Народ Таргама Фантомная боль недописанной истории

Народ Таргама: Фантомная боль недописанной истории

В самом сердце Горной Ингушетии, среди вздымающихся к небу башен, стоит башенный комплекс  Таргим (ингуш. Т;аргам). Это имя — не просто точка на карте. Это камертон, по которому веками настраивалась душа народа. И если вслушаться в этот камертон сегодня, сквозь ветер и время, можно услышать не только звон клинков и молитвы предков, но и леденящий вой февральской стужи Северного Казахстана.

В истории сталинских депортаций есть страшная арифметика, которая никогда не сводилась к подсчету вагонов и километров. Есть правда, которую до сих пор выстуживает февральский ветер в бескрайней степи. Когда 90 % ингушей, погруженных в эшелоны, отправили в Северный Казахстан, их направили не в ссылку — их направили на верную смерть. Это была не депортация, а медленная казнь, растянутая во времени, казнь пространством и холодом.

Люди умирали быстрее, чем земля могла их принять. Мертвых хоронили в снег, потому что долбить промерзшую степь не было сил — они уходили на то, чтобы продлить агонию живых. Наступала чудовищная синестезия бытия: живые и мертвые лежали рядом, в одной землянке, в одном дыхании. Тела становились частью пейзажа, частью того самого снега, пока весна не открывала братские могилы. Но и это было не главным увечьем. Физическая смерть стала лишь прологом к той метафизической катастрофе, которую сталинизм готовил памяти народа.

Последующие годы стали попыткой тотальной подмены. Уничтожить память о народе — значит сделать его историю недописанной, оборванной на полуслове. Уничтожить Таргим как символ, стереть из эпоса даже название. На сцену вышли «гитаристы», чьи песни и сказки услужливо заполняли эфир, перекраивая прошлое в угоду соседним нарративам. Память ингушей пытались заместить фольклором тех, кто не лежал в снегу, или тех, кто пришел на готовое, когда земля уже была полита потом и кровью.

С этим связана вся трагедия ингушской историографии. Ингушские историки сегодня бьются в конвульсиях этой недосказанности. Их поведение — это не профессиональный спор, это попытка реанимировать труп собственной истории, которую у них отняли физически, а теперь пытаются отнять ментально. Но самое циничное действо разворачивается по соседству. Когда соседние историки и лингвисты присваивают себе ошметки ингушского культурного кода, перекраивают топонимику, объявляют башни, склепы  «спорными», они занимаются типичным мародерством. Они не завоеватели, они мародеры, добивающие раненого на поле боя и снимающие с него последнюю рубаху.

Этот системный антигуманизм не был избирательным. Он бил по всем, кто хранил в себе внутреннюю целостность. Та же участь постигла и замкнутые общины, не вписавшиеся в прокрустово ложе модернизации. В 1951 году из Тбилиси исчезли лахлухи — курдские евреи, община, возводившая свой род к легендарному «дому Таргума». Они были депортированы в Сибирь и Восточный Казахстан. Этот факт менее известен, но он кристально чист в своей показательности. Перед нами предстает реликтовая общность — физически сильные строители, возчики, люди высокой воинской доблести, хранящие замкнутый уклад.

Что объединяет ингушей и курдских евреев кроме имени Таргам/Таргум, звучащего как пароль из глубокой древности? В глазах карающей машины их объединяло главное — их традиционное занятие физическим трудом, их внутренняя аристократия духа, их неспособность раствориться в безликой массе «советского человека». Они были «солью земли», кристаллами породы, но для государства, строящего гомункула из пролетарской глины, соль оказалась лишней. Соль не гнется, она лишь растворяется, и то — с болью.

И здесь мы подходим к самому страшному свидетельству, которое передают ингушские старейшины. Они говорят о том, кто погибал первым в тех условиях выживания, которые требовали приспособленчества, способности к краже, обману и подавлению моральных принципов. Выживали не лучшие, а худшие. Первыми не выдерживали «самые рослые, честные работяги». Те, кто не умел выживать за счет другого. Те, чьи руки были созданы для созидания, для строительства башен, для поднятия тяжестей, а не для того, чтобы воровать корку хлеба у ослабевшего ребенка.

Погибали самые лучшие, талантливые, дееспособные. Те, кого традиционная культура воспитала как носителей кодекса чести «эздел». Система действовала как анти-дарвиновский отбор: выживал не самый достойный, а самый беспринципный. Геноцид — это не только когда убивают из винтовки. Это когда намеренно создаются условия, при которых «умельцы выживать любой ценой» остаются, а носители совести и таланта вымирают первыми, ломая генетический код нации.

И сегодня, когда мы говорим о недописанной истории ингушского народа, о спорах лингвистов и амбициях политиков, мы должны помнить: мы имеем дело с последствиями этой чудовищной селекции. Трагедия Северного Казахстана и трагедия лахлухов в Сибири — это звенья одной цепи. Это история о том, как государство пыталось уничтожить не просто людей, а сам тип человека, для которого честь дороже выживания.

Пока мы не допишем эту историю честно, пока в снегах Казахстана остаются непогребенные души «самых рослых работяг», пока имя Таргима будет предметом торга, — любое наше сегодняшнее благополучие будет построено на костях, которые так и не научились петь. Но они кричат. Их крик — это фантомная боль недописанной истории, которую мы обязаны дописать.