камышовая баллада

***
село солнце
в поле мая.
мельник,
обогнав домашних,
с ярмарки бредёт.

хрюканье вдали,
стуки барабаньи —
расшалился сом
заранее, как знать?

разом лязги,
разом скрип,
будто жернов дребезжит.
запыхавшись, добежал
до колеса.

а на нём лежит
тростниковый царь,
дед, синюшкин шут,
ох и рад ему!
точно только ждал!
ажно заревет!
прыснет, слёзы льёт
и, кивая, бьёт
тронное седло,
ведь оно его,
приговаривает:

«вира, здорово, мельник!
тебя ли вижу?
не гляди на мой подол!
гол хожу я как сокол,
а теперь вот исцарапан,
пошалила чья-то кошка,
чья-то чёрная немножко.
не твоя ли дрянь
глазок подбила?
яко студень!
дочери теперь не мил я,
слышишь,
бледнолицый истукан?!
скольких я таких знавал…
мы привыкши тут сидети,
мы научены владети
ряской, тиной, дном трясин,
родником, лещом и уткой,
ветряком, запрудою
а зимою стужей и…
но к чему мусолить дело?
как ни смел, а оробелый ты, зевака!
су несу, несу росу,
от тебя же — ни словечка!
ну давай, решай, детина!
не сгодится кобылица,
шерстяной носок,
борода не нравится!
ни к чему кушак!
экий ты дурак!

мне нужна твоя девица,
хорошо с ней будет житься!
щук выгуливать-пастушить,
чинить щегольску обувку,
гладить лягушачий фрак,
да расписывать чердак,
да стирать распашонки,
ох, кормить будет деток,
нужно не забыть конфеток
им впрок наделать…

не боись, с кем не бывает,
посинеет!
ведаю, что нелюдима
ей волнистая коса…
к темени же пообвыкнет.
решайся, малый,
я по-доброму с тобой,
знай, мои длиннющи руки
протяну — вжух —
и болотом омут задряхлеет твой,
чем же будешь ты живой?
чем растить дочурку будешь?
уж тогда ли приголубишь
жинку?
станет ли охота?

срок тебе до воскресения!
подобру отдай Купаву,
тогда водица
перед нею расступится,
водяницею девица
обратится
и владычицей колодцев!
позлу же знай —
заберу в свой край,
увлеку всё, что дорого тебе!
думай, брат, адье, адье!»

***

проходит год.
весной речушка
разошлась из берегов,
едва-едва и затопит
жито, жернова да кладовые.

в небе снова ночь большая
и без звёзд, но в тишине
огонек стучит в оконце
и рябит-блудит-трясётся,
и зовёт прочь от избы.

знать, меня кладбище ждёт,
делать нечего — веди!

плеск и хохот у осоки,
водяной в ладоши бьёт,
и свистит, и речь ведёт:

«ой, послушался дружочка!
ой порадовал отца!
мы давно не толковали!
хочешь знать, с чего река
вдруг разгулялась?
это милая твоя
днями плачет без конца,
ей не выловишь улыбку,
я – веночков, я ей рыбок,
нет, не хочет!
помертвела, скучно ей,
а бывало, грудь вздымалась
часто-часто, когда
волок я её в свой уголок…

видеться с тобой желает,
ну а я что? я ль помеха?
ближе-ближе подойди!
слышишь, ну же,
женский запах,
отзвук голоса родного?
ну почти, вставай вплотную,
зверь я что же?
сердца нету?
жаль бедняжку,
передам ей,
что успела опостылеть,
поревет ещё – остынет,
бывай, прощай…»

мельника у кромки —
хвать за ноги —
привязали.
и ему казалось ива
распустила волосы
и веткой склоненной гладит.

плеск и хохот, свист в ночи,
шут отчаянно кричит:

«чур, ты мой!
лилия тебя сманила,
загубила-загубила!!!»

***
и с тех пор
гуляет ветер
по руинам, по пенным потокам,
по заросшей мельнице захолустья—
и никогда не бывает один.