потом медленно, очень медленно, Наташина рука легла мне на голову. Не отталкивая. Просто… касаясь.

— Пойдём в комнату, — сказала она тихо. — Холодно.

Но я ещё целовала её ноги, и слёзы текли у меня из глаз. Ещё мгновение. Ещё одно. Запоминая этот вкус, это тепло, это безумие, которое никогда больше не повторится.

---

Потом пришли они. Парни. Тот самый будущий муж Наташи — Вася и его друг. Их появление врезалось в мой алкогольный туман как лезвие. Внешне я попыталась собраться, натянуть маску нормальности. Но под столом, в тени, моя рука, будто жившая своей собственной, обезумевшей жизнью, потянулась к Наташе, ее ногам. Не сознательное решение. Скорее, последний, отчаянный спазм моей одержимости. Под столом я стала гладить её голую ляжку.

Она дёрнулась, как от удара током. Её глаза, ещё секунду назад подёрнутые алкогольной дымкой, стали абсолютно чёткими и ледяными. Её парень что-то спросил, его взгляд скользнул между нами. В комнате повисла та самая опасная тишина, которая бывает перед дракой.

И тут мой организм, преданный собственным мозгом, совершил акт высшего милосердия и трусости. Волна тошноты накрыла меня с головой. Я не успела даже извиниться — только отвернулась, и меня вырвало. Громко, некрасиво, на пол. Хаос, брань, суета. Мой позор был настолько тотальным, настолько физиологичным, что он немедленно перевёл ситуацию из категории «сексуальное домогательство» в категорию «медицинский инцидент». Мне было не до сексуальных игр — меня саму надо было спасать от асфиксии собственной блевотиной. Я вырубилась.

Последствия были, разумеется, предсказуемы. Оля, когда я пришла в себя, сказала с той же смесью жалости и презрения:

— Наташе потом от её парня хорошенько влетело. Думал, ты к ней подкатываешь.

Бедный парень. Он защищал свою территорию от призрака, даже не подозревая, что истинная опасность исходила не от мужской похоти, а от женской, холодной, исследовательской одержимости, которая в тот вечер просто дала сбой в системе.

Я не лишилась ничего ценного. Я потерпела методическое поражение. Мой эксперимент был грубо прерван на стадии неумелого, пьяного саботажа. Я узнала на собственном опыте, что происходит, когда отнюдь не академический интерес к объекту затмевает все правила работы с ним. Ты теряешь не только объект, но и лицо, и контроль, и всё уважение, которое успела заработать.

Одержимость — плохой советчик. Настоящее владение начинается не с хаотичного хватания, а с терпения. Чтобы раздвинуть ноги, нужно сначала завоевать доверие головы. А ещё лучше — сделать так, чтобы она сама их раздвинула, думая, что это её блестящая идея.

Моя ошибка была не в желании, а в нетерпении и пьяной сентиментальности, заставившей меня верить в «сказку и халяву». Сказок не бывает. Бывает только работа. Или её позорный провал, пахнущий пивом и рвотой.

-------



СЦЕНА С ИРОЙ: «ВТОРОЙ СОРТ»


Место действия: квартира Иры, раннее утро после пьяного инцидента. Взгляд со стороны: Алиса приходит в себя на продавленном диване. Голова раскалывается, во рту вкус рвоты и пива. За тонкой стенкой слышен шум воды — Ира моет посуду.

Я села, держась за виски. Воспоминания возвращались обрывками: балкон, Наташины ноги, слёзы на её пальцах, потом — её ледяной взгляд за столом, рука, гладящая ляжку, тошнота... Позор. Полный, абсолютный позор.

Ира вошла с чашкой дымящегося чая. Поставила на тумбочку. Села в кресло напротив. Её лицо было спокойным, даже слишком. Ни упрёка, ни жалости, ни привычной снисходительной улыбки по отношению к  «пьянчужке». Просто... пустота.

Я молчала, ожидая удара. Она имела право. Я опозорила её перед всеми, полезла к её подругам, а потом вырубилась в собственной блевотине.

— Ты чего молчишь? — наконец выдавила я хрипло.

Она пожала плечами, глядя в окно.

— А что говорить?

— Что говорить?! — я не выдержала. — Что я вчера вытворяла! Что ползала на коленях и целовала ноги этой... Наташке! Что ты, чёрт возьми, не устроила мне скандал?!

Ира медленно перевела на меня взгляд. В нём не было злости. Была только бесконечная, выматывающая усталость.

— А смысл? — тихо сказала она. — Ты же не перестанешь на неё смотреть. Я давно знаю.

Я замерла.

— С того самого дня, как Оля её привела. Ты думала, я слепая? — Она усмехнулась, но усмешка вышла кривой. — Ты на неё смотришь так, как никогда на меня не смотрела. Я видела. И вчера... вчера ты просто перестала притворяться. Всё.

В комнате повисла тишина, густая и липкая. Я смотрела на Иру и впервые за всё время видела её по-настоящему. Не «удобную любовницу», не тёплое тело рядом, а человека. С её собственной болью.

— Тогда зачем ты со мной? — спросила я, и голос мой дрогнул. — Зачем терпишь?

Она долго молчала. Встала, подошла к окну. Её силуэт в утреннем свете казался хрупким, почти бесплотным.

— А что мне делать? — спросила она, не оборачиваясь. — Уйти? Чтобы ты с ней осталась? Так она замуж выйдет, Алис. Такие, как Наташка, долго не задерживаются в «экспериментах». Им нужно нормальное. Муж, дети, квартира. А я... я хотя бы есть. Я хотя бы рядом.

Она повернулась. В её глазах стояли слёзы, но голос оставался ровным.

— Пусть так. Пусть я буду вторым сортом. Но одной возвращаться в пустую квартиру... я это уже проходила. Не хочу больше. Ты не представляешь, каково это — когда тебя никто не ждёт. Когда ты приходишь домой и разговариваешь с чашкой, потому что больше не с кем.

Она сделала шаг ко мне. Потом ещё один. Опустилась на диван рядом.

— Ты просто не понимаешь, Алис. Для тебя всё игра, эксперимент, «объект Н». А для меня ты — единственный человек, с которым я не чувствую себя пустым местом, просто мясом. Даже когда ты смотришь сквозь меня на неё. Даже когда ты ласкаешь меня, а думаешь о её бёдрах. Потому что без тебя... без тебя вообще ничего нет.

Я была потрясена. Она взяла мою руку. Её пальцы были холодными.

— Я знаю, что ты меня не любишь. Или любишь,,но не так, как могла бы. Но ты — моя. И я готова делить тебя с кем угодно, лишь бы не терять совсем. Это унизительно? Да. Это больно? Каждый день. Но это лучше, чем одиночество.

Она поднесла мою руку к своим губам. Поцеловала пальцы. Медленно, чувственно, с какой-то отчаянной нежностью.

— Я хочу тебя прямо сейчас, — прошептала она, глядя мне в глаза. — Пофиг, что ты вчера хотела быть  с ней. А потому что ты здесь. Со мной. И я хочу чувствовать тебя. Хотя бы так.

Она потянула меня за руку, заставляя лечь. Её тело прижалось ко мне — тёплое, знакомое, привычное. Её губы нашли мои, и в этом поцелуе не было страсти, к которой я привыкла. Была мольба. Было «возьми меня, пока я ещё есть».

Я отвечала ей, и в какой-то момент перестала понимать, где кончается жалость и начинается ответное желание. Её руки скользили по моему телу с отчаянной жадностью человека, который боится, что это в последний раз. Она целовала мою шею, грудь, живот, спускаясь ниже, и в каждом её движении было «не уходи, не бросай, останься».

Когда её язык коснулся самого сокровенного, я закрыла глаза и позволила себе просто быть. Не исследователем, не аналитиком, не одержимой. Просто телом, которое принимает ласку от другого тела, которое отчаянно в этой ласке нуждается.

Её пальцы, её губы, её тихие всхлипы между поцелуями — всё это сплеталось в один долгий, тягучий акт отчаяния и близости. Я кончила неожиданно резко, вцепившись в её волосы, и она не отстранилась, а продолжала, пока последние судороги не затихли.

Потом она поднялась, вытерла губы тыльной стороной ладони и посмотрела на меня. В её глазах не было триумфа. Только та же усталость.

— Вот видишь, — сказала она тихо. — Я ещё могу тебя удержать. Хотя бы так...

Она ушла в ванную, оставив меня лежать на диване. Я смотрела в потолок и чувствовала, как внутри разрастается что-то новое. Не любовь. Не жалость. Страшное понимание того, что Ира — не просто деталь моей жизни. Она — человек, который сознательно выбрал эту боль, лишь бы не остаться одной. И я была частью этого выбора. Его причиной и его оправданием.

Впервые я подумала: а кто из нас на самом деле «объект исследования»?


ПРОГУЛКИ С ОЛЕЙ ЗАВЕЛИ В ПОДЪЕЗД К НАТАШЕ

Прогулки с Олей были моим тихим, методичным полевым исследованием. Пока с Иркой всё было ясно — мы крутили с ней полноценный роман — Оля представляла куда более интересный кейс. Хрупкий, повреждённый экземпляр, пригодный для осторожной диссекции.

Оля была странным существом — она словно находилась ровно посередине между двумя полюсами, которые меня так занимали. Не высокая и нескладная, как Ира, но и не плотная, по-крестьянски сбитая, как Наташа. Среднего роста, даже чуть ниже, с мягкой, склонной к полноте фигурой, которая делала её по-домашнему уютной. В ней не было наташинской вызывающей сексуальности, но не было и ириной болезненной угловатости. Было что-то среднее, примиряющее, почти материнское — в этих округлых плечах, в тёплых, мягких руках, в манере запахиваться в огромный шарф, будто пытаясь укутать не только себя, но и весь мир.

Лицо у Оли было простое, даже слишком простое для тех, кто привык к ярким типажам. Круглое, с мягкими чертами, с ямочками на щеках, которые появлялись, когда она улыбалась. Волосы русые, всегда слегка растрёпанные, будто она только что встала с постели. Глаза — серо-голубые, очень живые, очень внимательные. В них всегда читалась какая-то тихая грусть, даже когда она смеялась. И одновременно — любопытство. Острое, почти детское любопытство к миру, который её постоянно обижал, но от которого она не могла отвернуться.

Она была симпатичной — не красивой, не привлекательной в пошлом смысле, а именно симпатичной. Той самой «милой девушкой», которую приводят в дом к маме, и мама говорит: «Хорошая, спокойная». Оля и была хорошей. Слишком хорошей для своей жизни. Слишком доверчивой. Слишком готовой прощать. Про таких говорят: "милота". Она была просто приятная девушка.

Она носила бесформенные вязаные кофты, длинные юбки, удобную обувь — ничего вызывающего, ничего лишнего. И при этом в ней чувствовалась какая-то нерастраченная нежность, какая-то огромная способность любить, которая не находила выхода. С Серёгой, её сожителем, она была несчастлива — это читалось в каждом её жесте, в каждом вздохе. Но она не уходила. Терпела. Ждала. Надеялась.

Я поначалу думала, что она просто слабая. Что её мягкость — это отсутствие стержня. Я ошибалось. Олина мягкость была не слабостью, а формой терпения. Она ждала не того, кто спасёт. Она ждала момента, когда сможет спасти себя сама. И, кажется, дождалась.

В ней не было ни грамма наташинской циничной расчетливости. Не было и ириной готовности быть «вторым сортом». Оля хотела настоящего. Простого. Человеческого. И именно это, наверное, пугало меня больше всего — потому что настоящего я не умела. Я умела только наблюдать, анализировать, манипулировать. А она смотрела на меня своими серо-голубыми глазами и ждала. Чего? Не знаю. Может, того самого чуда, в которое она продолжала верить вопреки всему.

Я не просто «гуляла» с ней. Я проводила сеансы наблюдения в естественной, слегка контролируемой среде — мы ходили и говорили под жёлтыми фонарями спальных районов. Ирка работала по сменам, и мы, конечно же, не сообщали ей о наших вечерних прогулках, дабы не возникало подозрений, тем паче — ревности.

Её звонок всегда был сигналом к началу сеанса. Голос в трубке — сдавленный, из того герметичного мира, где она задыхалась от ссор со своим сожителем Серёгой. Именно так она своего мужчину называла за глаза — «сожитель».

— Алло... Ты свободна? — и пауза, густая, как сироп, в которой плавали усталость, беспомощность и та самая надежда, что делает объект податливым.

«С Серёгой опять на нуле». Кодовое слово. Означало, что её защитные барьеры треснуты, самооценка находится в критической фазе, и потребность во внешнем подтверждении собственной ценности достигает пика. Идеальные условия.

Мы встречались у подъездной лавочки. Она выходила, закутанная в шарф даже в слякоть — её попытка укутаться от мира и от себя. И мы начинали наш ритуальный обход. Маршрут не имел значения. Значение имел процесс: она — говорящий субъект, я — воспринимающий объект, зеркало, в котором она так отчаянно нуждалась.

Оля изливала словесный поток: про непонимание, про обиды, про рушащиеся планы. Я кивала. Тактично и ободряюще вставляла к месту: «Он эгоист» или «Ты заслуживаешь большего». Моя роль была чёткой: тихий союзник, нейтральная территория, живое подтверждение того, что не весь мир к ней враждебен. Я строила доверие. Кирпичик за кирпичиком.

Иногда мы покупали пиво. Алкоголь всегда был катализатором, смягчающим границы. В лёгком угаре я позволяла себе микровторжения в её личное пространство. Поцелуй на прощание в щёчку — не только сухими губами, но с кончиком язычка. Совсем чуть-чуть. Придвинуться на лавочке так, чтобы наши бёдра соприкоснулись. Я старалась почаще её касаться, особенно при разговоре, как бы для большей убедительности слов. Обнять за талию чуть ниже, чем принято, и чуть дольше, чем положено подруге. Она не отстранялась сразу. Замирала, её тело на мгновение каменело, а затем — с осторожным, почти неощутимым выдохом — расслаблялось. Она смотрела на меня тогда. Не с укором. С той самой хитрой, уставшей усмешкой, которая говорила: «Я знаю твою игру. И мне это льстит. Но дальше продолжения не будет». В её взгляде читалась грустная благодарность и железная черта.

Мне кажется, что я бывала в её сексуальных фантазиях. Иногда при встрече у неё был такой особый взгляд... И я думаю, что она представляла меня не только как подругу. В её глазах читалось: «Как там у вас, лесбиянок?» Ох уж это женское любопытство! Она тоже играла в свою игру.

Я пробовала и другие, более активные жесты. Как-то раз, слушая очередные излияния на судьбу и Серёгу, я взяла её холодную руку и поднесла к губам. Поцеловала костяшки. Жест был взят из арсенала старомодного кавалера, но намерение было современным и откровенным. Она ахнула — тихо, испуганно — и дёрнула руку, как от огня.

— Не надо, — прошептала она, пряча глаза и руки. — Не надо так.

Но однажды вечером эксперимент вышел из-под контроля. Мы пили не пиво, а какую-то газированную  химическую сладость из розовых баночек. Девять градусов на пустой желудок оказались коктейлем, разъедающим не только печень, но и внутренние табу. В тёмном, пропахшем сыростью подъезде я перешла грань. Мои руки сами нашли её лицо, губы — её губы. Мой язык проник к ней в рот. Это не было нежностью. Это было грубое, пьяное волеизъявление, попытка силового перевода гипотезы в практическую плоскость. Она сопротивлялась — вяло, устало, потом на секунду ответила, раздвинула зубы, и спустя мгновение оттолкнула с силой, о которой я и не подозревала.

— Нет! — её голос прорезал алкогольный туман. — Всё. Хватит. Я не… Я не могу.

Она выпрямилась, поправила шарф. В тусклом свете я увидела её лицо — испуганное, уставшее и бесконечно разочарованное. Не мной, а всей этой ситуацией, необходимостью постоянно отбиваться.

— Прости, — пробормотала я, и в этот момент извинение было искренним. Я испортила образцовый долгосрочный эксперимент минутной слабостью.

— Ладно, — она махнула рукой, уже отворачиваясь. — В следующий раз всё будет как обычно.

Но ничего «как обычно» уже не было. Прогулки продолжились, но теперь между нами висела тяжёлая, прозрачная стена того инцидента. Её движения стали осторожнее, дистанция — незыблемее. Доверие, которое я так выстраивала, дало трещину.

И вот однажды, в особенно тягостной паузе, Оля сама предложила выход:

— Не хочется домой. Зайдём к Наташке? Она вроде дома.

Мой аналитический ум тут же оценил предложение. Смена обстановки. Новый переменный в уравнении — Наташа. Интересно.

Наташа открыла дверь. Увидев нас — Олю с её вечным «после-ссорным» флёром и меня, её тень, — её лицо озарилось мгновенным, ярким, как вспышка магния, интересом.

— О-о-о, — протянула она, и в её глазах зажглись огоньки охотницы, учуявшей добычу. — Гулялки?

Внутрь квартиры она нас не пригласила, и мы остались в подъезде. Наташа была в своём привычном «домашнем» спектакле. И сегодня — о, удача для наблюдения! — она была в оверсайзовой футболке и крошечных чёрных шортах. Ляжки были оголены полностью, до самых ягодиц. О боги! Это чудо! Да ещё она была босиком, в шлёпанцах. Её ноги — от бледных ступней до тех самых упругих, округлых бёдер, о которых я знала только по украдкой брошенным взглядам — были выставлены напоказ в полной мере. Они дышали, жили своей собственной, немой, животной жизнью в полумраке подъезда. Воздух вокруг них казался гуще.

Оля что-то говорила, но её слова теперь были лишь фоновым шумом. Весь мой фокус, всё внимание сконцентрировалось на Наташе. Она слушала, курила, но её взгляд метался между нами, строя свои, совершенно прозрачные выводы. Она была на сто процентов уверена — я видела это по блеску в её глазах, — что я и Оля не просто гуляем. Что я уже давно в постели «утешила» подругу, воспользовавшись её ссорами с бойфрендом. В её взгляде читалось одобрение, азарт и жгучее любопытство к пикантным деталям лесбийских отношений.

И тогда, движимая чисто экспериментальным импульсом — проверить её реакцию, сыграть на её ожиданиях, придать себе в её глазах весомости «победительницы», — я совершила демонстративный жест. Я обняла Олю за плечи. Твёрдо, владея. Оля чуть вздрогнула от неожиданности, но не отстранилась — возможно, ей тоже было выгодно в этот миг выглядеть не жертвой, а объектом чьего-то внимания. Она даже чуть прижалась, но её тело было напряжённым, как сжатая пружина.

А мои глаза… Мои глаза, предав мнимую пассию, соскользнули вниз, к Наташиным ногам. Я смотрела на них открыто, жадно, как будто это объятие было лишь социально дозволенным предлогом для разглядывания истинного объекта желания.

Наташа поймала мой взгляд. И не отвела. Она лишь чуть приподняла бровь, и в уголке её рта сыграла та самая, понимающая, немного циничная усмешка. Она всё видела. Видела фарс с объятиями и видела, куда на самом деле устремлена моя тоска.

Но я заметила и другое. Взгляд Оли. Она, всё ещё прижатая ко мне, посмотрела не на Наташу, а на меня. На моё лицо. И в её глазах не было ни удивления, ни гнева. Только та самая, знакомая, насмешливая и до боли уставшая улыбка. Улыбка, которая говорила: «Ну конечно. Я так и знала. Ты и здесь, рядом со мной, продолжаешь охотиться на неё».

Она ничего не сказала. Просто через некоторое время аккуратно, без рывка, высвободилась из-под моей руки, будто сбрасывая ненужный, ставший неудобным груз.

— Ладно, мне пора, — сказала она, глядя куда-то мимо нас. — Завтра рано вставать, я и забыла.

Я осталась стоять в подъезде, разрываемая между двумя полюсами эксперимента: уходящей Олей, которая уносила с собой остатки моего иллюзорного контроля и карточный домик нашего «доверия», и остающейся Наташей, которая поблёскивала в полутьме глазами, как диковинный, ядовитый и невероятно манящий плод. Плод, до которого я, при всей своей изощрённой тактике, возможно, так никогда и не решусь дотронуться, предпочитая безопасность вожделеющего взгляда риску настоящего прикосновения.

---

РАССКАЗ НАТАШИ ПРО ИЗНАСИЛОВАНИЕ

В подъезде воцарилась неловкая тишина после ухода Оли, но Наташа, казалось, её не замечала. Она закурила новую сигарету, её движения были резкими, почти злыми. И тут она всех (то есть меня) поразила откровением, выпалив его с той самой показной бравадой, за которой всегда пряталась рана.

Она прикурила, затянулась, и её взгляд стал стеклянно-отстранённым, как будто она смотрела не на меня, а на экран, где прокручивалось старое, грязное кино.

— А вот, короче, был случай, — начала она, выпуская струйку дыма в затхлый воздух подъезда. — Глупость, конечно, мать моя женщина... Под утро, одна, пьяная в дупель, такая-растакая я домой попёрлась, дура. После гулянки.

Она сделала паузу, давая мне оценить степень её «дурости». Это была классическая преамбула жертвы, готовящей аудиторию к самооправданию.

— А гулянка-то была скандальная, — продолжила она, и в голосе зазвенела старая, невыплаканная обида. — Мой козёл тогдашний, — она язвительно усмехнулась, — устроил мне... Увязли его глазёнки наглые в буферах одной дамочки. Прямо при мне, сука, так и прилип к ним взглядом, будто никогда сисек не видел.

Её рука небрежно махнула у своей груди.

— А у меня тут, ясное дело, не буфера, а так, дистрофичные мандаринки. Ну, я ему сцену, конечно, устроила. Он в ответ хлопнул дверью и уехал. А я, дура, от обиды да от гордости осталась. Все спать разбрелись, а я  допила то, что на столе было, кроме водки,  и попёрлась домой через парк. Сама напросилась, короче.

Она замолчала, снова затянулась. Пауза повисла тягучей и неловкой. Я наблюдала за ней, отмечая, как её бравурный тон начинает давать трещины, обнажая монотонность настоящей боли. Ещё я силилась понять, с чего это она мне рассказывает всё это. Мне было безумно интересно... После почти театральной паузы Наташа продолжила.

— Ну и, ясный перец, на аллейке ко мне пристроился один тип. Незнакомый. Тень. Сначала я думала — проводит, вежливый такой. Ан нет. Возле кустов сирени — хвать меня внезапно за руку, и в темноту.

Она говорила теперь ровно, почти механически, но в каждом слове чувствовалась застарелая, окаменевшая гадливость к себе той, к той ситуации, ко всему миру.

— Я как запротестую — он мне, падла, ладонью рот зажал. Силы-то, чтобы вырваться, уже не было — всё в тот скандал с сисечными буферами ушло.

В её повествовании не было истерики. Была леденящая констатация фактов, как в полицейском протоколе.

— Юбка у меня и так была короткая, — продолжила она, глядя куда-то поверх моей головы, — а он её, этот урод, к шее почти задрал. Трусики порвал — слышу, тюль хрустнул. И вывалял в земле, в прошлогодней листве. Я как мешок бесполезный. Пьяная, пересохшая, злая на весь белый свет... А он своё дело делает. Толкается там, как в пустыне. У меня в письке сухо, больно, противно. Песок, понимаешь? Совсем песок. Ни капли... ничего.

Она резко потушила окурок о бетонный пол, будто давя что-то мерзкое, насекомое. И тогда её голос, до этого монотонный, внезапно стал чётким, ядовитым, наполненным самой чистой, неразбавленной ненавистью.

— И самое поганое, — выдохнула она, — он мне во всё это дело ещё и вопросы задаёт. Уткнулся мордой в плечо и сипит: «Что ты чувствуешь?» Я тебя умоляю! Какие, на хер, чувства? А там у меня сухо, как в пустыне Сахара. Больно, как никогда! Я ему так и выпалила, сквозь его лапу: «Да ничего хорошего! Нашёл что спрашивать, засранец!»

Наташа откинулась на спинку стула, который она притащила из квартиры, и фыркнула коротким, сухим смешком, в котором не было ни капли веселья — только пепел и горечь.

— Вот такие, сюси-пуси-пассатижи, пикантные приключения бывают, когда с горя перебрала и решила, что ты всем и всё должна доказать. Больше никогда одна из ночных гостей домой не шла. Пёрлась на такси, хоть последние деньги отдавай.

Она закончила. История висела в воздухе тяжёлым, некрасивым комом. Это не была просьба о жалости. Это был акт странного самоуничижительного бравадства, выставление напоказ самой грязной и уязвимой части себя, возможно, в надежде, что это сделает её в чьих-то глазах сильнее. Или настоящей. Может, она рассказала это, чтобы разрядить напряжение после ухода Оли. А может — как предостережение или как ещё одну грань того образа «тёртого калача», который она так старательно культивировала.

Я смотрела на неё. На её сжатые губы, на тень в глазах, которую не мог скрыть даже циничный прищур. В этот момент она не была объектом моего вожделения или научного интереса. Она была просто женщиной, вывалянной в грязи — и физически, и метафорически. И эта грязь, казалось, навсегда въелась в её кожу, стала частью её защитного панциря, её похабных шуток и её недоверия к миру.

Вместо ответа я просто протянула ей пачку сигарет. Слов не было. Любое слово — «жутко», «прости», «какой ужас» — звучало бы фальшиво и пошло. Молчание было единственно возможной реакцией. Она взяла сигарету, кивнула, и мы закурили снова, глядя в разные углы подъезда, объединённые неловкостью, дымом и этой тяжёлой, неприкаянной историей, которая теперь висела между нами, как призрак.



ПРОДОЛЖЕНИЕ РАЗГОВОРА В ПОДЪЕЗДЕ ПОСЛЕ УХОДА ОЛИ И РАССКАЗА ПРО ИЗНАСИЛОВАНИЕ

Мы курили, и тишина после её тяжёлого рассказа была не пустой, а густой, насыщенной. Наташа затушила окурок и сразу же, будто перескакивая на соседнюю колею той же мрачной дороги, начала новую историю. Голос её стал другим — не монотонным, а скорее... повествовательным, с оттенком горькой бравады человека, который прошёл школу, о которой другие знают только из криминальных сериалов. Она вся подобралась, этот вечный «хитрый прищур» сменился чем-то другим — почти холодной сосредоточенностью.

— А на зоне, короче, я тоже отметилась, — сказала она, выдыхая остатки дыма. — Сперва была на малолетке, в семнадцать. А через полгода восемнадцать стукнуло — и перевели, мать моя женщина, во взрослую зону. В общей сложности год чалилась.
И с горькой улыбкой запела хит от группы "Воровайки":
Эй, мусорок, не шей мне срок,
Машинка Зингера иголочку сломала!

Она посмотрела на меня, оценивая, спрошу ли я «за что». Я не спросила. В её тоне уже звучал ответ: «Неважно. Было». Для моего исследования важнее была не причина, а среда и её адаптация в ней.

— Ну и, ясный перец, на малолетке этим некоторые баловались, — она махнула рукой, — но там детский сад, суета. А вот во взрослой... Там уже всё по-взрослому, с расстановкой.

Она сделала паузу, давая мне представить. «Взрослая» в её устах звучало как «настоящая», «серьёзная».

— Я тогда ещё молоденькая была, — продолжила она, и в её глазах мелькнуло что-то вроде усталой гордости. — Свеженькая, хорошенькая. Острым носиком своим вертела, туда-сюда. И для кобёлов — ну, это такие, которые на женщин падки, лесбиянки зоновские — я была как конфетка. Сразу три опытных зечки носом повели. Особенно одна — Нина. Сорока лет, у неё уже третья ходка была. И должность — старшая по отряду. То есть, по сути, главная по бараку. У неё, — Наташа снова сделала тот характерный жест рукой у груди, — уже две «ковырялки» в семье было. Ну, это такие... жёны, что ли. И она меня в свой гарем захотела.

— Ну и как? — спросила я, и мой голос прозвучал ровно, с профессиональным интересом этнографа, записывающего обычаи племени.

— Да так, — Наташа фыркнула. — Сперва-наперво, естественно, я плевала на все эти дела ковыряльные. Не хотела я в такую семью. Не хотела этих... лесбийских отношений. Мерзко как-то, противно было. Но если подумать серьёзно, взвесить все за и против... — она откинулась на спинку стула, и взгляд её сощуренных глаз стал расчётливым, холодным, как у бухгалтера, подсчитывающего убытки и прибыль. — Это был оптимальный вариант. Быть под авторитетной бабой, которая ладит и с начальством, и с зечками. Защита, может, и паёк получше, решит  проблем с бытовухой, защитит если кто обидит без причины... Она даже за мной красиво ухаживала, хотя это на бабьих зонах особо не принято. Не как мужик какой-то, а... заботливо, как-то даже с уважением. Гостинцы из передачек делила, чаем с печеньем угощала в своём закутке. В общем, не давила, а соблазняла обстановкой.

Я слушала, затаив дыхание. Это было гениально. Тюремная версия моих собственных манипулятивных прогулок с Олей, но доведённая до абсолютной, циничной ясности. Здесь не было места полутонам.

— В итоге через пару месяцев я ей отдалась, — Наташа выдохнула эту фразу просто, как констатацию делового соглашения.

— Ну, ёксель-моксель, делать нечего, — добавила она с кривой усмешкой. Всё было в её кабинете. Да, у старшей по отряду был свой кабинет, и там не она сама, а дневальная убиралась. Да шучу я, не кабинет, а несколько квадратных метров за занавеской. Чисто, пахло чаем и дешёвым табаком. Не как в общем бараке — щелочью и тоской. Она не бросалась на меня. Сказала: «Расслабься, Наташ. Всё нормально». Руки у неё были большие, трудовые, но движения — медленные, чёткие. Как будто разминала тесто. Сперва просто по плечам погладила, по спине. Потом губами коснулась шеи — сухими, шершавыми. Я вся в комок сжалась, глаза закрыла. Думала только об одном: скорей бы это кончилось. Она раздевала меня без спешки, как ребёнка. Её пальцы, когда дотронулись до груди, были тёплыми. Не противными. Просто... тёплыми. Потом её губы, её язык... Она знала, что делала. Это не было похоже на мужиков — те тычутся, как слепые щенки. Она искала, находила, заставляла моё тело дёргаться и стонать, даже когда голова кричала «нет». Самое странное было потом. Когда всё закончилось, она не стала меня обнимать, не заявляла права. Просто потрепала по щеке, сунула в руку плитку шоколада и сказала: «Молодец. Иди спать». И всё. Как будто выполнила работу. Мне даже... легко стало. Решение принято, долг отдан. Теперь я под защитой.

— Но жить с ней не стала, — Наташа вернулась в настоящее, к нашей сигарете в подъезде. — Мне не так уж много оставалось сидеть. К тому же... такие отношения мне не нравились. Даже ради баловства. Она, слава богу, не обиделась. Мстить не стала. Поняла, видно. Потом ещё ей два раза давала — когда совсем тоска накрывала или когда нарывалась на проблемы с другими. Как откуп, что ли. Короче, сделку закрыли.

Она замолчала. В её рассказе не было ни стыда, ни травмы. Была холодная, почти восхитительная в своей безжалостности прагматика выживания. Она продала доступ к своему телу не за страсть, а за безопасность и шоколад. И провела сделку без лишних эмоций, чётко осознавая цену и получаемые блага.

Я смотрела на неё, и мой внутренний аналитик ликовал. Объект «Н» только что предоставил бесценные данные. Она была естественной, инстинктивной манипуляторшей, действующей в рамках жёсткой системы. Её отказ от «семьи» был не моральным выбором, а тактическим — она не хотела постоянных обязательств. Её «давание» — акт расчётливой торговли. В этом не было ни капли того сложного, рефлексирующего вожделения, которое мучило меня. Её сексуальность была инструментом, тупым и эффективным, как лом.

И в этот момент я почувствовала не превосходство, а странное унижение. Мои изощрённые психологические игры, моё «исследование» вдруг показались детскими, нелепыми интеллектуальными вывертами рядом с этой грубой, прямой силой жизни, с этой способностью торговать собой без саморазрушения. Она прошла через адскую систему и вышла из неё не сломленной жертвой, а тёртым калачом — существом, научившимся извлекать пользу даже из самого унизительного опыта.

Я протянула ей ещё одну сигарету. Наш ритуал.

— Стратегически грамотно, — наконец сказала я, и мои слова прозвучали как высшая похвала в нашем новом, только что установленном языке. Я оценила не её, а тактику.

Она взяла сигарету, прикурила от моей, и в её глазах мелькнуло что-то вроде уважения. Она поняла, что я не осуждаю и не жалею. Я — поняла. И в этом взаимном, безмолвном признании двух циников, двух манипуляторов разного калибра, родилась новая, опасная форма близости. Я перестала быть просто наблюдателем. Я стала соучастником, принявшим её правила игры. Теперь наш эксперимент вышел на новый уровень.

---

Наконец, отогнав дым последней сигареты, Наташа кивнула в сторону двери:

— Ну, чего тут торчать, как два бомжа. Заходи, что ли. Мамаша опять высунется — подумает, я тебе в подъезде закладки передаю. Тили-тили-трали-вали, блин.

Её тон был прежним, грубовато-шутливым, но в нём прозвучала неожиданная нота решения. Мать действительно вскоре  выглянула из квартиры, бросив оценивающий взгляд:

— Наташка, ты хоть чаем девчонку напои! Хватит вонять дымом на лестничной клетке!

Наташа закатила глаза — этот жест был таким родным, таким её — и толкнула дверь плечом, пропуская меня внутрь.

Комната Наташи была такой, какой я и представляла: маленькая, заставленная громоздкой, вероятно ещё советской, мебелью, но с кричащими деталями — плакатом какой-то поп-певицы на двери, грудой плюшевых мишек на подушке и тяжёлым, сладким запахом дешёвых духов, смешанным с запахом старого дома. Она суетливо расчистила место на диване, сгребя в охапку разбросанную одежду. Движения её были порывистыми, нервными — экзальтированность никуда не делась, просто сменила тональность.

— Садись. Чаю?
— Давай, — кивнула я, чувствуя, как напрягается воздух. Эта обстановка, этот быт, её домашние тапочки — всё это делало её рассказ в подъезде каким-то нереальным, словно приснившимся.

Она принесла поднос с двумя толстыми кружками ароматного чая, пачкой «Юбилейного» печенья и вазочкой с засахаренными конфетами-подушечками. Мы пили молча. Потом она поставила кружку с глухим стуком и, не глядя на меня, сказала с видимым усилием, будто выдавливая слова:

— Я тебе там, в подъезде… не всё рассказала. О зоне рассказала, но про тюрьму, что было до этого, — нет. Короче, есть ещё кое-что.

Я замерла, не отрывая от неё взгляда. «Объект «Н» готовится к новой откровенности», — пронеслось в голове.

— Там у меня… опыт был. Лесбийский. На хате, то есть в камере. До  Нины была  другая история.

Она открыла форточку и закурила прямо в комнате, игнорируя возможный гнев матери.

— Была у нас там одна… бабёнка. Лариска. Молодая ещё. Спалилась на воровстве. У своих. Это называется крысятничество, и это, считай, чутьне  самый тяжкий грех — украсть у своих. Её с тех пор так и звали — Крыса-Лариса.

Наташа говорила теперь не монотонно, а с каким-то странным, живым отвращением и любопытством одновременно.

— Ну, когда уличили… немного потаскали за волосы, надавали по щекам. Но это не главное было. Главное наказание — эта крыса Лариса… — она сделала глубокую затяжку, — …всем на хате отлизала. Каждой. По очереди. Под смехи и одобрительные крики.

Она посмотрела на меня, ища в моих глазах реакцию — шок, осуждение. Я не моргнула. Мой взгляд оставался нейтральным, принимающим. Это, кажется, придало ей решимости.

— И мне тоже. И... это понравилось. Я кончила под эти самые смешки и улюлюканья. Было, конечно, стыдновато. При всех это делать. Но… — она пожала плечами, и в этом жесте была вся её философия, — тело своё не обманешь. Оно что почувствовало, то и почувствовало. Святая простота, а не тело — орёт, когда хорошо.

Мир в её комнате сузился до точки. Её слов. Моих мыслей. Она только что призналась не просто в опыте. Она призналась в наслаждении, извлечённом из унижения. Это был новый уровень откровенности, новый слой её «тёртости».

— Потом она, эта Лариса, — продолжила Наташа, — иногда лизала уже старшей по хате и её подруге, правой руке. Им-то, понятное дело, по статусу положено. Они её и сахарком за куннилингус угощали, и из передачек кое-что перепадало.

В её голосе промелькнула… зависть? Нет, скорее, деловитое сожаление об упущенной выгоде.

— Я тоже хотела. Но не решилась предложить. Ведь, — её голос вдруг стал тише, почти задумчивым, — ни до этого, ни после… мне ни один парень этого не делал. Ни один. Хрен редьки не слаще, а всё равно обидно.

Это признание прозвучало тише, но громче всего предыдущего. В нём была горечь, которой не было даже в истории об изнасиловании.

— А вообще, у зечек, — она снова вернулась к браваде, будто спохватившись, что показала уязвимость, — нет таких уж жестоких порядков, как у мужиков. Тут, у баб, обычно не насилуют и не избивают до полусмерти. Ну, подрались — и ладно. Так немного потаскали дуру за волосы. И ведь не петухом сделали, что на всю жизнь значит на зоне клеймо опущенного. — Она горько фыркнула. — Мы ж и так все, по природе своей, курицы! Что с нас взять-то?

Она рассмеялась своему чёрному каламбуру, но смех быстро оборвался. В комнате повисла пауза, густая, как сироп. Её откровения лежали между нами — грязные, шокирующие, откровенные до беспощадности. Она посмотрела на меня, и в её взгляде теперь не было вызова. Был вопрос. И усталость.

Я медленно допила чай. Мозг аналитика уже раскладывал новую информацию по полочкам: объект демонстрирует сложную амбивалентность — отвращение к источнику удовольствия и принятие этого удовольствия; отсутствие положительного гетеросексуального опыта в конкретной практике; чёткое понимание иерархии и «цен» в закрытой системе.

Но человек во мне смотрел на уставшую девушку в видавшей виды оверсайзовой футболке, которая только что вывернула наизнанку ещё один кусок своей израненной души.

---

Тишина в комнате была густой, тёплой, почти осязаемой. Это было не отсутствие звука, а его противоположность — полное понимание, которое в словах не нуждалось. Я видела, как напряжение спадает с её плеч, как её взгляд, всегда бдительный и немного насмешливый, становится просто усталым, человеческим.

Именно в этот момент, когда связь между нами стала хрупкой и настоящей, я поняла: отступать нельзя. Надо идти вперёд. Но не грубо, не как в той пьяной истории. Точно. Используя само это доверие как трамплин.

Я не стала нарушать тишину резко. Я позволила ей продлиться ещё на несколько ударов сердца. Потом медленно, почти лениво, повернула к ней голову. На моём лице играла та самая лёгкая, понимающая улыбка, с которой я слушала её.

— А если я тебе отлижу? — спросила я голосом, в котором не было ни вызова, ни похоти. Только лёгкое, почти детское любопытство. — Тоже сахарок получу?

Она замерла. Её глаза, только что расслабленные, снова сузились и стали острыми, сканирующими. Она искала подвох, насмешку, ложь. Не нашла.

— Или… — я сделала крошечную, едва уловимую паузу, — ты меня, наоборот, угостишь?

Вопрос повис в воздухе. Это был не вопрос. Это была заявка. Игровая, обёрнутая в шутку, но абсолютно чёткая. Я предлагала не секс. Я предлагала сделку. Но сделку нового типа — не тюремную, где власть и паёк, а нашу. Основанную на взаимном знании самых тёмных уголков друг друга. На том, что мы обе знаем цену телу и удовольствию, и знаем, что они не имеют ничего общего с «любовью».

В её глазах мелькнула целая буря. Удивление. Испуг. Азарт. И — да, признание. Она прочитала моё предложение. Она увидела в нём не похоть, а… уважение. Я говорила с ней на её языке. Я предлагала ей быть не объектом, а партнёром в этой странной игре.

Она не ответила сразу. Поднялась, прошлась до окна, снова закурила. Её спина была напряжена. Я не торопила её. Я наблюдала. Это был самый важный момент эксперимента — момент, когда субъект принимает решение о сотрудничестве.

Наконец она обернулась. Дым струйкой выходил у неё изо рта.

— Сахарок — это дешёвка, — сказала она, и её голос был низким, хрипловатым от сигарет. — На сахарке далеко не уедешь.
— А на чём уезжают? — спросила я, играя в её игру.

Она прищурилась. Этот хитрый прищур вернулся, но теперь в нём не было защиты — только интерес.

— На договоре. Чтобы всё было чётко. Без этих… — она махнула рукой, — …телячьих нежностей. Без поцелуйчиков, без «любви». Я лягу с раздвинутыми ногами, а ты просто мне отлижешь.  И никто никому ничего не должен. Ни до, ни после. Короче, без сюси-пуси.

Она оставляла себе контроль. Это было идеально.

— Договор, — кивнула я, как будто мы обсуждали аренду аппаратуры для группы. — Без нежностей. Только факты.
— Только факты, — она повторила, и в уголке её рта дрогнуло что-то вроде улыбки. Не весёлой. Решительной. — Ты… странная, Алиска. Сперва как столб ледяной, а теперь…
— А теперь предлагаю взаимовыгодное сотрудничество, — закончила я за неё, поднимаясь с дивана. — Подумай. Я не тороплю.

Я сделала шаг к двери, давая ей пространство. Мой уход сейчас был тактическим ходом — доказательством, что в моём предложении нет отчаяния, есть только холодный расчёт, который она способна оценить.

Её голос остановил меня у порога.

— А родители на дачу уезжают…  Завтра уезжают. Так что приходи, если не передумаешь. Железобетонно.

Я обернулась. Она не смотрела на меня. Смотрела в окно, но я видела её отражение — сжатые губы, решительный взгляд. Это был не ответ «да». Это было приглашение к переговорам на нейтральной территории.

— Завтра, — просто сказала я. — Всё будет чётко.

И вышла, не прощаясь. Дверь закрылась за мной с тихим щелчком. Я стояла в тёмном подъезде, и по моей спине пробежала холодная, восторженная дрожь. Не от желания. От триумфа. Объект «Н» не просто вышел на контакт. Он принял правила и обозначил свои. Эксперимент вступил в решающую, практическую фазу.

Доверие, родившееся в тишине, было не концом игры. Оно было её самым опасным и самым увлекательным началом. Теперь мы обе знали правила. И мы обе были готовы их соблюдать — до последней запятой в нашем безмолвном, циничном и совершенном договоре.


ПЕРВЫЙ КУННИЛИНГУС НАТАШЕ

Суббота была сухая, солнечная, идеально стерильная для начала операции. Я пришла не с пустыми руками — это нарушало бы симметрию нашего молчаливого договора. Букет не алых роз, а белых хризантем — холодных, чистых. Коробка изысканного шоколада с ликером, где каждый пралине был завершённой геометрической формой. И главное — бутылка польского вишнёвого ликёра, тёмно-рубиновая, как запечатанная жидкость. Она как-то обмолвилась вскользь, что он ей нравится и я запомнила. Память — ключевой инструмент исследователя.

Дверь открылась мгновенно, будто она стояла за ней и ждала. Наташа — подвижная, как ртуть, с острым носиком и вечным хитрым прищуром. Сегодня этот прищур сменился чем-то другим. Увидев меня с этим странным, почти ритуальным набором, она замерла.

— Вау! — вырвалось у неё, и это было не её обычное «йоу!» или «короче». Это был детский, искренний звук из того времени, когда она ещё не научилась всё оценивать в рублях и потенциальной выгоде. Её глаза, всегда со смешинкой, расширились и засияли чистым, немыслимым для неё восторгом.

— Мать моя женщина! Да за мной даже парни так не ухаживали! Такие прелести. Спасибо, Алисонька, за милоту такую! — пробормотала она, принимая подношения, и в её голосе прозвучала та самая трещина, которую я надеялась обнаружить — щель в броне цинизма, ведущая к чему-то простому и голодному. Наташа была растрогана. "Йес!" - сказала я про себя с характерным жестом. За твою столь вожделенную дырку, за раздвинутые красивые ножки, сучка - не жалко.

Она прижала цветы к груди, и на мгновение в ней не осталось ничего от той «оторвы», у котораой «в пьяном виде бешенство матки начинается». Только женщина, которую редко баловали просто так.

— Мать моя женщина, — выдохнула она, рассматривая ликёр. — Это ж надо... Откуда ты знала?

— Ты говорила как-то, — пожала я плечами. — Вскользь. Я запомнила.

Она покачала головой, и в этом жесте было что-то почти благоговейное. Для человека, чья жизнь — сплошные «сюси-пуси-пассатижи» и «яйца в одну сторону», такое внимание оказалось непривычным.

Этот момент, эта её незащищённая радость, была важнее любого физического контакта. Первая гипотеза подтвердилась: за аффектацией «тёртого калача» скрывается дефицит настоящего, безусловного внимания.

В комнате пахло ликёром, шоколадом и её духами. Она суетливо расчистила место на диване, сгребла в охапку какую-то одежду, бросила: «Ща, секунду». Потом обернулась, и в её взгляде мелькнуло что-то новое — не кокетство, а скорее... решимость.

— Ну, — сказала она, и голос её чуть дрогнул, — давай, что ли. Короче, я готова. Ведь сразу приступим? Без сюси-пуси всяких? Ты ведь так хотела... Трухеля то снять, или сама хочешь?

Я не ответила, да и она сама поняла.

Она легла на диван, застеленный стареньким, но чистым покрывалом. Движение было нарочито небрежным, но в нём читалась театральность. Та самая экзальтированность, которая делала её манеры дерзковатыми и угловатыми. Она раздвинула ноги. Не только как приглашение, но и как демонстрация товара. Как выкладка главного аргумента на стол переговоров.

Ноги! Их красота вблизи была почти невыносимой. Совершенная линия от паха до колена, плавный переход икры в стройную лодыжку. Эти ноги, ради которых она готова была мёрзнуть в мини-юбках и спорить с Олей: «Красота жертв требует!». Кожа, которую я так долго изучала визуально, оказалась на ощупь именно такой — тёплой, плотной, бархатистой, с едва уловимым пухом, светившимся на солнце. Её тело лежало прекрасное и абсолютно отстранённое, как экспонат под стеклом, ожидающий тактильного изучения.

"Ну давай мать, приступай!" - выдала она своеобразное напутствие. Я приступила к своей сладкой работе.

Мои прикосновения были лишены страстной спешки. Я действовала как картограф, впервые ступающий на terra incognita. Сначала ладонями, плавно, от коленей к внутренней поверхности бёдер, заставляя мускулы подрагивать. Она замерла, дыхание её стало ровным и глубоким, будто она концентрировалась на внутренних процессах. Ни одного «короче», ни одной попытки пошутить — только тишина и редкие, сдавленные вздохи.

Потом губы. Я целовала кожу у края её белья, ощущая под ней твёрдый гребень тазовой кости, вдыхая чистый, чуть солоноватый запах её тела, лишённый химической отдушки. Её рука, лежавшая вдоль тела, дрогнула, но она не отстранилась.

Когда я, наконец отодвинула край беленьких  трусиков и впервые увидела её самую сокровенную плоть вблизи, то замерла на мгновение. Она была прекрасна в своей простоте и совершенстве. Не та аккуратная, почти стерильная картинка, что рисует воображение, а живая, дышащая, удивительно гармоничная. Тёмно-розовые, почти шоколадные складки были полными, сочными, чуть припухшими от возбуждения. Они напоминали какой-то диковинный морской цветок, раскрывшийся навстречу приливу. Влага уже проступала — прозрачная, скользкая, обещающая лёгкость и глубину. Клитор выглядывал из-под складочек смело, уверенно, требуя внимания. В этом не было ничего искусственного, ничего показного. Только чистая, первозданная природа, отзывающаяся на присутствие.

Ну хватит любоваться! Я наконец коснулась языком её самой сокровенной плоти, мир сузился до микроскопической вселенной. Она была непохожа на других. Не сжатая и робкая, а… открытая. Влажная, тёплая, со сложной, живой архитектурой складок, которые отзывались на каждое движение по-разному. Я изучала этот ритм, синхронизируясь с ним. Сначала широкими, медленными кругами, потом более точными, сфокусированными. Реакции её тела были красноречивее любых стонов. Напряжение в бёдрах, мелкая дрожь в животе, внезапное, судорожное сжатие пальцев в моих волосах — не для управления, а для опоры.

Где-то на краю сознания я ждала, что она ляпнет что-нибудь в своём духе — «Ёксель-моксель!» или «Вообще жесть!». Но она молчала, не было этой словесной шелухи. Только Наташа дышала всё чаще, всё глубже, и в этом дыхании не было места словам-паразитам.

Её оргазм не был взрывом. Это было извержение. Медленное, глубокое, идущее из самых недр. Он начался не с крика, а с низкого, сдавленного стона, как будто рвущегося из очень старой, очень глубокой раны. Всё её тело не выгнулось, а как будто прогнулось, растворилось, отдавшись волне, которая шла изнутри наружу долгими, мощными пульсациями. Она не кричала. Она плакала. Беззвучно, с закрытыми глазами, и слёзы текли по её вискам в подушку, смывая с лица всё — и цинизм, и браваду, и тюремную закалку, и все её «яйца в одну сторону». На несколько мгновений передо мной лежала не Наташа — «тёртый калач», прошедший огонь и воду, — а просто девушка, познавшая что-то забытое, что-то, чего у неё никогда не было: удовольствие, лишённое расчёта, боли или унижения. Чистое, подаренное, принятое.

Именно в этот миг полной её капитуляции перед чувством, а не передо мной, меня охватил мой собственный, странный импульс. Я отстранилась от эпицентра и направилась к источнику моего особого вожделения  — к её ногам.

Мой триумф был не в обладании. Он был в доступе. Я прикоснулась губами к тому месту, где бедро переходит в округлость ягодицы, и медленно, благоговейно стала спускаться вниз. Я целовала каждый миллиметр этой кожи, которая сводила меня с ума месяцами. Я поклонялась икре, этой идеальной кривой силы и нежности. Я нашла ямочку под коленом и задержалась там, чувствуя, как под губами бьётся жилка. Я спустилась к лодыжке, хрупкой и удивительно изящной, и, наконец, коснулась губами её ступни.

Она вздрогнула от неожиданности — это было за пределами нашего «договора». Но не отстранилась. Её ступня была тёплой, чуть влажной, живой. Я целовала подъём, где кожа особенно нежна. Потом взяла в ладони её стопу, начала целовать и облизывать каждый палец, один за другим.

— Ты чего? — выдохнула она вдруг, и в её голосе не было привычной бравады, только растерянность. — Сюси-пуси-пассатижи какие-то...

Я подняла голову и встретила её взгляд — мокрый, счастливый, совершенно беззащитный.

— Тише, — сказала я. — Это просто ноги. Твои ноги. Самые красивые на свете.

Она фыркнула — той самой привычной усмешкой «ну ты даёшь, мать». Но глаз не отвела. И не засмеялась. Только выдохнула:

— Чокнутая ты, Алиска. Я тебя умоляю...

Но в этом «я тебя умоляю» не было иронии. Было что-то другое. Принятие. Удивление. И — начало чего-то, чему она ещё не могла дать имя.

Это был не фетишизм в обычном смысле. Это был ритуал завершения. Я ставила печать на каждую часть того, что так долго было лишь образом. Это было не менее важно, чем всё предыдущее. Потому что в этих поцелуях не было её отдачи, не было её оргазма. Было только моё поклонение. Мой частный, личный триумф, не включённый в протокол.

Такие необычные чувства овладели мной. Это не была страсть. Это была… полнота. Глубокое, тихое, почти печальное удовлетворение учёного, который не только доказал гипотезу, но и обнаружил нечто большее, чем искал — не просто реакцию объекта, а его преображение. И своё собственное. Я чувствовала себя счастливой не от обладания, а от понимания. Я разгадала её код. И позволила ей на мгновение забыть, что она — зашифрованное сообщение.

Она лежала, не двигаясь, с закрытыми глазами, и слёзы постепенно высыхали на её щеках. Я поднялась, отошла к столу, налила два бокала ликёра. Рубиновая жидкость лилась в тишине. Я протянула один ей.

Она медленно открыла глаза. В них не было стыда, не было бравады. Была только усталость и какое-то новое, незнакомое спокойствие. Она взяла бокал, отпила глоток и вдруг усмехнулась — но мягко, совсем не так, как обычно.

— Ну, — сказала она, — «не имей сто рублей, а имей сто друзей». А у меня, выходит, ты. И ликёр. Неплохая сделка, мать моя женщина.

Мы выпили молча. Сахар был сладок на губах.

Договор был исполнен. Первый сеанс исследований завершён. Данные получены, проанализированы, и они показали нечто, выходящее за рамки первоначального проекта.


ВТОРАЯ ВСТРЕЧА: РАСШИРЕНИЕ ПРОТОКОЛА

Она открыла дверь молча. Просто посторонилась, пропуская меня в прихожую. Родительская квартира снова была в нашем распоряжении — дачный сезон продолжался, и это стало нашей временной территорией для встреч. На Наташе была та же короткая футболка, в которой она выходила курить в подъезд, но под ней не было лифчика. Был ли в этом какой-то знак? Я задумалась... На ней были домашние шорты, открывающие ноги — эти ноги, при виде которых у меня до сих пор перехватывало дыхание. Она переминалась с ноги на ногу с той самой подвижностью ртути, которая делала её угловатые манеры почти грациозными.

— Проходи, — коротко бросила она и скрылась в своей комнате.

Ни цветов сегодня, ни ликёра. Мы обе знали, зачем я здесь. Протокол первой встречи был успешно выполнен, и сейчас начинался второй сеанс. Никаких прелюдий, никаких «как дела?». Это был чистый эксперимент, лишённый социальной шелухи.

Я после душа вошла в её комнату. Она уже лежала на диване в той же позе, что и в прошлый раз — отстранённой, почти медицинской. Ноги раздвинуты, взгляд в потолок. Идеальная модель объекта исследования, готового к процедуре. Но сегодня в её лице не было той нарочитой небрежности. Было что-то другое — тихое, почти испуганное.

Я опустилась перед диваном на колени. Мои ладони легли на её бёдра, ощущая знакомое тепло. Тело её было расслаблено, доверчиво, но я чувствовала в этом доверии что-то новое — не просто согласие, а ожидание. Не требовательное, а тихое, почти робкое.

Первое прикосновение языком между ног вызвало у неё тот же глубокий, сдавленный вздох. Она была влажной, готовой, открытой — как в прошлый раз. Но что-то изменилось. Её дыхание, которое в первый раз было ровным, почти контролируемым, теперь сбивалось быстрее. Её пальцы, лежавшие вдоль тела, слегка подрагивали. Она не издавала ни звука, ни привычного «мать моя женщина», ни даже шёпота. Только тишина и этот неровный ритм дыхания.

Я работала с той же методичностью, что и в первый раз. Широкие круги, сфокусированные касания, ритмичное погружение. Её тело отзывалось чётко, предсказуемо, как хорошо настроенный инструмент. Я знала, где замедлиться, где усилить давление, где задержаться на мгновение, чтобы вызвать ту самую глубокую дрожь, предвещающую разрядку.

Оргазм пришёл быстрее, чем в прошлый раз. Он накрыл её волной, заставив выгнуться и прикусить губу, чтобы не закричать. В этот раз слёз не было. Только долгий, выдыхаемый стон и расслабление мышц, полное, окончательное.

Я уже собиралась отстраниться, как вдруг произошло нечто, не предусмотренное протоколом.

Её рука, безвольная после оргазма, вдруг слабо шевельнулась и легла поверх моей, прижимая мою ладонь к своему бедру. Я замерла. Это было первое прикосновение, инициированное ею. Первый жест, выходящий за рамки «обслуживания». Она стала поглаживать мою руку.

Я подняла взгляд. Она смотрела на меня. Не в потолок — на меня. В её глазах, ещё затуманенных недавней вспышкой, было что-то, чего я не видела никогда. Не благодарность, не расчёт. Это была… просьба. Беззвучная, но отчётливая.

Её рука, всё ещё лежавшая на моей, медленно, словно преодолевая внутреннее сопротивление, потянула мою ладонь вверх. От бедра к животу. К груди.

Я смотрела на это движение как заворожённая. Моя ладонь, ведомая её слабой, но настойчивой рукой, поднялась выше и накрыла её грудь.

Груди были маленькими, как она и говорила — «дистрофичные мандаринки» в её собственной ироничной формулировке. Почти девичьей. Но упругой, тёплой, живой. Под тканью майки явственно проступал сосок — твёрдый, чувствительный.

Я замерла, не смея продолжить. Правила игры нарушались прямо сейчас, и инициатором была она.

— Можно? — спросила я тихо.

Она не ответила. Она просто чуть приподнялась на локтях, стянула майку через голову и отбросила её в сторону. И снова легла, выразительно глядя на меня.

Её грудь была прекрасна в своей простоте. Небольшая, аккуратная, с тёмными, почти шоколадными сосками, которые заострились от воздуха и моего взгляда. Она лежала обнажённая полностью, и в этом не было прежней отстранённости. Было разрешение. Приглашение.

Я медленно, боясь спугнуть этот момент, склонилась к ней. Мои губы коснулись её груди не сразу — сначала я просто дышала на сосок, чувствуя, как он твердеет ещё больше под тёплым воздухом. Она вздрогнула всем телом, и её рука снова легла мне на затылок — не направляя, просто касаясь.

Когда я наконец взяла сосок в рот, она выдохнула так, будто долго ждала именно этого. Он был упругим, живым, отзывчивым на каждое движение языка. Я ласкала его медленно, с той же тщательностью, с какой исследовала её пещерку в прошлый раз, отмечая каждую реакцию. Лёгкое покусывание вызывало дрожь. Круговые движения — глубокий, гортанный стон. Поцелуи вокруг соска — напряжение в позвоночнике, выгибающее спину.

Я переключилась на вторую грудь, и она застонала громче, уже не сдерживаясь. Её пальцы в моих волосах сжимались и разжимались в такт моим движениям. Её тело, ещё минуту назад расслабленное после оргазма, снова напрягалось, наливаясь новой волной желания.

И вдруг, сквозь стоны, я услышала знакомое бормотание:

— Ёксель-моксель... что ж ты делаешь... мать моя женщина...

Я чуть не рассмеялась. Даже в этом забытьи, на пике чувственности, её лексика прорывалась наружу — не как защита, а как органическая часть её существа. Она не могла молчать, даже когда тело кричало громче слов.

Я чувствовала, как исследую не просто женщину, а сложный, прекрасный механизм, который временно согласился на моё обслуживание. Но сейчас, когда её грудь была в моих руках и губах, когда её стоны наполняли комнату, я понимала, что этот механизм начинает жить своей жизнью. Он не просто принимает — он отвечает. Он хочет. И это желание, рождённое не расчётом, а чистым, телесным откликом, было самым большим подарком, который я могла получить.

Я ласкала её грудь долго, смакуя каждое мгновение. Её соски стали почти болезненно чувствительными, но она не просила остановиться. Наоборот, она прижимала мою голову сильнее, когда я ослабляла нажим.

В какой-то момент я оторвалась от её груди и посмотрела на неё. Её глаза были закрыты, губы приоткрыты, на лбу выступила лёгкая испарина. Она была прекрасна в этой беззащитности — без своей циничной брони, без пошлых шуток, просто женщина, отдающаяся ласке.

— Короче... — выдохнула она вдруг, не открывая глаз, — ты это... продолжай. Железобетонно.

Я улыбнулась. Даже сейчас, в минуту абсолютной уязвимости, ей нужно было обозначить контроль — пусть через это дурацкое словечко. «Железобетонно». Словно мы утверждали договор, а не просто были двумя женщинами в постели.

— Можно ещё? — спросила я тихо, и этот вопрос теперь значил гораздо больше, чем разрешение на физическое действие.

Она открыла глаза. В них стояла влага — не слёзы, а просто влажный блеск абсолютной открытости. Она кивнула.

И я вернулась к её груди, но вскоре мои руки скользнули ниже — к её бёдрам, к её животу, к тому месту между ног, которое уже было готово принять меня снова. Я ласкала её одновременно и сверху, и снизу, и её тело выгибалось подо мной, как натянутый лук, готовый выпустить стрелу в самое небо.

Второй оргазм в этот вечер был негромким, но долгим — волнами, которые накатывали и отступали, заставляя её содрогаться и замирать, содрогаться и замирать, пока последняя судорога не растворилась в глубоком, обессиленном вздохе.

Она лежала неподвижно, глядя в потолок. Её грудь, влажная от моих поцелуев, медленно вздымалась и опускалась. Я сидела рядом, не касаясь её, просто наблюдая.

Через минуту она повернула голову и посмотрела на меня. В её взгляде не было ничего из того, что я ожидала. Не было стыда, не было расчёта, не было благодарности. Было только изумление. Изумление перед собственным телом, которое она, оказывается, совсем не знала.

— Ты… — начала она и замолчала.
— Я, — ответила я, улыбнувшись.
— Это… — она снова замолчала, подбирая слова.
— Это просто тело, — сказала я мягко. — Твоё тело. Оно умеет чувствовать. Я только помогла ему вспомнить, как это делается.

Она долго смотрела на меня. Потом медленно, очень медленно, её губы тронула улыбка. Не циничная, не пошлая. Растерянная. Почти детская.

— Странная ты, Алиска, — сказала она наконец. — Сюси-пуси-пассатижи какие-то... Но вообще — фонтан.

Я рассмеялась. «Фонтан» — это после двух оргазмов? По её шкале это, видимо, высшая похвала.

— Знаю, — ответила я.

Мы помолчали. В комнате сгущались сумерки, и они делали всё мягче, добрее. Я уже собиралась встать, когда её голос остановил меня:

— В следующий раз… — она запнулась, но продолжила: — В следующий раз можно… ещё. Если хочешь, конечно. А то «святая простота» какая-то получается — я лежу, ты работаешь. Надо бы и мне тебя... ну, ты поняла.

Я повернулась к ней. Она смотрела на меня с вызовом, но в этом вызове не было прежней агрессии. Это была попытка сохранить лицо, вернуть контроль над ситуацией, которая явно выходила из-под её власти. И в то же время — в этом «надо бы и мне» было что-то трогательное. Её способ сказать «я хочу тебя отблагодарить».

— Хочу, — ответила я просто. — Но только если ты этого хочешь. Не по договору. Не по расчёту. Просто если хочешь.

Она отвела взгляд. В комнате повисла длинная пауза.

— Хочу, — сказала она наконец, и это слово прозвучало тише, чем все предыдущие. Почти признание. А потом добавила, уже привычно: — Короче, давай, не тяни резину.  Приходи, завтра тоже можно, родаки приедут домой поздно, а Вася работает по сменам.

Я кивнула и вышла. В подъезде, уже уходя, я остановилась и прислонилась лбом к холодной стене. Мой внутренний аналитик ликовал — объект не просто разрешил большее, он начал проявлять инициативу. Но было и что-то ещё. Что-то, что не укладывалось в протокол. Тёплое, тревожное, прекрасное.

Эксперимент продолжался. Но теперь мы обе были в нём по уши. И правила, которые мы так тщательно прописывали, начинали трещать по швам.

---

ТРЕТЬЯ ВСТРЕЧА: ЗАКРЫТИЕ ПРОТОКОЛА

Она открыла дверь, и я сразу поняла — что-то не так. В её лице не было обычного равнодушия, но не было и той робкой, почти детской открытости, которая появилась во второй раз. Была настороженность. И решимость. Привычная экзальтированность куда-то исчезла. Она была тихой, почти чужой.

— Проходи, — сказала она коротко и ушла в комнату.

Я вошла. Всё было как всегда — диван, покрывало, её тело, уже лежащее в привычной позе с раздвинутыми ногами. Но воздух между нами висел другой. Гуще. Тяжелее. Пахло не только её духами, но и чем-то ещё. Прощанием?

Я опустилась на колени перед диваном. Мои руки легли на её бёдра. Она была влажной сразу — тело уже знало, что будет, и готовилось. Но в этот раз она не смотрела в потолок. Она смотрела на меня. Неотрывно, изучающе, будто пыталась запомнить.

Я начала работать губами и языком медленно, с той же методичностью, что и раньше. Её тело отзывалось с привычной щедростью — вздохи, дрожь, напряжение мышц. Но в этих откликах была какая-то отчаянная глубина, будто каждое прикосновение значило больше, чем просто ласка. Будто мы обе знали, что это в последний раз, и тело её пыталось впитать, запомнить каждое движение моего языка, каждое касание губ.

Она молчала. Ни одного «короче», ни «мать моя женщина», ни даже шёпота. Только дыхание — частое, рваное, почти болезненное.

Оргазм пришёл быстро и мощно. Она выгнулась, закусив губу до крови, и её пальцы вцепились в мои волосы с такой силой, будто я была единственной точкой опоры в падающем мире. Потом тело обмякло, и она долго лежала неподвижно, тяжело дыша.

Я уже собиралась отстраниться, когда она вдруг села. Резко, неожиданно. Её лицо было мокрым от пота и слёз, которых я не заметила.

— Всё, — сказала она, глядя мимо меня. — Больше не будет.

Я замерла. Руки, ещё секунду назад ласкавшие её, застыли в воздухе.

— Вася, — пояснила она просто. — Сделал предложение. Я решила иногда ему не изменять. Ну, ты понимаешь. — Она усмехнулась — криво, невесело. — С лица воду не пить, а Вася — мужик кремень. У него скоро и  квартира своя будет.

Я понимала. Это была новая, более выгодная сделка. Кольцо на пальце против моих цветов и ликёра. Респектабельность замужества против наших подпольных встреч. Я проиграла рынку. И в этой игре, где мы обе были прагматиками, апеллировать было не к чему.

В комнате повисла тишина. Та самая, которая была после её страшных рассказов, — густая, липкая, наполненная невысказанным.

— Напоследок, — сказала она вдруг, и в её глазах мелькнуло что-то, чего я не могла расшифровать. Благодарность? Расчёт? Желание уравновесить счёт? Я до сих пор не знаю. — Дай-ка я тебе тоже...

И прежде чем я успела ответить, она потянула меня за руку, заставляя лечь на диван.

Я лежала на спине, глядя в потолок, и чувствовала, как её руки неуверенно касаются моих бёдер. Она была неискусна — это читалось в каждом движении. В том, как её пальцы дрожали, касаясь моей кожи. В том, как она медлила, не зная, с чего начать. В том, как её дыхание сбивалось от собственной смелости.

— Я никогда... — прошептала она, и в этом шёпоте не было бравады. Только признание. — Никогда этого не делала, и я... я не знаю, как правильно. На зоне я... только рукой. И с мужиками — только принимала. Сама не пробовала.

— Не надо правильно, — сказала я тихо. — Просто делай, как чувствуешь.

Она склонилась надо мной. Её волосы упали мне на живот, щекоча кожу. Я чувствовала её дыхание — тёплое, частое, нервное. Потом её губы коснулись моего лона. Неуверенно, пробуя. Это было похоже на поцелуй ребёнка, который впервые пробует незнакомый фрукт — осторожно, боязливо, но с огромным любопытством.

Её губы и язык двигались медленно, изучая меня без всякой системы. Губы касались то живота, то бёдер, то внутренней стороны бедра, где кожа особенно нежна. Каждое её прикосновение было вопросом. «Здесь? А так? А тебе приятно?»

Я отвечала ей своим телом — вздохами, дрожью, напряжением мышц. И она училась. С каждой моей реакцией её движения становились увереннее. Она находила нужные места не по учебнику, а по живому отклику, и это было удивительно — наблюдать, как в ней пробуждается что-то древнее, инстинктивное, что не требует обучения.

И вдруг, сквозь сосредоточенную тишину, я услышала её бормотание — себе под нос, почти невнятное:

— Ёлы-палы... как же так... ну, мать моя женщина...

Я чуть не рассмеялась сквозь нарастающее возбуждение. Даже в этот момент, когда она училась дарить удовольствие впервые в жизни, её лексика не отключалась. «Ёлы-палы» — видимо, высшая степень концентрации.

Когда её язык наконец коснулся самого сокровенного места, я чуть не задохнулась. Это было неискусно, но невероятно искренне. В этом жесте не было мастерства, не было опыта, не было расчёта. Было только желание — странное, новое для неё — сделать мне хорошо. Отплатить. Подарить.

Она делала это долго, старательно, иногда останавливаясь и спрашивая взглядом: «Так?». И я кивала, не в силах говорить, потому что горло сжимало от странной, щемящей нежности к этой девушке, которая всю жизнь получала только грубость и насилие, а сейчас, впервые в жизни, пыталась дарить удовольствие — и делала это с такой трогательной неуклюжестью, что хотелось плакать.

— Вообще жесть... — выдохнула она, поднимая голову и вытирая губы. — Ты как? Нормально? Фонтан?

Я засмеялась. «Фонтан» — это когда всё идеально? Похоже, у неё была своя шкала оценок.

Оргазм накрыл меня неожиданно — мягко, тепло, как волна, подхватившая и понёсшая куда-то в светлую бесконечность. Я застонала, вцепившись в её волосы, и она не отстранилась, а продолжала, пока последние судороги не затихли.

Когда всё кончилось, она подняла голову и посмотрела на меня. Её лицо было влажным, глаза блестели. И в этом взгляде не было ни цинизма, ни расчёта. Была только усталая, тёплая, человеческая благодарность.

— Ну вот, — сказала она просто. — Теперь мы квиты. Не имей сто рублей, а имей сто друзей... или одну Алиску. Хрен редьки не слаще, но приятно.

Она ушла в ванную. Я слышала шум воды, и эти звуки в пустой комнате казались особенно одинокими. Я лежала на диване, ощущая на коже тепло её губ, ещё хранящееся в памяти тела. Комната пахла нами — потом, близостью, сладким привкусом прощания.

Я смотрела в потолок и чувствовала странную пустоту. Триумф — да, он был. Я добилась своего. Я прикоснулась к объекту маниакального желания, исследовала его, познала его реакции, его глубину. И более того — я получила ответный жест, платёж, закрывающий наш молчаливый контракт. Это была полная, абсолютная победа.

Но почему же тогда внутри так пусто?

Она вернулась из ванной, уже одетая, с мокрыми волосами. Села на край дивана, закурила. Молча протянула сигарету мне. Мы курили, глядя в разные стороны, и тишина между нами была не неловкой, а какой-то... окончательной.

— Ты это... — начала она и замолчала.
— Что?
— Не думай обо мне плохо. Я не из-за того, что ты... не в деньгах дело. Просто Вася — он нормальный парень. Работает. Квартира будет. И он... он не знает. Ничего не знает о зоне. А если узнает — всё, кранты. Я хочу нормальной жизни, Алис. Понимаешь? — Она хрипло усмехнулась. — Надоело быть «оторвой». Хочется «клушей» побыть, хоть немного.

Я понимала. «Нормальная жизнь» — это не я. Это муж, дети, квартира, незапятнанная репутация. Это то, чего она была лишена и к чему тянулась всем своим израненным существом. Я была для неё не путём к нормальности, а её противоположностью. Тёмной, сладкой тайной, которую нужно похоронить, чтобы начать жить заново.

— Понимаю, — сказала я. И это было правдой.

Она докурила, потушила окурок в пепельнице. Повернулась ко мне. В её глазах стояли слёзы, но она не позволяла им упасть.

— Спасибо тебе, — сказала она вдруг. — За... за всё. За то, что не лезла с жалостью. За то, что не врала. За то... что было всё это.
— За то, что научила моё тело, понимать, что оно живое, — добавила она чуть слышно. — А то я думала — только «яйца в одну сторону». А оно вон как... по-другому тоже можно.

Я не нашлась, что ответить. Просто кивнула.

Она встала, прошлась по комнате, остановилась у окна.

— Ты иди, — сказала она, не оборачиваясь. — Извини, если что. Всё было прекрасно между нами. И не надо ничего лишнего. Короче, бывай.

Я поднялась, оделась. Подошла к двери, остановилась. Обернулась. Она стояла у окна, тонкая, беззащитная в своём халате, и смотрела на улицу, но я знала — она видит не улицу. Она видит наше прошлое, которое сейчас закроется за мной, как дверь.

— Наташ, — позвала я тихо.

Она обернулась. Я подошла, взяла её лицо в ладони и поцеловала в лоб. Долгим, сухим, прощальным поцелуем. Без страсти, без желания. С той нежностью, которую не могла позволить себе раньше, прячась за маской холодного исследователя.

— Будь счастлива, — сказала я.

— И ты... мать, — ответила она. — Чтоб у тебя всё... ну, это... железобетонно было.

Я  ушла.

В подъезде я остановилась, прислонилась спиной к холодной стене. Закрыла глаза. Перед внутренним взором стояла она — её улыбка, когда я принесла ликёр. Её слёзы после первого оргазма. Её неуклюжие, трогательные попытки доставить удовольствие мне. Её «спасибо», сказанное так, будто она прощалась с частью себя.

Этот уникальный, циничный, прекрасный симбиоз закончился. Я сделала шаг в темноту подъезда, и каблуки моих туфель стучали по бетону, отсчитывая последние метры нашей истории.

Хотя... жизнь же продолжалась. У меня была Ирка, моя постоянная, удобная любовница. С Олей мы целовались взасос — и это, наверняка, было не в последний раз. И, забегая вперёд, скажу — через какое-то время она стала моей любовницей, даже заменив Иру. Но об этом позже. А Наташа уходила в свою предсказуемую жизнь с Васей, унося с собой мою самую тёмную и честную одержимость.

Но сейчас, шагая по пустынной улице, я чувствовала только одно: холодок на губах, где ещё хранился вкус её кожи, и пустоту в груди, которую ничем не заполнить.


КТО Я НА САМОМ ДЕЛЕ?

Место действия: небольшая кофейня в центре города.
Время действия: прошло несколько месяцев после расставания с Наташей.

Я зашла в кофейню погреться и выпить эспрессо. Дождь за окном, серая хмарь, внутри пахнет корицей и сыростью. У стойки заказа — узнаваемая фигура. Оля. Мы давненько не виделись.

Она обернулась на звон колокольчика, и наши глаза встретились. В её взгляде мелькнуло что-то — не удивление, скорее... ожидание. Будто она знала, что я здесь появлюсь.

— Алис, — кивнула она.
— Привет, Оля.

Неловкая пауза. Я рассматривала её, пока она допивала свой кофе. Оля изменилась. Не кардинально, но заметно. Она похудела — не до Ириной болезненной худобы, а так, что лишнее ушло, оставив вместо прежней расплывчатости чёткие, приятные очертания. Фигура стала ладнее, женственнее. И одета она была иначе — не в бесформенный балахон, а в тёмно-синее пальто, подчёркивающее талию, и аккуратный шарф, не кусачий и огромный, а красивый и миниатюрный. Волосы, которые вечно торчали в разные стороны, были уложены в аккуратное каре. Она даже губы чуть тронула — не ярко, но аккуратно.

В ней появилась та самая «ухоженность», которой раньше не было и в помине. Исчезла затравленность. Вместо неё — спокойная, осторожная уверенность женщины, которая наконец начала себе нравиться.

Она улыбнулась — той самой улыбкой, которую я так хорошо знала, но теперь в ней не было прежней усталости. Только тепло.
— Присядешь? Я одна.

Мы сели за столик у окна. Она заказала ещё чашку капучино, я — эспрессо. Дождь стучал по стеклу. Разговор поначалу не клеился, но и не тяготил. Просто два человека, которых когда-то связывало что-то странное, теперь пытаются быть просто знакомыми.

— Ты тогда в подъезде... — вдруг начала Оля и замолчала, глядя в чашку.
— Что?
— Я не поэтому отстранилась, что ты мне противна была.

Она подняла глаза. В них не было прежней настороженности. Было что-то новое — решимость, смешанная со страхом, но теперь этот страх не парализовал, а скорее придавал сил.

— Я испугалась. Не тебя. Себя. Что захочу быть с тобой вместе, в отношениях... Ну, ты поняла.

Я молчала, давая ей пространство.

— Я же чувствовала. Всё, что ты делала. Я все помню. Каждое касание. Когда ты брала меня за руку, пододвигалась и как-бы невзначай касалась бедром на скамейке, обняла при Наташе, когда целовала костяшки... когда в подъезде... — она запнулась, — когда ты меня поцеловала по-настоящему. Это не было противно, Алис. Это было... м-м-м... то, что нужно?  Допустимо что ли? Или правильно даже?  Не знаю, как и сказать! И меня это испугало до чёртиков.

Она отставила чашку, обхватила себя руками, будто замёрзла, но в этом жесте не было прежней беззащитности — скорее, попытка собраться.

— Я же всю жизнь думала, что я «нормальная». Что мне просто с мужиками не везёт. Что Серёга — козёл, и поэтому у нас не получается. А потом появилась ты. И я поняла, что дело не в нём. Дело во мне. Я на тебя смотрела и... хотела.

Последние слова она выдохнула почти беззвучно, будто признаваясь в преступлении, но взгляд не отвела.

— Я потом домой приходила и... думала о тебе. Не просто думала. Представляла. Как бы это было, если бы я не оттолкнула. Как твои руки... твои губы...

Её щёки покраснели, но она не спрятала лицо. Только усмехнулась собственной смелости.

— Я ложилась в постель и трогала себя, представляя, что это ты. И кончала, Алис. Кончала от мыслей о тебе. А наутро просыпалась и ненавидела себя за это.

Честно признаюсь, я была поражена вывалившимися на меня откровениями. Я смотрела на неё и видела не «повреждённый экземпляр», не прежний объект манипуляций. Я видела женщину, которая всю жизнь пряталась от себя самой — в бесформенных балахонах, в неудачных отношениях, в роли «верной подруги». И которая наконец решила выглянуть наружу.

— А сейчас? — спросила я тихо.

Оля долго молчала. Потом расстегнула верхнюю пуговицу пальто — жест, который раньше был бы невозможен, слишком открыто, слишком смело.

— Сейчас я уже устала бояться. С Серёгой мы разбежались. Окончательно. И я... я пошла к психологу. Давно уже хожу. Учусь принимать себя.

Она посмотрела мне прямо в глаза, и в этом взгляде не было ни мольбы, ни надежды на спасение. Была только спокойная констатация факта.

— Я хочу попробовать, Алис. Не с тобой, наверное. У тебя своя жизнь, у меня своя. Но я хочу понять, кто я есть на самом деле. А не прятаться всю жизнь и делать вид, что я «просто подруга», "обычная девушка".

Она достала из сумки блокнот, вырвала листок, быстро написала что-то и протянула мне. Жест был твёрдым, без дрожи.

— Это адрес. Сегодня вечером там встреча женщин. Таких, как я. Которые тоже боятся и тоже хотят понять. Я иду туда первый раз. И я... я хочу, чтобы ты знала. Потому что ты — первая, кто показал мне, что это возможно. Даже если тогда я струсила и сбежала.

Я взяла листок. На нём был адрес и время.

— Ты не пойдёшь со мной, — сказала она, и это был не вопрос. — Ты уже прошла этот путь. А я только начинаю. Но спасибо тебе. За то, что тогда... показала. Я не умела это принять. Теперь учусь.

Она встала, застегнула пальто — теперь это выглядело не попыткой спрятаться, а просто защитой от холода, который поджидал на улице. На пороге обернулась и даже вернулась к столику.

— Знаешь, что самое смешное? — улыбнулась она вдруг совсем другой улыбкой — не уставшей, а почти счастливой, и в этой улыбке было что-то от той девчонки, которой она, наверное, была когда-то, до всех разочарований. — Ты думала, что используешь меня для своих экспериментов. А на самом деле ты меня спасла. От лжи. От страха. От жизни не с тем, с кем надо. Спасибо.

И вышла под дождь.

Я осталась сидеть с листком в руке. Эспрессо остыл. За окном Оля под моросящим дождём шла по лужам, и её походка была другой — не спешной, не испуганной, а какой-то... свободной. В новой одежде, с новой причёской, с новой осанкой — она была похожа на человека, который наконец перестал быть тенью и стал собой.

Впервые за долгое время я почувствовала не пустоту. Странное, тёплое, почти забытое чувство — будто я сделала что-то правильно. Сама того не желая. Сама того не понимая.



ФИНАЛ

Вечер опустился на город сырой, промозглой мглой. Я сидела на подоконнике, курила в форточку и смотрела, как капли дождя разбиваются о стекло. Передо мной на столе лежал смятый листок с адресом, который Оля оставила в кофейне. Я перечитывала его в сотый раз, и в голове крутились её слова: «Ты меня спасла. От лжи. От страха».

Спасла. Я, холодный исследователь, подчас жестокий в своей беспристрастности, оказывается, кого-то спасла. Ирония судьбы, достойная пера какого-нибудь французского экзистенциалиста.

Я затушила сигарету, взяла телефон. Пальцы зависли над экраном. Оля сейчас, наверное, собирается на ту встречу. Будет сидеть в кругу таких же испуганных женщин, пить чай и слушать чужие истории. А может, не будет. Может, она тоже сидит сейчас у окна и ждёт... чего?

Я усмехнулась своим мыслям. Вот уж никогда не думала, что буду играть роль свахи самой себе. Но чёрт с ним. Эксперимент есть эксперимент. А Оля — это не просто «повреждённый экземпляр». Это девушка, которая только что призналась мне в своих фантазиях. Та, которая кончала, думая обо мне. Такой материал грех не использовать. Или... не подарить ему возможность раскрыться? Нетушки.

Я набрала сообщение. Стёрла. Набрала снова. Опять стёрла. Выругалась. С каких пор я стала такой нерешительной? Давай, Алиса, будь самой собой, будь отважной на любовном фронте, как учила Эммануэль Арман. Ты ведь читала с интересом ее книги, а первую, легендарную "Эммануэль" перечитала дважды! Будь капитаном своей судьбы. Ведь ты ничегошеньки не теряешь. Просто напиши Оле. И я приняла это судьбоносное решение.

Пальцы застучали по экрану сами, будто жили своей жизнью.

---

 «Дорогая моя подруга Оля! Да, я не пойду на встречу этих ваших женщин. Самодеятельность — это, конечно, трогательно, но, боюсь, там будет много чая и мало практики. Прежде чем с кем-то сойтись, не хочешь ли попрактиковаться со мной? Я ведь тебя могу многому научить, как доставить удовольствие женщине. А заодно и себе — в качестве бонуса. Без нежностей, но с гарантией результата. Подумай. Я не тороплю. Твой личный тренер по имени Алиса».

Отправила. И сразу пожалела. Дурацкий тон. Слишком игриво. Слишком похоже на ту самую «сделку» с Наташей. Но стирать уже поздно. Сообщение ушло в серую мглу вечера, и я осталась одна с бьющимся сердцем и противной дрожью в пальцах.

Телефон молчал минуту. Две. Пять. Я уже решила, что облажалась по полной, что Оля сейчас читает это и думает: «Ну вот, опять она за своё, опять эксперимент, опять я для неё объект». И, в общем-то, была бы права. Но что поделать, если я не умею по-другому? Если единственный язык, на котором я говорю с миром, — это язык сделок и протоколов?

Телефон завибрировал.

---

 «Алиса... ты невозможна. Серьёзно. Ты хоть понимаешь, как это выглядит со стороны? "Личный тренер по имени Алиса" — это же просто катастрофа. Я тут душу перед тобой раскрыла, рассказала про фантазии, про то, как я... ну, ты поняла. А ты мне — коммерческое предложение.

Но знаешь что? Я подумала. И, наверное, в этом что-то есть. Не в "тренере", не в "сделке". А в том, что ты — единственный человек, с которым я не боюсь быть собой. Даже когда ты ведёшь себя как законченная циничная стерва.

Я не хочу быть твоим "объектом", Алис. И не хочу быть второй Ирой. Но я хочу узнать, каково это — когда ты прикасаешься ко мне не потому, что я "интересный кейс", а потому что тебе этого хочется. Просто хочется.

Если ты готова попробовать — я готова. Мы просто две девушки, которые хотят друг друга и перестали этого бояться.

Приезжай завтра вечером. Я буду ждать.

P.S. Я сегодня не пошла на ту встречу. Сидела дома и втайне ждала, что ты напишешь. Сама не знала, что жду именно тебя. Мы, похоже, понимаем друг друга.

P.P.S. Только попробуй назвать это "полевым исследованием". Убью».

---

Я перечитывала сообщение раз за разом, и на губах сама собой расцветала глупая, совершенно не свойственная мне улыбка. Она ждала. Она сидела и ждала, что я напишу. Чёрт возьми.

Я набрала ответ:

«Завтра в семь. Только я и моё искреннее желание. Которое, к твоему сведению, у меня было уже очень давно. Просто я, как дура, боялась тебя спугнуть. И да, если ты когда-нибудь кому-нибудь расскажешь, что я только что призналась в страхе — я всё опровергну и скажу, что это был спам. Договорились?

P.S. Про "убью" — это ты зря. Я теперь буду проверять твои сообщения на предмет скрытых угроз.

P.P.S. На случай, если ты сомневаешься: я очень хочу тебя коснуться. По-настоящему. Просто... коснуться».

---

Отправила и выключила телефон. К чёрту. Пусть думает что хочет. Я вскочила с подоконника и прошлась по комнате. Сердце колотилось так, будто я только что пробежала марафон. Глупо. Смешно.

Я подошла к зеркалу и посмотрела на своё отражение. Растрёпанные волосы, блестящие глаза, дурацкая улыбка. Алиса Славина, холодный исследователь, бесстрастный наблюдатель, вся в мыле от одного сообщения от девушки, которую когда-то называла «повреждённым экземпляром».

Я подмигнула своему отражению. Оно подмигнуло в ответ. Впервые в жизни мы были заодно.

Жизнь — та ещё сука. Или, наоборот, добрая фея. Кто её разберёт?

Я закурила снова, глядя на дождь. Завтра в семь. Интересно, что она наденет? Оставит ли распущенные волосы? Будет ли так же смущённо прятать глаза, как тогда в подъезде?

И главное — смогу ли я, хоть раз в жизни, просто быть. Не исследователем, не аналитиком, не одержимой. А просто женщиной, которая касается другой женщины, потому что я этого хочу и она этого хочет. Потому что мы обе хотим. Потому что надеемся.

Впервые за долгое время я не знала ответа. И это было самое прекрасное чувство.

---

ЭПИЛОГ ОТ АЛИСЫ

Так начался наш роман с Олей.

Он не был похож на то, что было с Наташкой. Не было циничных договоров, не было «обслуживания», не было молчаливых сделок. Было много смеха, много неловкости, много удивления от того, каким разным может быть одно и то же тело с разными людьми.

Она училась. Я училась заново. Мы вместе открывали друг друга, и в этом не было ни грамма того интеллектуального холода, которым я так гордилась. Было тепло. Была нежность, которую я так боялась и так отчаянно отрицала.

Иногда я ловила себя на мысли, что веду внутренний монолог: «Объект "О", стадия адаптации, прогресс налицо». И сама же над собой смеялась. Старые привычки умирают тяжело. Но они умирают. Особенно когда рядом есть кто-то, кто держит тебя за руку и не даёт соскользнуть обратно в ледяную пустоту одиночества.

А Наташа вышла замуж. Я видела её фото в соцсетях — счастливая, в белом платье, с тем самым Васей. Она улыбалась той самой улыбкой, которую я однажды стёрла с её лица слезами. И в этой улыбке не было ни капли нашей истории. Или была? Кто знает.

Ира... Ира осталась. Мы не стали чужими. Иногда она приходит в гости, мы пьём чай и говорим ни о чём. Она встречается с художницей Таней, тихой и незаметной, как она сама. Она даже нас познакомила - милая, приятная  девчушка с длинными русыми волосами. Не знаю, что про меня наговорила ей Ира, но та на меня смотрела с неподдельным, искренним интересом, даже с каким-то изумлением. У меня в голову даже закралась мысль, не отбить ли ее? Но я ее, негодную, прогнала.  Погонишься за двумя зайцами - ни одного не поймаешь. Ведь у меня есть Оля. И у нас все хорошо.

Девушки  увлекаются вегетарианством. Занимаются  экоактивизмом.  Не на словах, в интернете, а на деле -  занимаются волонтёрством - помогают животным в приюте,  ищут спонсоров и новых хозяев для брошенных питомцев. Ира говорит, что счастлива с Таней. И я ей верю. Потому что в её глазах больше нет той выматывающей усталости и покорности.  Есть искра интереса к жизни и спокойствие И, кажется, прощение.

А мы с Олей... мы просто живём. Спорим о книгах, варим кофе по утрам, иногда ссоримся из-за пустяков и миримся в постели. Она до сих пор краснеет, когда я говорю ей что-то откровенное. И это самое прекрасное зрелище на свете.

Эксперимент был завершён. Но его результаты превзошли все мои ожидания. Я не просто нашла объект исследования. Я нашла дом. Там, где меня не анализируют, не каталогизируют, не выносят вердиктов, не заключает сделки и договора. Просто любят. Вопреки всему.

Но это уже совсем другая история.