Прогресс идет, прогрессу дорогу!

— Вы слепы, слепы! — во весь голос кричал импресарио, тыча длинной черной тростью в сторону цирковой труппы.
— Детям было неинтересно, невесело. Вы слышали, как плакала та малютка в первом ряду? Она вас боялась! А тот пухлощекий малец? Он листал комиксы! Понимаете?
Удрученные артисты — клоуны, жонглеры и акробаты — стояли в ряд, угрюмо понурив хмурые лица. Красные носы болтались на резинках, зеленые клоунские кудри больше не топорщились в разные стороны.
— С сегодняшнего дня вы больше не работаете здесь! — голосил импресарио, пока на красный круг цирковой арены группа рабочих выволакивала огромный деревянный ящик. — Прогресс идет вперед, а вы топчетесь на месте! Это… — Импресарио резко развернулся на каблуках, отчего полы его смокинга взметнулись вверх. — Это будущее! Лучшее будущее без вас! Рассаживайтесь и наслаждайтесь шоу! Лучшим шоу в вашей жизни!

Оторопелые циркачи разбрелись по периметру арены и опустились в мягкие кресла, заняв места зрителей. Том Хопер, пожилой потомственный дрессировщик, опустившись в кресло рядом с худым стройным усатым стариком-фокусником, угрюмо уставился на круг манежа. Девушка размером с кувшин расположилась рядом с пузатым клоуном-обжорой в крохотной черной шляпе-котелке и с нарисованными слезами, стекающими из глаз.
— Дамы и господа! Будущее уже наступило! — Импресарио достал из кармана пульт и нажал на красную кнопку, будто собирался включить телевизор.

Внутри деревянного ящика клацнули тумблеры, усиленно защелкали шестеренки, точно тысячи кузнечиков соревновались за звание лучшего стрекоча поляны. Передняя крышка отъехала в сторону, и сотни крохотных механических человечков, орудуя ножками, заполонили цирковой круг. Одни стали карабкаться вверх по канатным лестницам, другие начали выстраивать сложные геометрические фигуры, балансируя в воздухе.

— Сначала роботы-почтальоны, потом роботы-музыканты, а теперь, значит, пришел и наш черед? И как у них только рука поднялась? Я про Министерство внедрения инновационных технологий, — промолвил Том Хопер.
— Эээх… — махнул рукой старик-фокусник. — Говорю тебе: современные дети больше радуются новому компьютеру, чем новому другу. «Живите, — мол, говорят, — наслаждайтесь жизнью, машины сделают за вас всю работу». Помню, помню! Первыми исчезли библиотекари, моя жена еще застала последнего живого повара. Но цирк был моей жизнью, понимаешь, Том? Я здесь родился и собирался здесь умереть. Когда я стану настолько немощным, что не смогу достать ни одного кролика из шляпы, а моль проест мой последний смокинг, то буду продавать мороженое детишкам при входе.

Суровый дрессировщик угрюмо кивнул, вперив взгляд в свои сжатые кулачища, покоящиеся на коленях.
Именно ими он, казалось, еще совсем недавно, в славные, добрые времена подхватывал двух своих дочурок, сажал на широкие плечи и бегал по квартире, рыча точно лев. Падал на спину и, подражая своим хвостатым подопечным, растягивался на полу и мурлыкал, пока две его непоседы карабкались на круглое пузо — конечно же, для того, чтобы затем подергать его за усы и бороду!

Все изменилось, когда однажды, вернувшись домой, он увидел, как маленькие черные прямоугольники закрывают их лица. Они держали их на вытянутых руках, и он больше не видел тех прекрасных, наполненных живительным нектаром детской непосредственности глаз, смотря в которые можно было парить над каждодневными проблемами. Ему стали недоступны их маленькие ладошки, обвивающие его толстую красную шею. Теперь они обнимают кусок безжизненного тонкого черного пластика, сошедшего с конвейера. Они тыкают своими пальчиками в горящие экраны вместо того, чтобы запускать их в сладкую липкую сгущенку, шоколадную пасту или варенье! Где ты, детство?

— Привет, па! — Даже их голоса теперь были другие, звучали откуда-то издалека, из другой, поддельной реальности.
— Эта штуковина у него в руке... — он небрежно махнул в сторону импресарио. — Что, если выкрасть ее и забросить в пруд? Нужно лишь выгадать момент, когда пройдоха потеряет бдительность и уляжется спать. А мы — хвать, и смоемся как ни в чем не бывало!
Том сочувственно посмотрел на старого фокусника, затем вверх — на крохотных воздушных гимнастов, бегающих по канату. При этом его черные брови угрожающе сдвинулись.

— Эй, посмотри, что это там, высоко над ними? — Двое циркачей пригляделись внимательней.
Оказалось, это «что-то» было незаметным до поры до времени маленьким красным воздушным шариком, зависшим под самым куполом. У шарика была прозрачная гелиевая душа, непрестанно стремящаяся ввысь. Так и произошло: однажды вырвавшись из чьих-то крохотных пальцев, он летел себе и летел, набирая высоту, навстречу ночному — как ему казалось — небу. Каково же было его удивление, а следом и неминуемое разочарование, когда даже звезды над ним оказались ненастоящими. Всего-то навсего лампочки, вкрученные кем-то когда-то. Наткнись он на одну из таких — взорвался бы, оставив после себя красный резиновый лоскуток. Бах — и нет тебя! Может, это и не самая плохая участь, особенно если учесть, что хоть кто-то из публики поднимет голову, чтобы полюбопытствовать: что это так громко бахнуло? А теперь он просто завис: внизу — суета, вверху — лишь уныние и скука.
Во взгляде Тома Хоппера проскочило хитрое озорство, едва различимые искорки родом из детства, а затем разгорелось настоящее пламя — старик-фокусник готов был поклясться своей седой бородой! Назревал пожар авантюры.
Впрочем, не скрывая своего замысла, Том в сей же миг собирался открыто поделиться затеей со своими товарищами.
— Мне тут одна идея пришла! Эти механические коротышки, должно быть…
— Тсссссс! — раздалось им прямо в ухо. Оба артиста оглянулись.

Обжора приложил толстый палец к не менее толстым губам, затем указал в сторону катившейся между рядов тележки с роботизированной рукой, ловко накручивающей сахарную вату, и еще одной, извлекающей кульки дымящегося попкорна из камеры с жидким азотом.
— Насколько я вижу, у этого нет ушей, но лучше приберечь словечки. Никогда нельзя знать наверняка, что может выкинуть электронная штуковина, у которой весь ход мыслей состоит из единиц и нулей.
Красная тележка подъехала ближе, на дисплее загорелся улыбающийся смайл с двумя точками. Оба циркача как по команде вжались в кресла. Добродушный смайл сменился миной разочарования, и роботизированная тележка покатила дальше между рядов.
Том принялся что-то остервенело шептать в три подставленных уха, то и дело тыча пальцем вверх. Фокусник извлек из внутреннего кармана золоченую подзорную трубу, следом — небесно-голубой платок, из которого тут же выпорхнул голубь (такое порой случается с каждым фокусником). Протер окуляр и, воззрившись на дальний угол купола, где завис красный воздушный шарик, затем на роботов, делающих сальто на канате, а затем снова на шарик, замер, будто оценивая шансы на успех.

— Наконец он изрек, - думаю из этого может выйти толк! Ты все хорошенько обдумал? Принял во внимание все риски?
— Игра определенно стоит свеч! Мы должны попытаться! — обратился Том к остальным. После этого все как по команде дружно встали.
— Эй, куда это вы? Шоу еще не закончилось! — окликнул их импресарио.
— Если мы здесь больше не работаем — пусть так оно и будет. Мы уходим, больше нас с этим местом ничто не связывает, мы свободные люди! — провозгласил Том, очертив в воздухе жирную невидимую линию, подчеркивающую каждое слово, а последнее — дважды.
— Эти цирковые механические обезьянки… — подхватил следом Обжора, но, запнувшись, как всегда потерялся. Он не выдержал пронизывающего взгляда конферансье. Такое уже случалось с ним давным-давно, когда он оказывался наедине с задирами из соседнего класса в длинном белом школьном коридоре, который, казалось, не имел начала и конца, будто закрученная раковина моллюска. Он просто надул щеки, а его нос картошкой стал пунцовым. Обжора отвернулся и, пыхтя, зашагал прочь, точно космонавт в скафандре из плоти и кожи, протискиваясь между рядами, а команда артистов поспешила следом.
Том Хоппер приоткрыл черный занавес выхода, дождался, пока все выйдут, после чего учтиво поклонился и исчез следом за остальными. В фойе старик-фокусник обратился к своим коллегам.

— Обсудим план действий в моей гримерке!

Делегация поспешила по коридору вдоль стен, на которых еще совсем недавно висели нарисованные рукой художника цветастые, яркие, живые афиши, а нынче черные бездушные экраны транслировали в унисон один и тот же записанный рекламный ролик, прославляя непомерные таланты маленьких новоиспеченных механических звезд.

Отражения мигающих заголовков и цифр плясали на лицах артистов, пока те не свернули в тупиковый пролет, где тяжелая дверь гримерки отсекала шум синтетического праздника.

Внутри было темно. Чиркнула спичка, пламя свечи выхватило из всепоглощающей тьмы четыре лица, озадаченно смотрящих в сторону седого фокусника. Его фигуру почти по пояс закрывал старинный дубовый сундук, стоявший перед ним. У всех закралось подозрение, что сундук определенно волшебный и не имеет дна.
Именно поэтому один из компании друзей, тот, что был ближе всех к фокуснику, бдительно сохранял напряженную позу, а его рука в неопределенном жесте застыла рядом с локтем старика, готовая в любой момент сомкнуться на худом предплечье — на случай, если тот вдруг потеряет равновесие, злоупотребив своим и без того шатким положением. Если это произойдет, ему придется падать все оставшиеся годы и, вероятно, питаться крольчатиной из шляпы. Участь, мягко говоря, незавидная.

— Где же, где же, ну где же вы? — вторил старик сам себе, то и дело выуживая разноцветные ленты, бутафорские штучки, гудки и прочий реквизит. Бог весть сколько секретов раскрылось, выпорхнув на волю! В обычной ситуации ни один порядочный фокусник не подпустил бы никого к сундуку и на шаг, но сейчас был явно не тот случай. Всех их ждала участь изгнанников.
— Вот они! Наш шанс проучить проклятых механических букашек! Теперь настал наш черед заниматься надувательством! — В руке фокусник сжимал увесистый пакет воздушных шаров.
Глаза стоявшего рядом Тома засияли:
— Верно! Вдуем им по первое число!
— Ты ведь помнишь третью поправку в конституции о порче робототехники, наделенной навыками исполнения общественных нужд? — обратилась к нему девушка размером с кувшин. — Если ты причиняешь им вред, то автоматически переходишь в разряд социально неадаптированных субъектов. Изгоев, место которым в исправительных палатах, где роботы-няньки будут перевоспитывать тебя по самым строгим нормам, пока не сделают «приемлемым» членом общества. Про методы, которыми они этого достигнут, я предпочту умолчать.
Фокусник отмахнулся и, подняв большой палец вверх, приблизил лицо вплотную к ее лицу:
— Риск, дорогая моя, — дело благородное, но только если он направлен во имя светлого будущего! А теперь нам нужно где-то спрятаться.

Пожилой артист подошел к стоявшей неподалеку книжной полке и начал водить пальцем вдоль корешков книг.
— Ах да, вот!
Полка отъехала в сторону.
— Добро пожаловать. Здесь я храню свой особый реквизит!
Вся команда забилась внутрь. Было тесно, но ради светлого будущего можно немного и потерпеть, — подумал каждый из них. Внутри кисло пахло вином, стоял небольшой деревянный стол и несколько бочек. Отъехавшая полка с книгами вернулась на свое законное место, и воцарилась тишина.
Все замерли, напряженно вслушиваясь в звуки снаружи. Поначалу слышалось лишь настойчивое «кап-кап» да сопение толстяка, но вскоре к ним примешалось гудение электрических шасси и шуршание щеток — это роботы-уборщики начали надраивать полы. Иногда раздавалось резкое «бах!», а следом — наигранно-удивленное «ой!», когда в процессе работы они врезались друг в друга. Неизвестно, кому пришла в голову идея добавить это в их программу, но тот, кто это сделал, явно посчитал, что это будет забавным. Спустя время все стихло.
— Вот он, наш час! — прошептал Том. — Пойдемте же!
Цепочка диверсантов двинулась по коридору в технические помещения. У фокусника, конечно же, был при себе ключ, отпирающий все двери. Наконец, добравшись до закулисья, где в свете пары дежурных прожекторов зловеще поблескивал ящик с новыми механическими работниками, все четверо замерли.
— Что дальше? — развернувшись, спросил Том у седого друга.
— Дай-ка подумать… У таких сложных штук всегда должно быть… Ах да, вот и оно — вентиляционное отверстие!
Остальным даже не пришлось ничего объяснять: девушка размером с кувшин сама поняла, что от нее требуется. Вскоре она исчезла в металлической трубе, ведущей в недра короба. Послышался щелчок, и крышка отъехала настолько, чтобы собравшиеся могли протиснуться внутрь — все, кроме Обжоры, разумеется.

Команда цирковых диверсантов стала осматриваться. Надо отдать должное: здесь воистину воплотился весь гений инженерной мысли. Пространство напоминало огромную музыкальную шкатулку с остановившимися до поры до времени механизмами. Большие шестеренки соединялись зубцами с маленькими и нависали над головами ошарашенных артистов, точно люстры. Лампочки в виде продолговатых колб с тонкими длинными спиралями тянулись ввысь. Тут и там лианами вдоль стен сползали пучки разноцветных проводов. В центре, на таких же крошечных, как они сами, стульчиках, сидели те самые маленькие человечки с закрытыми глазками — казалось, их тут тысячи.
— Ничего, на всех хватит! — первым пришел в себя фокусник, кривясь в ухмылке и вкладывая каждому в руки увесистый кулек воздушных шариков. — Обжора! — крикнул он. — Давай сюда баллон с гелием!
Группа артистов распределилась по рядам, привязывая воздушные шарики к плечам ничего не подозревающих железных болванчиков. А Том, проходя вдоль рядов, планомерно наполнял их гелием, пока ножки стульев не начинали отрываться от пола и человечки не принимались подниматься в воздух вместе со своими сиденьями.
Наконец дело было сделано. Наши цирковые друзья выглядели вымотанными, но явно довольными собой.

Первое утреннее шоу должно было вот-вот начаться, за тяжелыми портьерами закулисья уже закипала жизнь. Зал постепенно наполнялся зрителями. Детишки в спешке тянули мам к ларькам со сладкой ватой, надеясь успеть заполучить заветное лакомство до того, как прозвенит последний звонок. Папы предусмотрительно занимали места для остальных членов семьи. Роботы-билетеры, стоявшие у дверей, улыбались вновь вошедшим.
Наконец свет потух, резкий луч софита разрезал темноту и ударил в самый центр пустой арены.. Вышедший импресарио торжественными возгласами, не жалея эпитетов, восхвалял новоиспеченных циркачей, которым предстояло сегодня покорить сердца зрителей. Заиграла громкая музыка, под которую на арену, грузно ступая медленным шагом, вышли два слона, тянущие за собой деревянный ящик, накрытый пестрой индийской шалью.

Под аккомпанемент барабанной дроби импресарио, достав из-под полы черного плаща пульт, занес палец и нажал на кнопку. Верхняя крышка ящика распахнулась, но вместо блестящих голов металлических артистов оттуда застенчиво выглянул красный шарик — поначалу один, затем второй, и вот они уже всей толпой устремились ввысь, унося за собой болтающихся в воздухе маленьких механических человечков.
Все выше и выше поднимались они, пока не начали скапливаться у самого верха. Их были тысячи, когда внезапно тросы, удерживающие купол шатра, лопнули, не выдержав напора. Раздался оглушающий треск рвущейся ткани, и часть шатра, отделившись, полетела в небо. Вместе с ней взмыл ввысь оборвавшийся электрический кабель — похожий на огромный бенгальский огонь, он рассыпал искры, уходя в ночную синеву.
Наступила кромешная тьма. Зрители в изумлении подняли головы.

И оттуда, из распахнувшейся ночи, воззрились на людей настоящие звезды — далекие и прекрасные. Проливали они теперь свой свет на круг цирковой арены. Каждый зритель невольно задался вопросом: как мы раньше не замечали их красоты? Безжизненные черные экраны, покинувшие руки владельцев, тоже смотрели на звезды. Смотрели своими черными прямоугольниками, забытые хозяевами. Бесконечное нажатие на кнопки прервалось, пальцы упокоились на коленях.
В небе ярко светила луна, и тут призывно зазвучала скрипка. Девушка размером с кувшин, высоко под самым небосводом, восседала на шесте, который покачивался от малейшего дуновения ветра, точно мачта корабля, плывущего по волнам. В центр круглой арены вышел пожилой фокусник. Освещенный одним лишь лунным светом, его костюм сверкал бриллиантовым блеском. Из его рук вылетели голуби, а из шляпы выскочило несколько кроликов.

В его ладонях возникли цветы — белоснежные розы. Он пошел вдоль рядов, раздавая их благодарным зрителям; его выцветшие глаза были полны любви к каждому. На цирковой арене появился толстяк, ведущий за руку шимпанзе. В какой-то момент они обнялись, и обезьяна, задрав майку, стала шутливо стучать его по пузу — зал взорвался смехом.
Следом на манеж выбежали тигры и львы, а за ними властным шагом — потомственный дрессировщик Том Хоппер. Защелкал кнут, раздалось грозное рычание, и зрители как один, не отрываясь, следили за номером.
Позже те, кому довелось побывать на этом представлении, вздыхая, говорили: «Да, это действительно было зрелище, заставляющее замирать дыхание и учащенно биться сердце. Зрелище, за которым не угнался бы ни один прогресс».