Потоп

ГЛАВА 1. ЧЕРНАЯ ВОДА
Вода не уходит.
Она осталась в трещинах тротуаров, в подвалах, в стенах домов — проступит плесенью, зацветет зеленым, напомнит о себе запахом, когда солнце припекает особенно сильно. Через полгода после Катрины Новый Орлеан пахнет смертью и «Лизолом» пополам со сладковатой гнилью. И тишиной.
Люк Рено знает этот запах. Он въелся в ноздри, в одежду, в сны. Если сны вообще снятся. Ему не снятся.
— Мистер Рено? Вы слушаете?
Он моргает. Напротив него в пластиковом кресле сидит женщина. Худые колени сведены вместе, пальцы теребят край футболки — футболка чистая, новая, из набора FEMA. Она что-то говорила про пособие, про справку, про мужа, который не вернулся.
— Еще раз, — говорит Люк. Голос хриплый, за день он разговаривал уже с двенадцатью такими же женщинами. С тринадцатью? Он сбился со счета еще утром.
— Я говорю, они сказали, что он не числится. Не числится — это как? Это значит, не нашли? Или значит, его вообще не было?
— Это значит, что его нет в списках выживших.
Женщина смотрит на него с надеждой. Страшная вещь — надежда в глазах человека, который уже все понял.
— И в списках... в других?
— Других нет.
Она кивает. Слишком быстро. Слишком покорно. Люк протягивает ей бумажку с адресом церкви на Сент-Клод — там раздают продуктовые наборы и выдают направления к психологам. Она берет бумажку, комкает, прячет в карман. Уходит.
Следующий.
Люк работает в FEMA с первой недели после урагана. Сначала разбирал завалы, потом перешел в бюро по розыску пропавших. Проще. Бумажки не пахнут. Бумажки не смотрят на тебя стеклянными глазами. Хотя врут. Смотрят.
К вечеру он выбирается из вагончика-офиса на свежий воздух. Свежим его назвать трудно. Воздух здесь — как мокрая тряпка, которой протерли пол.
Он садится в пикап. В бардачке лежит фляжка с бурбоном. Он не пьет на работе. Работа кончилась.
Домой? Там стены, которые помнят. Там фотографии, которые он снял и сложил в коробку. Там пустота, которая за полгода так и не заполнилась ничем, кроме пыли.
Он едет в Нижний Девятый район.
Туда, где вода стояла выше крыш.
________________________________________
Там почти никого нет.
Фонари не горят. Большинство домов — скелеты с выбитыми глазами-окнами. На некоторых — отметки спасателей: дата обыска, количество тел. Люк знает, что означают цифры в кружках. Знает, что если цифра обведена дважды — значит, внутри были дети.
Он останавливает пикап у дома, от которого осталась только половина. Вторая смыта, будто гигантская рука провела по стене ластиком.
Люк выходит. Достает фляжку. Пьет.
Тишина здесь другая, чем в городе. Здесь тишина — не отсутствие звуков, а их ожидание. Кажется, что вода еще дышит где-то под землей, под досками, под гнилым мусором.
И тут он слышит голос.
— Вы верите, что он выберет вас?
Люк оборачивается.
На крыльце уцелевшей половины дома сидит парень. Лет двадцать, тощий, черный, в мокрой от пота майке. На коленях у него лежит что-то — в сумерках не разобрать.
— Что?
— Я спрашиваю: вы верите, что Лав выберет вас? Во время второго потопа.
Люк делает еще глоток.
— Слушай, парень, вали отсюда. Здесь небезопасно.
— А где безопасно? — парень улыбается. Улыбка у него странная: не сумасшедшая, не детская. Какая-то... знающая. — Вы же из FEMA, да? Я видел вашу куртку. Вы спасали людей. Вы хороший.
— Я тебя спасю сейчас пинком под зад, если не уйдешь.
Парень встает. В руках у него — самодельный крест из двух обгоревших досок, перевязанных бельевой веревкой.
— Меня зовут Иезекииль. Но друзья зовут Зик. — Он спускается с крыльца. Подходит ближе. Люк чувствует запах — речной воды, тины и чего-то еще, сладковатого, нехорошего. — Вы видели ее? Воду. Вы видели, что она сделала с людьми?
— Я вытаскивал трупы из этой воды четыре недели. Так что да, видел.
— Нет. — Зик качает головой. — Вы видели, что она сделала. Но не видели — к т о. А я видел.
Люк устал. Он слишком устал для этого.
— Ладно. Кто?
— Лав. — Парень произносит это имя так, будто оно святое. Будто он целует каждую букву. — Она пришла по воде. Она шла над водой, как по земле, и трогала дома рукой. Если дом трогала — вода его щадила. А если нет...
Он замолкает и обводит рукой руины.
— Много она тут потрогала, — хмыкает Люк. — Где ж она была, ваша Лав, когда вода стену проломила?
— Она выбирала. — Зик смотрит ему прямо в глаза. В темноте его зрачки кажутся огромными, черными, без дна. — Она не спасает всех. Она спасает достойных. Она — любовь, которая очищает.
Люк чувствует, как по спине пробегает холод. Не от слов — от взгляда. От того, как этот мальчишка смотрит на него. Будто знает про него что-то, чего Люк сам про себя не знает.
— Послушай меня, Зик. — Люк делает шаг вперед, нависая над парнем. — Убирайся отсюда. И свою чокнутую секту забери с собой. Здесь люди умирали по-настоящему. Не от любви, а от воды. Понял?
Зик не отшатывается. Не пугается. Он улыбается той же странной улыбкой.
— Вы придете. — Он разворачивается и уходит в темноту, между руин. — Они все сначала не верят. А потом приходят.
И исчезает.
Люк стоит еще минуту. Пьет из фляжки. Воздух давит, влажный, тяжелый. Где-то вдалеке плеснула вода — наверное, крыса, а может, просто кусок штукатурки упал в лужу.
Он садится в пикап. Заводит мотор.
И только отъехав на пару кварталов, замечает, что на сиденье рядом с ним что-то лежит.
Крест.
Тот самый, из обгоревших досок.
Люк нажимает на тормоз так резко, что пикап заносит на мокром асфальте. Он хватает крест, смотрит на него. Доски сухие. Совершенно сухие, хотя парень держал их в руках, а руки у него были мокрые, и на улице влажность под сто процентов, и все вокруг мокрое уже полгода.
Крест сухой.
Люк открывает дверь и выбрасывает его в канаву.
Отъезжает.
В зеркале заднего вида он видит, как крест плывет по черной воде. Медленно. Кружась.
А потом вода его заглатывает.
И становится совсем темно.
Квартира встретила его той же пустотой, что и всегда.
Люк вошел, не зажигая света. Он знал здесь каждый угол, каждую половицу, каждый звук. Холодильник гудел — ровно, успокаивающе. Где-то наверху соседи ссорились — приглушенно, устало, без страсти. Водопроводные трубы в стене тихо посвистывали.
Он прошел на кухню, поставил фляжку на стол. Сел. Посидел. Встал. Подошел к окну.
Внизу текла улица. Редкие машины, редкие прохожие. Город залечивал раны, но делал это медленно и зло. Люк смотрел на желтые пятна фонарей и думал о том, что вода везде. Она в воздухе. Она в стенах. Она в нем самом, наверное, тоже — если надавить, хлюпнет.
Крест.
Он вспомнил, как крест плыл по канаве. Как вода его взяла. Сухой крест в мокром городе.
— Дурак, — сказал Люк вслух. — Перебрал бурбона.
Он вернулся на кухню, налил в стакан воды из-под крана. Вода пахла хлоркой. Он выпил, поморщился, налил бурбона. Выпил и его.
Спать не хотелось. Хотелось провалиться — в темноту, в забытье, в никуда. Но сны приходили редко, а если приходили — он просыпался в холодном поту, не помня, что снилось, но чувствуя, как сердце колотится о ребра, будто хочет вырваться.
Он достал телефон. Три пропущенных. Все с работы. Завтра скажет, что был без связи. Или что проверял район. Или правду — что пил с психом на руинах и слушал про любовь, которая топит людей.
Спать он лег в третьем часу. Под подушкой — «Глок». Он никогда не держал оружия до Катрины. После — не расставался. Мало ли кто полезет в дом, где человек спит один. Мало ли кто уже залез.
Он уснул под утро, под скулеж проснувшегося где-то пса.
________________________________________
Сон пришел сразу и без предупреждения.
Люк стоял по пояс в воде.
Вода была теплая. Непривычно теплая, как парное молоко, и гладкая, как масло. Он не чувствовал дна под ногами, но и не тонул — просто стоял, и вода держала его, будто не хотела отпускать.
Вокруг был город. Его город. Но другой.
Дома стояли целые. Не тронутые водой, не сломанные. На крышах горели огни — теплые, желтые, живые. Где-то играла музыка — джаз, медленный, печальный. Где-то смеялись люди.
Но воды было много.
Она поднималась.
Медленно, но неотвратимо. Вот она уже по грудь. Вот по плечи. Люк хотел двинуться, поплыть к дому, к свету, но тело не слушалось. Он просто стоял и смотрел, как вода подбирается к подбородку.
— Ты не боишься.
Голос раздался сзади. Женский. Низкий, чуть хриплый, с акцентом, которого Люк не мог определить.
Он попытался повернуть голову — не смог.
— Ты не боишься, — повторил голос. — Почему?
— Кто ты?
— Ты звал меня. Все зовут. По-разному.
Вода дошла до губ. Люк чувствовал ее вкус — соленый. Море. Океан. Слезы.
— Повернись.
Он смог. С трудом, будто ворочал не свое тело, а чужое, тяжелое, чугунное.
Она стояла на воде.
Женщина. Молодая? Старая? Черты лица плыли, менялись. Темная кожа. Светлая кожа. Глаза — то черные, то синие, то пустые, как небо. В одной руке она держала что-то — свечу? Раковину? Люк не мог разглядеть.
— Ты не боишься, — сказала она в третий раз. — Но ты должен.
— Чего?
— Себя.
Вода сомкнулась у него над головой.
Он не захлебнулся. Он просто был под водой, смотрел вверх, на женщину, стоящую на поверхности. Свет падал на нее сверху, и она была прекрасна. Страшна. Пуста.
— Ты будешь говорить за меня, — сказала она.
Исчезла.
Вода стала черной.
И Люк проснулся.
________________________________________
Он сел на кровати, хватая ртом воздух. Рубашка прилипла к спине — мокрая насквозь. В комнате было душно, окно закрыто, хотя он помнил, что открывал его перед сном.
— Бред, — выдохнул он. — Просто бред.
Он встал, прошел в ванную, плеснул в лицо водой. Посмотрел в зеркало. Из зеркала смотрел незнакомец — заросший щетиной, с темными кругами под глазами, с затравленным взглядом.
— Ты не боишься, — сказал он своему отражению.
Отражение не ответило.
Люк вернулся в комнату, открыл окно. Воздух ворвался сырой, тяжелый, но свежий по сравнению с духотой комнаты. Он глубоко вдохнул.
На подоконнике что-то лежало.
Он не сразу понял что. А когда понял — отшатнулся.
Крест.
Тот самый. Из обгоревших досок, перевязанный бельевой веревкой. Сухой. Абсолютно сухой — на мокром от ночной влажности подоконнике.
Люк смотрел на него долго. Минуту. Две. Пять.
Потом взял. Крест был теплым — будто его держали в руках.
Люк вышел на лестничную клетку. Спустился на первый этаж. Вышел во двор. Там стоял мусорный бак — ржавый, вонючий, полный гниющих отходов. Люк швырнул крест в бак. Бак звякнул. Крест исчез среди мусора.
Люк поднялся к себе. Лег. Смотрел в потолок до рассвета.
Утром он вышел во двор, чтобы купить кофе в ларьке на углу.
Мусорщики уже приехали. Бак был пуст — его опрокинули в машину и увезли.
Люк выдохнул. Купил кофе. Пил его, стоя у ларька.
И тут подошел парень.
— Простите, вы не знаете, где здесь церковь?
Люк обернулся. Обычный парень. Лет тридцать. Бейджик волонтера.
— Какая церковь?
— Там собираются люди. Которые пережили ураган. Говорят, им помогает одна женщина. — Парень улыбнулся. — Мисс Лав, кажется.
Кофе обжег губы.
Люк смотрел на парня и не знал, что сказать.
А над городом вставало солнце — мутное, влажное, как глаз утопленника.
 


ГЛАВА 2. ГОСТИНИЦА «СОЛОМОН»
Церковь оказалась бывшим похоронным бюро.
Люк стоял напротив трехэтажного особняка на Сент-Клод и пытался вспомнить, что здесь было раньше. Какая-то контора, какая-то лавка, а до войны — точно похоронное бюро. Фасад до сих пор хранил траурную торжественность: высокие узкие окна, чугунные перила, выцветшая табличка у входа, которую никто не снял.
Табличка гласила: «Соломон и сыновья. Ритуальные услуги с 1923 года».
Кто-то закрашивал название белой краской, но краска облупилась, и старое имя проступало сквозь новое, как скелет сквозь кожу.
Люк перевел взгляд на дверь. На двери висела бумажка, напечатанная на принтере: «Собрания Свидетелей Очищения. Каждый день. 18:00. Вход свободный. Еда — всем».
Он пришел к шести.
Не потому что верил. Потому что хотел увидеть их лица. Хотел понять, как этот Зик подкинул крест ему на подоконник. Хотел доказать себе, что за всем этим стоит обычное человеческое мошенничество — и точка.
Дверь была не заперта.
Внутри пахло сыростью, ладаном и дешевым супом.
________________________________________
Прихожая бывшего похоронного бюро была переделана в столовую. Вдоль стен стояли складные столы, накрытые клеенкой. Человек двадцать сидели на пластиковых стульях и ели из одноразовых мисок. Суп был мутный, с плавающими кусками чего-то серого. Хлеб — нарезанный толстыми ломтями, несвежий.
Люка никто не встретил. Никто не спросил, кто он и зачем пришел. Люди ели молча, глядя в тарелки или в стену перед собой. Они были разными — старые и молодые, черные и белые, мужчины и женщины. Их объединяло одно: пустота в глазах. Та самая пустота, которую Люк видел каждый день в своем офисе. Пустота людей, потерявших всё.
Он прошел дальше.
Второй зал был больше. Там стояли скамьи — настоящие церковные скамьи, темного дерева, поцарапанные, но крепкие. Напротив скамей — возвышение, вроде алтаря. Никаких крестов, никаких икон. Только большая стеклянная банка с водой.
Вода была мутная, с зеленоватым оттенком. Люк подошел ближе. В банке плавало что-то. Он всмотрелся — и отшатнулся.
Там плавал крест.
Маленький, с ладонь, из обгоревших досок, перевязанный бельевой веревкой. Точно такой же, как те два, что он уже видел. Этот плавал в банке, медленно кружась, будто его толкало невидимое течение.
— Нравится?
Голос раздался сзади. Люк резко обернулся.
На него смотрела женщина. Лет сорока, худая до прозрачности, с длинными седыми волосами, стянутыми в хвост. Одета в простую серую рубаху, босая. На шее — веревка с маленьким узелком.
— Что это? — Люк кивнул на банку.
— Вода. — Женщина улыбнулась. Улыбка у нее была спокойная, даже ласковая. — Просто вода. Из Нижнего Девятого. Там, где она поднялась выше всего.
— А крест?
— А крест — знак. Вы ведь уже видели такой, правда?
Люк молчал. Женщина смотрела на него с тем же выражением, что и Зик на руинах — будто знала что-то, чего он не знал.
— Меня зовут Рут, — сказала она. — Я здесь помогаю. Вы есть будете? Суп простой, но сытный.
— Я не за супом.
— А за чем?
Люк шагнул к ней. Ближе, чем позволяют приличия. Она не отодвинулась.
— Я из FEMA. Я работаю с пропавшими. Ко мне приходят люди, которые потеряли родных. И некоторые из них говорят, что были здесь. Что вы обещаете им встречу с умершими. Это так?
Рут не отвела взгляда.
— Мы никому ничего не обещаем. Мы говорим правду. Лав спасает тех, кого выбирает. Остальных — забирает. Но все они — с ней. И те, кого забрали, тоже с ней.
— С ней? — Люк усмехнулся. — С вашей воображаемой подругой по имени Любовь? Которая топит детей?
Рут наклонила голову, будто рассматривала странное насекомое.
— Вы злитесь. Это хорошо. Злость — это жизнь. Мертвые не злятся.
— Не надо мне тут...
— Вы потеряли кого-то. — Она сказала это не как вопрос, а как утверждение. — В воде.
У Люка дернулась щека.
— Это не ваше дело.
— Всё, что связано с водой — наше дело. — Рут развернулась и пошла к возвышению. Люк двинулся за ней. — Вы хотите знать, что здесь происходит? Садитесь. Скоро начнется.
Она села на первую скамью, лицом к алтарю с банкой. Люк остался стоять.
Из столовой начали заходить люди. Они рассаживались молча, глядя прямо перед собой. Кто-то держал в руках такие же узелки на веревках, как у Рут. Кто-то просто сидел, сложив руки на коленях.
Люк насчитал около сорока человек.
И тогда на возвышение вышел Зик.
Он был в той же мокрой майке, но теперь поверх нее висел длинный передник — белый, с вышитыми синими буквами. Люк не сразу разобрал слово. А когда разобрал — внутри похолодело.
LAV
— Братья и сестры, — начал Зик. Голос у него был совсем другой, не тот, что ночью на руинах. Звонкий, уверенный, почти поющий. — Мы собрались сегодня, чтобы вспомнить. Чтобы не забыть. Чтобы помнить, что вода — это не смерть. Вода — это очищение.
— Очищение, — эхом отозвались несколько голосов.
— Шесть месяцев назад Господь или природа — называйте как хотите — послал на нас воду. Многие думали: это конец. Многие проклинали небо. Многие тонули в гневе и отчаянии.
Зик прошелся по возвышению. Остановился у банки с водой.
— Но некоторые видели. Некоторые знают. Вода пришла не просто так. Ее послала Она.
— Лав, — прошелестело по залу.
— Лав пришла по воде. Она шла над водой, как по суше, и трогала дома. Если дом был чист — она его трогала. Если дом был грязный — проходила мимо. И вода забирала грязь. Забирала грех. Забирала тех, кто не хотел очищаться.
Люк не выдержал.
— Чушь собачья!
Все головы повернулись к нему. Сорок пар пустых глаз смотрели на Люка. Зик на возвышении улыбнулся — той же странной улыбкой.
— У нас гость, — сказал он. — Подойди, гость. Не бойся.
— Я не боюсь. — Люк вышел в проход между скамьями. — Я просто хочу знать: сколько вы содрали с этих людей? За свои банки с водой и тряпочки на веревках?
Зик рассмеялся. Легко, искренне.
— Мы не берем денег. Еду нам приносят. Воду мы берем сами. А это — просто узелки. В них — земля. Земля из дворов, где вода не убила никого. Люди носят их, чтобы помнить: чистые места есть. Чистые люди есть.
Рут встала со скамьи.
— Он не верит, — сказала она Зику тихо, но в тишине зала было слышно каждое слово. — Он потерял веру вместе с кем-то.
— Заткнитесь, — Люк шагнул к ней. — Вы не знаете, кого я потерял.
— Твою жену, — сказал Зик.
Зал замер.
Люк замер тоже.
— Ее звали Анна, — продолжил Зик. Голос его стал тише, мягче. — Она работала в больнице. Когда начался потоп, она осталась с пациентами. Не могла бросить. Вода поднялась быстро. Она успела вывести троих. Сама не вышла.
— Откуда... — у Люка пересохло в горле. — Откуда ты знаешь?
Зик спустился с возвышения. Подошел к Люку вплотную. Вблизи его глаза оказались не просто черными — в них была глубина. Бездонная, как та вода во сне.
— Она приходила, — сказал Зик. — Анна. Сюда. Она просила передать тебе кое-что.
В зале стало совсем тихо. Люк слышал только стук собственного сердца.
— Что? — выдавил он.
Зик наклонился к самому уху и прошептал одно слово.
Одно-единственное слово.
Люк отшатнулся так, будто его ударили. Лицо его побелело. Руки сжались в кулаки.
— Этого не может быть, — прохрипел он. — Этого никто не знал. Никто.
Зик смотрел на него спокойно.
— Она знала. Она любила тебя. Она хочет, чтобы ты знал: вода — это не конец. Вода — это дверь.
Люк стоял посреди зала, окруженный сорока парами пустых глаз, и чувствовал, как реальность трещит по швам.
Слово, которое шепнул Зик, было их с Анной тайной. Той, которую они унесли бы в могилу. Которую он никому не рассказывал.
Никогда.
А этот мальчишка в грязной майке — знал.
Люк развернулся и пошел к выходу. Он не бежал. Он шел медленно, чувствуя спиной сорок взглядов. У двери он остановился. Обернулся.
— Я вернусь, — сказал он. — И докажу, что вы шарлатаны.
— Конечно, — улыбнулся Зик. — Мы будем ждать. Лав тоже будет ждать.
Люк вышел в ночь.
Свежий воздух ударил в лицо. Он глубоко вдохнул, пытаясь прийти в себя. Руки тряслись.
Он сел в пикап, завел мотор, отъехал на пару кварталов. Остановился. Достал фляжку. Руки тряслись так, что он пролил бурбон на рубашку.
Слово.
То слово, которое сказал Зик.
Оно было неправильным. Оно было невозможным. Оно было...
Люк посмотрел в зеркало заднего вида.
На заднем сиденье лежал крест.
Мокрый. В тине. Будто его только что выловили из канавы.
Люк закрыл глаза.
А когда открыл — креста не было.
Но вода в лужах на асфальте — она шевелилась. Медленно, будто под ней кто-то дышал.
 

ГЛАВА 3. ПЛЕСЕНЬ
Три дня Люк не появлялся на Сент-Клод.
Он работал. Он заполнял бумажки. Он разговаривал с женщинами в пластиковых креслах и смотрел в их пустые глаза. Он пил кофе по утрам и бурбон по вечерам. Он делал всё, чтобы не думать.
Но слово — то слово — не уходило.
Оно сидело в голове, как заноза. Как та вода, которая не уходит из подвалов. Оно всплывало в самый неподходящий момент: когда он брился, когда заполнял очередной отчет, когда засыпал.
Слово было простым. Смешным даже, если подумать. Детским.
«Бегемот».
Анна называла его так, когда они оставались одни. Потому что он был большой и неуклюжий. Потому что он однажды уронил торт ей на колени в день ее рождения. Потому что она смеялась — заливисто, счастливо — и говорила: «Мой бегемотик».
Никто не знал. Ни одна живая душа.
Кроме нее. И кроме него.
И кроме Зика.
________________________________________
На четвертый день Люк поехал в архив.
Бумажная работа имела свои преимущества. У него был доступ к базам данных FEMA, к спискам эвакуированных, к спискам погибших, к спискам пропавших без вести. И к спискам тех, кто получал гуманитарную помощь.
Он вбил в поиск: Иезекииль. Фамилии он не знал. Просто «Зик».
Система выдала сорок семь результатов. Люк сузил поиск: возраст 18–25, Новый Орлеан, регистрация после урагана.
Три имени.
Иезекииль Браун, 22 года. Последний известный адрес: Нижний Девятый, разрушен.
*Иезекииль Джексон, 19 лет. Зарегистрирован во временном лагере в Батон-Руж, выбыл.*
Иезекииль Лав.
Люк замер.
Лав. Не фамилия — имя. Иезекииль Лав.
Он открыл файл.
Черно-белое фото. Парень, которого Люк видел на руинах и в церкви. Тощий, темнокожий, с огромными глазами. Датировано 2003 годом — школьная фотография, еще до урагана.
Иезекииль Лав, 2003 г.р. Родители: Мари Лав (мать), отец неизвестен. Проживание: ул. Дезире, 1212.
Люк знал этот адрес. Улица Дезире была в Нижнем Девятом. В самом низу, у канала. Там вода поднялась на шесть метров.
Он пролистал дальше.
Статус после урагана Катрина: пропал без вести. Тело не найдено.
Люк перечитал три раза.
Пропал без вести. Тело не найдено.
Парень, который стоял на возвышении и говорил о Лав, числился мертвым.
________________________________________
Люк поехал на Дезире.
Дом 1212 не просто разрушило — его смыло. От фундамента остался только бетонный прямоугольник, залитый грязью. Соседние дома — те, что уцелели — стояли заколоченные, с отметками спасателей на дверях.
Люк вышел из машины. Здесь пахло иначе, чем в других частях района. Слаще. Гнилостнее. Будто земля никак не могла переварить то, что впитала.
Он подошел к фундаменту. Встал на то место, где когда-то был порог. Закрыл глаза.
Он не знал, зачем приехал. Искать могилу? Подтверждение, что Зик — самозванец? Но мертвые не ходят по руинам и не проповедуют в бывших похоронных бюро.
Или ходят?
— Помочь чем?
Люк открыл глаза. Рядом стоял старик. Лет семьдесят, черный, сморщенный, как печеное яблоко. В руках — мешок с пустыми бутылками.
— Ищу человека, — сказал Люк. — Зик Лав. Жил здесь.
Старик прищурился.
— Ты из полиции? Из этих, из страховых?
— Из FEMA.
— А. — Старик сплюнул в грязь. — Эти хуже страховых. Бумажки носите, а воды по колено.
— Зик Лав, — повторил Люк. — Знали его?
Старик долго молчал. Смотрел на фундамент, на пустоту, на небо.
— Знал, — сказал наконец. — Мальчишка был хороший. Тихий. С матерью жил, Мари. Она в церкви пела, в баптистской. Он с ней ходил. Потом мать заболела. Рак, что ли. До урагана еще. Он за ней ухаживал. Один.
— Что с ними стало?
— Мари умерла за месяц до воды. — Старик перекрестился. — Успела. А Зик остался. Когда вода пошла, говорят, он на крышу залез. Кричал что-то. А потом — волна. И нет его.
— Тело нашли?
— Нет. Много не нашли. Вода унесла.
Люк помолчал.
— А вы знаете, откуда у них фамилия Лав?
Старик усмехнулся.
— Ты не местный, да? Не настоящий? Лав — это не фамилия. Это прозвище. Мари дали, когда она маленькая была. Белая женщина, миссионерка, учила ее в воскресной школе. Мисс Лав. Мари ее обожала. И когда сына родила, записала его на это имя. В честь нее. А по документам он кто? Никто. Безотцовщина. Вот и стал Иезекииль Лав.
Люк почувствовал, как по спине пробежал холод.
Лав была реальной женщиной. Миссионеркой. Которая учила мать Зика в воскресной школе.
— Эта мисс Лав... она жива?
Старик пожал плечами.
— Кто ж знает. Это ж когда было. Лет пятьдесят назад. Может, померла. Может, уехала. А что?
Люк не ответил. Он смотрел на воду в канаве. Темную, маслянистую, неподвижную.
— Спасибо, — сказал он. — Держите.
Он сунул старику двадцать долларов и пошел к машине.
Старик смотрел ему вслед, пока пикап не скрылся за поворотом.
________________________________________
Ночью Люку снова снилась вода.
Та же женщина стояла на поверхности. Теперь он видел ее яснее. Темная кожа, глубокие морщины, седые волосы, собранные в пучок. Одета в длинное белое платье, мокрое, облепившее худое тело.
Она смотрела на него.
— Ты ищешь ответы, — сказала она. Голос шел отовсюду — из воды, из воздуха, из него самого. — Ответы не в бумагах. Ответы в воде.
— Кто ты? — спросил Люк.
— Ты знаешь. Мари знала. Ее сын знает.
— Мари мертва.
— Все здесь мертвы. — Женщина повела рукой вокруг. Вода, дома, небо — всё было серым, размытым, нереальным. — Но это не значит, что нас нет.
Она шагнула к нему. Вода не расступалась — она просто была под ее ногами, твердая, как земля.
— Ты боишься не меня, — сказала она. — Ты боишься, что я — правда. Что Анна — там. — Она кивнула вниз, под воду. — И что ты ничего не сделал, чтобы ее спасти.
— Я не мог! — закричал Люк. — Вода поднялась за час! Я был на работе! Я не успел!
— Ты не успел, — согласилась женщина. — Но ты мог бы успеть, если бы не твоя гордость. Если бы ты не думал, что справишься сам. Если бы попросил помощи.
Люк хотел ответить, но вода вдруг поднялась и накрыла его с головой.
Он тонул.
Он задыхался.
А женщина стояла над ним и смотрела. Без злорадства. Без жалости. Просто смотрела.
— Ты будешь говорить за меня, — сказала она. — Так надо.
Люк проснулся.
В комнате пахло тиной.
Он вскочил, включил свет. Пол был сухой. Окна закрыты. Никакой воды.
Но запах — запах остался.
И на подоконнике снова лежал крест. Тот самый. Обгоревший, перевязанный веревкой.
Люк подошел. Взял его в руки. Крест был мокрый. С него капало на пол. Вода была мутная, с зеленоватым оттенком, пахла рекой.
Люк сжал крест так сильно, что костяшки побелели.
А потом он засмеялся.
Сначала тихо, потом громче, потом в голос. Он стоял посреди комнаты, сжимая мокрый крест, и смеялся. Смеялся над собой. Над своей рациональностью. Над своей верой в то, что мир можно объяснить бумажками и отчетами.
Смех оборвался так же внезапно, как начался.
Люк посмотрел на крест. Потом на дверь.
— Ладно, — сказал он вслух. — Допустим, ты есть. Допустим, вы все есть. Что дальше?
Крест не ответил. Вода капала на пол.
Люк положил его на стол. Сел напротив. Достал фляжку.
— Ты хочешь, чтобы я говорил за тебя, — сказал он пустоте. — А что я должен говорить? Что вода — это любовь? Что утопленники счастливы?
Тишина.
— Я видел тела, — продолжал Люк. — Я вытаскивал их. Детей. Стариков. Женщин. Они не были счастливы. Они были мертвы. И от любви там не было ничего.
Вода на кресте вдруг перестала капать. Люк моргнул. Крест был сухой.
Абсолютно сухой.
Люк протянул руку, коснулся. Дерево было теплым — будто его держали в руках. Будто оно живое.
Из кухни донесся звук. Тихий, ритмичный.
Кап.
Кап.
Кап.
Люк встал. Пошел на кухню.
Кран был закрыт. Трубы сухие. Но из крана капало.
Он подставил руку. Вода была холодная, чистая, без запаха хлорки.
Люк посмотрел в раковину. Вода стекала в слив, но не уходила до конца — оставалась тонкая пленка, в которой отражался потолок.
И в этом отражении Люк увидел лицо.
Не свое. Женское. Анны.
Она улыбалась.
Люк отшатнулся, ударился спиной о холодильник. Грохот — упала кастрюля. Он замер, прижавшись к холодному металлу, глядя на раковину.
Вода текла. Лицо исчезло.
Осталась только вода. Чистая, прозрачная, обычная.
Люк стоял долго. Минуту. Пять. Десять.
Потом подошел, завернул кран до упора.
Вода перестала капать.
В тишине было слышно только его дыхание.
И голос. Тихий, едва различимый, но — голос.
— Я люблю тебя, бегемотик.
Люк опустился на пол.
Сидел так до утра.
А когда за окном начало светать, он встал, умылся холодной водой, оделся и поехал на Сент-Клод.
В церковь бывшего похоронного бюро «Соломон и сыновья».
К Зику.
К Рут.
К Лав.
 
ГЛАВА 4. КРЕЩЕНИЕ
В церкви его ждали.
Рут стояла на крыльце, сложив руки на груди. Она была в том же сером балахоне, босая, с узелком на шее. Когда пикап Люка остановился у тротуара, она не удивилась. Только кивнула — будто старому знакомому.
— Зик говорил, что ты придешь, — сказала она, когда Люк подошел.
— Где он?
— Внутри. Ждет.
Люк остановился перед дверью. Вспомнил, как вышел отсюда четыре дня назад. Как клялся себе, что докажет. Как смеялся над ними.
— Ты не бойся, — тихо сказала Рут. — Бояться нечего. Вода уже была.
— Я не боюсь.
— Все боятся. — Она улыбнулась той же ласковой, пугающей улыбкой. — Главное — не бояться своего страха.
Она открыла дверь, и Люк вошел.
________________________________________
Внутри было по-другому.
Не изменилось ничего — те же столы в прихожей, тот же запах супа и ладана, те же люди с пустыми глазами. Но Люк чувствовал себя иначе. Будто стены дышали. Будто воздух здесь был гуще, чем снаружи.
Рут провела его во второй зал, мимо скамей, прямо к алтарю с банкой воды. Зик стоял у банки, положив на стекло раскрытую ладонь. Он обернулся.
— Я знал, — сказал он.
— Откуда?
Зик пожал плечами.
— Она сказала.
— Кто? — Люк знал ответ, но хотел услышать.
— Лав. — Зик убрал руку с банки. Вода внутри колыхнулась, хотя никто ее не трогал. — Она сказала, что ты придешь, когда будешь готов. Не раньше.
— Я не готов. — Люк шагнул ближе. — Я ничего не понимаю. Я не верю. Я просто... я хочу понять.
— Это и есть готовность.
Зик спустился с возвышения. Подошел к Люку. Вблизи он выглядел старше, чем на руинах. Не лицом — глазами. В них была глубина, которой не бывает у двадцатилетних.
— Ты был у моего дома, — сказал Зик. — Говорил со стариком.
— Откуда...
— Он мне рассказал. — Зик улыбнулся. — Мы тут все друг друга знаем. Мертвые, живые — какая разница?
Люк почувствовал, как по спине пробежал холод.
— Ты жив?
— А ты как думаешь?
Люк смотрел на него. На тощее тело, на темную кожу, на глаза, в которых плескалась та же вода, что в банке. Зик дышал. Зик говорил. Зик стоял на ногах.
— Не знаю, — честно сказал Люк.
— Правильно. — Зик кивнул. — Не знаешь. И не узнаешь. Потому что это не важно. Живой я или мертвый — какая разница, если я здесь? Если я говорю с тобой? Если Лав говорит через меня?
— Она говорит через тебя?
— Иногда. Когда хочет. — Зик отвернулся, пошел вдоль скамей. Люк двинулся за ним. — Я не пророк. Я не святой. Я просто тот, кто ее видел. И выжил. Или не выжил — это как посмотреть.
— Ты ее видел? — Люк догнал его, заглянул в лицо. — В тот день? В воду?
Зик остановился. Долго молчал.
— Я сидел на крыше, — сказал он наконец. — Вода поднималась. Я знал, что умру. Мама умерла за месяц до этого, и я думал: хорошо. Хорошо, что она не видит. Хорошо, что я сейчас к ней пойду. И тут я увидел женщину.
— Какую?
— Она шла по воде. Спокойно, будто по тротуару. Вода вокруг нее не бурлила, не пенилась — просто расступалась, давала дорогу. Она подошла к дому напротив — там люди на крыше сидели, кричали. Она посмотрела на них, покачала головой и пошла дальше. А через минуту волна смыла тот дом. Всех.
Люк молчал.
— Я смотрел на нее, — продолжал Зик. — И вдруг понял: она идет ко мне. Медленно, но точно. Я закричал. Не от страха — от чего-то другого. От понимания. Что она выберет. Что она решит. И когда она подошла, я увидел ее лицо.
— Чье?
— Моей мамы. — Голос Зика дрогнул впервые. — Старой, больной, какой она была перед смертью. Но живой. Она улыбнулась мне и сказала: «Не бойся, сынок. Я здесь». И вода подхватила меня.
Зик замолчал.
— И ты выжил, — сказал Люк.
— Или умер. — Зик пожал плечами. — Какая разница?
________________________________________
Рут позвала их в столовую. Люк сел за стол, и ему поставили миску супа. Того самого, мутного, с серыми кусками. Он ел молча. Вкуса почти не чувствовал, но тепло разливалось по телу, успокаивало.
Рядом сидели люди. Те, кого он видел в прошлый раз. Они ели так же молча, глядя в тарелки. Но теперь Люк замечал детали: у женщины напротив на руке был шрам — длинный, через все запястье. У старика справа не хватало пальцев на левой руке. Девушка в углу сжимала ложку так, будто боялась, что ее отнимут.
Выжившие. Все они были выжившими. Но выживание оставило на них следы глубже, чем шрамы.
— Они приходят, потому что не знают, как жить дальше, — тихо сказала Рут, садясь рядом. — Вода забрала всё. Дома, семьи, работу, веру. Остались только они. И вопрос: зачем?
— И вы отвечаете?
— Мы не отвечаем. Мы показываем. — Рут кивнула на банку в соседнем зале. — Вода не убивает. Вода очищает. То, что было до — не важно. Важно то, что после. Они здесь, чтобы начать заново.
— А Лав?
— Лав — это имя. Имя тому, что нас ведет. Можно называть это Богом. Можно — судьбой. Можно — любовью. — Она улыбнулась. — Мы выбрали Лав. Потому что так звали женщину, которая спасла Мари.
— Миссионерку?
— Ты знаешь. — Рут кивнула. — Мисс Лав. Белая женщина. Приехала сюда в шестидесятые, учила черных детей читать и писать. Учила их молиться. Учила их не бояться. Мари была ее любимицей. Она и имя ей дала — Лав. Сказала: «Ты — моя любовь».
— И что с ней стало?
— Уехала. Давно. Говорят, в Техас. Говорят, умерла. — Рут пожала плечами. — Но Мари помнила ее всю жизнь. И сына назвала в ее честь. Не по документам — по духу.
— А теперь вы говорите, что она приходит. По воде.
Рут посмотрела на него долгим взглядом.
— А ты думаешь, мертвые не приходят? Твоя Анна разве не приходила?
Люк поперхнулся супом.
— Откуда ты...
— Зик не единственный, кто видит. — Рут положила свою сухую, теплую ладонь на его руку. — Мы все здесь что-то видели. Иначе бы не пришли.
________________________________________
После обеда началось собрание.
Люк сидел на скамье, в третьем ряду. Перед ним сидели те же люди — женщина со шрамом, старик без пальцев, девушка с затравленным взглядом. Они смотрели на возвышение, где стоял Зик.
Рядом с Зиком стояла Рут.
В руках у нее была та самая банка с водой.
— Сегодня у нас новый человек, — начал Зик. — Люк. Он пришел не первый раз. В первый раз он пришел злой. Во второй раз он пришел испуганный. Сегодня он пришел искать.
Люк почувствовал, как взгляды присутствующих обратились на него. Сорок пар глаз. Не враждебных, не любопытных — просто смотрящих.
— Мы не судим, — продолжал Зик. — Мы не учим. Мы делимся. Каждый из вас видел воду. Каждый из вас видел ее. Сегодня Люк хочет увидеть.
— Я не... — начал Люк, но Зик его перебил.
— Ты хочешь. Ты просто боишься. Это нормально.
Рут подошла к Люку с банкой в руках. Вода внутри была мутная, зеленая, но сквозь муть что-то просвечивало. Люк вгляделся — и понял, что это лица. Множество лиц, плывущих в толще воды.
— Смотри, — сказала Рут. — Не отворачивайся.
Люк смотрел.
Лица приближались. Они были разные — старые и молодые, черные и белые, мужчины и женщины. Они плыли к стеклу, касались его губами, лбами, пальцами. И в каждом лице Люк узнавал кого-то.
Вот женщина, которую он вытаскивал из воды в первый день. Мертвая уже тогда, но он все равно тащил, потому что не мог оставить.
Вот старик, который отдал ему свой спасательный жилет и утонул через час.
Вот мальчик, которого он держал на руках, пока тот не перестал дышать.
А вот...
Анна.
Она плыла к нему из глубины банки. Ее лицо было спокойным, почти счастливым. Волосы развевались в воде. Глаза смотрели прямо на Люка.
Она улыбнулась.
И вода в банке вскипела.
Люк отшатнулся, упал со скамьи, ударился спиной о пол. Люди вскочили, закричали. Кто-то побежал к выходу. А Люк смотрел, как вода в банке бурлит, выплескивается через край, заливает алтарь, пол, скамьи.
Но вода была не мутная, не зеленая. Она была чистая, прозрачная, как слеза.
И в ней, на полу, у его ног, лежал маленький крест. Обгоревший, перевязанный веревкой.
Люк поднял его.
Крест был теплый. Живой.
Зик стоял над ним, протягивая руку.
— Добро пожаловать, — сказал он. — Теперь ты один из нас.
Люк взял его руку, поднялся. Посмотрел на банку. Вода в ней была спокойна. Мутная, зеленая, обычная.
Но на дне банки, среди тины и песка, что-то блестело.
Люк подошел ближе, вгляделся.
Там лежало обручальное кольцо. Ее кольцо. Анны. То, которое он снял с ее пальца в морге и положил в карман. То, которое потерял через неделю и не мог найти, обыскав всю квартиру.
Оно лежало на дне банки с водой из Нижнего Девятого.
— Как? — прошептал Люк.
— Она хочет, чтобы ты знал, — сказала Рут. — Ты не один. Она с тобой. Всегда.
Люк смотрел на кольцо.
А потом сделал то, чего не делал много лет.
Заплакал.
 

ГЛАВА 5. ПРОРОК
Месяц спустя Люк перестал ночевать дома.
Квартира на Рэмпарт, которую он снимал еще до Катрины, стала чужой. Слишком тихой. Слишком пустой. Слишком полной воспоминаний, которые теперь имели другой вкус. Анна приходила к нему не только во сне — она была в воде из-под крана, в отражении окон, в случайных бликах на стенах. Но это не пугало. Это успокаивало.
Он переселился в церковь.
Рут выделила ему комнатку на втором этаже — бывший кабинет хозяина похоронного бюро. Там сохранился дубовый стол, кожаное кресло и большой сейф, в котором когда-то хранили гробы особого заказа. Теперь в сейфе лежали кресты. Десятки маленьких крестов из обгоревшего дерева, которые делали прихожане.
Люк научился их делать тоже.
Сидел по вечерам в мастерской (бывшем морге, переоборудованном под столярку), строгал доски, обжигал их паяльной лампой, перевязывал веревкой. Руки пахли деревом и дымом. Это был хороший запах. Лучше, чем хлорка и гниль.
— Ты быстро учишься, — сказал Зик однажды, застав его за работой.
— Я всегда умел делать вещи руками. — Люк поднял готовый крест, осмотрел на свет. — Раньше строил. Потом перестал.
— Почему?
Люк пожал плечами.
— Анна сказала, что я слишком много работаю. Что я пропадаю на стройках. Что она меня не видит. Я бросил. Пошел в офис. Бумажки перекладывать.
— И она стала тебя видеть?
— Не знаю. — Люк отложил крест. — Она умерла через полгода. Так что не успела ответить.
Зик сел напротив. В мастерской горела одна лампочка под потолком, и тени ложились глубокие, черные.
— Ты злишься на нее?
— На Анну? Нет.
— На Лав.
Люк помолчал.
— Не знаю. — Он провел пальцем по обгоревшему краю доски. — Если она есть — зачем она забрала Анну? Анна была хорошая. Лучше меня. Спасала людей. Осталась с ними, хотя могла уйти. Таких надо награждать, а не топить.
— Может, она и наградила. — Зик взял готовый крест, повертел в руках. — Может, быть с ней — награда. А жить здесь, после всего — наказание.
— Ты правда так думаешь?
— Не знаю. — Зик улыбнулся той странной, детской улыбкой. — Я просто говорю, что приходит в голову. Иногда это Лав говорит. Иногда я сам. Я перестал различать.
________________________________________
Через месяц Люк начал выступать на собраниях.
Сначала просто рассказывал — о работе в FEMA, о людях, которых видел, о бумажках и списках. Потом — об Анне. О том, как они познакомились, как поженились, как строили планы. О том, как он не успел.
Люди слушали. Плакали. Подходили после собраний, жали руку.
— Вы настоящий, — говорили они. — Вы знаете, как это.
Люк не понимал, чем он отличается от Зика или Рут. Но люди тянулись именно к нему. Мужчины. Мужики, которые не умели говорить о чувствах, не умели плакать, не умели просить помощи. Они смотрели на Люка — большого, грубого, с мозолистыми руками — и видели себя.
— Как ты справляешься? — спросил его однажды здоровенный негр по имени Джером, бывший докер. Он потерял жену и троих детей. — Я не могу. Я ору по ночам. Жена снится, дети снятся. Я просыпаюсь и хочу сдохнуть.
— Я тоже ору, — сказал Люк. — Только тихо. Внутри.
— И что помогает?
— Вера.
Джером посмотрел на него долгим взглядом.
— Ты правда веришь? Или просто делаешь вид?
Люк вспомнил Анну в банке с водой. Вспомнил кольцо на дне. Вспомнил голос в пустой квартире.
— Верю, — сказал он. — Потому что видел.
________________________________________
В конце второго месяца Рут пришла к нему ночью.
Люк не спал. Он вообще мало спал теперь — вода приходила во сне слишком часто, слишком ярко, слишком больно. Он сидел у окна, смотрел на пустую улицу, пил кофе без бурбона.
— Можно? — Рут стояла в дверях.
— Заходи.
Она вошла, села на край кровати. В лунном свете ее лицо казалось вырезанным из старой кости.
— Зик уходит, — сказала она.
— Куда?
— Не знаю. Говорит, Лав зовет. Говорит, его дело здесь сделано.
Люк повернулся к ней.
— А ты?
— А я остаюсь. Это мой дом. Я здесь родилась, здесь умру. — Она помолчала. — Но церковь не может остаться без пастыря.
— У вас есть ты.
— Я старуха. Я хороша для супа и для тихих слов. Но люди идут не ко мне. Они идут к тебе.
Люк замер.
— Ты о чем?
— Ты знаешь. — Рут смотрела на него без улыбки. — Ты стал им нужен. Ты говоришь с ними так, как никто из нас не умеет. Ты был там. Ты потерял. Ты нашел. Они хотят такого, как ты.
— Я не пророк, — сказал Люк.
— А Зик пророк? — Рут усмехнулась. — Зик — мальчик, который утонул и не заметил. Он говорит красиво, но за ним пустота. За тобой — жизнь. Больная, кривая, но жизнь.
Люк молчал.
— Я не прошу тебя становиться святым, — продолжала Рут. — Я прошу тебя остаться. И говорить. Просто говорить. О том, что видел. О том, что знаешь. О том, что вода — это не конец.
— А если я не верю?
— Ты веришь. Иначе бы ушел.
Она встала, подошла к двери.
— Подумай. Лав не торопит. Она умеет ждать.
________________________________________
Зик ушел через три дня.
Просто исчез. Утром Люк зашел в его комнату — пусто. Только на подоконнике лежал крест. Маленький, обгоревший, перевязанный белой веревкой — не обычной бельевой, а новой, чистой.
Люк взял его, повертел. Поднес к свету.
На внутренней стороне доски было что-то выцарапано. Буквы. Неровные, детские.
Люк
Он замер.
Ниже — еще одно слово.
Пророк
Люк вышел из комнаты, спустился вниз. Рут мыла полы в прихожей.
— Он оставил, — сказал Люк, показывая крест.
Рут посмотрела, кивнула.
— Теперь твой.
— Я не...
— Твой. — Она выжала тряпку, продолжила мыть. — Он тебя выбрал. Лав тебя выбрала. Смирись.
Люк стоял посреди прихожей, сжимая крест, и чувствовал, как внутри поднимается что-то тяжелое, темное, но не страшное.
Власть.
Он чувствовал власть.
Не над людьми — над собой. Над своей болью. Над своей жизнью. Впервые после смерти Анны он знал, что делать завтра.
Говорить.
Просто говорить.
________________________________________
В тот вечер Люк вышел на возвышение впервые как главный.
В зале было больше людей, чем обычно. Человек шестьдесят. Они сидели на скамьях, на полу, стояли у стен. Смотрели на него.
Рут стояла в первом ряду, сложив руки.
Люк подошел к банке с водой. Вода была мутная, зеленая. Он опустил в нее руку — вода была теплая. Живая.
— Я не пророк, — начал он. — Я строитель. Я муж. Я вдовец. Я человек, который тонул полгода, но так и не утонул.
Тишина.
— Я не знаю, есть ли Лав. Я не знаю, есть ли Бог. Я не знаю, есть ли жизнь после смерти. — Он вынул руку из воды, поднял ее, показывая капли. — Но я знаю, что вода есть. Она была. Она будет. Она в нас.
Он шагнул вперед.
— Вы все потеряли. Я знаю. Я вижу это в ваших глазах каждый день. Вы потеряли дома, семьи, работу, веру. Вы потеряли себя. И теперь вы здесь, потому что не знаете, куда идти.
Женщина в третьем ряду заплакала.
— Я тоже не знаю. — Люк смотрел на нее. — Я тоже ничего не знаю. Но я знаю одно: мы не одни. Те, кого мы потеряли — они здесь. Они в воде. Они смотрят на нас. Они ждут.
Он подошел к краю возвышения, сел на пол, свесив ноги. Так, чтобы быть с ними на одном уровне.
— Моя жена приходит ко мне во сне. Она приходит ко мне в воде из-под крана. Она приносит мне кресты, которые я выбрасываю, а они возвращаются. — Он усмехнулся. — Она меня достала, если честно.
Кто-то в зале хмыкнул. Кто-то всхлипнул, но уже не от горя — от смеха.
— Но знаете что? Я рад. Потому что значит — она есть. Где-то. Как-то. Она есть. И пока я помню, пока я говорю о ней, пока я делаю эти дурацкие кресты — она не уходит.
Он встал.
— Лав — это не богиня. Лав — это имя. Имя тому, что нас не отпускает. Тому, что держит нас здесь, когда хочется уйти. Тому, что заставляет нас вставать по утрам и есть этот дурацкий суп и делать вид, что мы живем.
Он подошел к банке, взял ее в руки.
— Я не знаю, очищает ли вода. Я не знаю, спасает ли вода. Но я знаю, что вода помнит. Она помнит каждого, кто в ней был. Каждого, кто в ней остался. И пока мы помним — они с нами.
Он поднял банку над головой.
— За тех, кто в воде! — крикнул он.
И шестьдесят голосов ответили:
— За тех, кто в воде!
________________________________________
После собрания к нему подходили люди. Обнимали. Жали руку. Плакали на плече.
Джером, здоровенный докер, долго тряс его руку и не мог выговорить ни слова. Потом развернулся и ушел.
Рут стояла в стороне, улыбалась.
— Ты понял, — сказала она, когда все разошлись. — Наконец-то понял.
— Что понял?
— Им не нужна правда. Им нужна надежда. Ты дал им надежду.
Люк посмотрел на банку в своих руках. Вода была спокойна. Мутная, зеленая, обычная.
Но на дне что-то блестело.
Он поднес банку к свету.
Там, на дне, среди тины и песка, лежало кольцо. Анны. То, которое он видел месяц назад.
Но теперь рядом с ним было еще одно.
Золотое обручальное кольцо. Его собственное.
Люк машинально поднес руку к пальцу. Кольца не было. Он снял его месяц назад, когда начал делать кресты. Мешал. Положил в карман. Потерял. Забыл.
А оно было здесь.
В банке с водой из Нижнего Девятого.
Люк смотрел на два кольца, лежащих рядом на дне, и чувствовал, как реальность снова трещит по швам.
Но теперь это не пугало.
Теперь это было правильно.
— Спасибо, — прошептал он воде.
Вода не ответила.
Но в отражении на стекле он увидел ее лицо. Анна улыбалась.
 


ГЛАВА 6. РАДИО
К ноябрю о церкви на Сент-Клод знал весь Нижний Девятый.
Слух расползался, как вода по ровному месту. Сначала шепотом, потом громче. Говорили о человеке из FEMA, который бросил работу и теперь проповедует. О мужчине, который видел свою мертвую жену в банке с водой. О крестах, которые сами приходят к тем, кто готов.
Люк не искал славы. Она пришла сама.
Каждое воскресенье в бывшем похоронном бюро не хватало места. Люди сидели на подоконниках, стояли в прихожей, толпились на крыльце. Рут варила суп в промышленных масштабах — ей помогали женщины из общины. Джером, бывший докер, стал кем-то вроде старосты — следил за порядком, встречал новеньких, разнимал тех, кто приходил злым.
А Люк говорил.
Он не готовил проповедей. Слова приходили сами, когда он стоял перед людьми. Он рассказывал об Анне, о воде, о крестах. О том, как тонул сам — не в воде, в отчаянии. О том, как нашел дно и оттолкнулся от него.
— Вы все думаете, что вера — это знать, — говорил он. — Вера — это не знать. Вера — это идти в темноте, потому что свечу задуло, а сидеть на месте холодно.
Люди слушали, кивали, плакали.
И кресты — маленькие обгоревшие кресты на бельевой веревке — расходились по городу. Их носили на шее, вешали над дверями, клали в карманы умершим. Символ не спасения, но памяти.
________________________________________
В середине ноября к Люку пришли из FEMA.
Он сидел в мастерской, строгал очередную доску, когда услышал шум внизу. Голоса — один резкий, властный, другой — Рут, спокойный, успокаивающий.
Люк отложил крест, вытер руки ветошью, спустился.
В прихожей стоял мужчина в чистой рубашке и галстуке. При галстуке — в Нижнем Девятом, где люди до сих пор жили в фургонах и вагончиках. Рядом с ним — двое в форме.
— Люк Рено? — спросил мужчина.
— Я.
— Меня зовут Симмонс. Отдел внутренних расследований FEMA. Мы хотим задать вам несколько вопросов.
Рут шагнула к Люку, встала рядом.
— У нас тут не полицейский участок, — сказала она. — Если вопросы — спрашивайте при всех.
Симмонс оглядел прихожую. Люди, которые пришли за супом, сидели за столами и смотрели на него в упор. Никто не ел. Все слушали.
— Это конфиденциально, — начал он.
— Здесь нет конфиденциально, — перебила Рут. — Здесь все свои.
Симмонс вздохнул, достал блокнот.
— Хорошо. Мистер Рено, вы работали в FEMA с сентября прошлого года по октябрь этого. Верно?
— Верно.
— Вы уволились без предупреждения. Просто перестали выходить на работу.
— Я написал заявление. Оставил на столе.
— Заявление не было подписано начальником отдела. Формально вы до сих пор числитесь.
Люк пожал плечами.
— Я не приду.
— Это мы поняли. — Симмонс сделал пометку. — Нас интересует другое. В последние месяцы работы вы имели доступ к закрытым базам данных. К спискам погибших, пропавших без вести, эвакуированных. Вскоре после вашего ухода в этих базах была зафиксирована подозрительная активность.
— Какая?
— Кто-то просматривал файлы, не имея на то служебной необходимости. В частности — файлы людей, которые сейчас посещают ваши... собрания.
Люк молчал.
— Вы передавали кому-то эту информацию? — спросил Симмонс.
— Нет.
— Вы использовали ее в своих проповедях? Говорили людям то, что узнали из баз?
Люк вспомнил Зика. Вспомнил, как тот назвал имя Анны. Вспомнил слово «Бегемот».
— Нет, — сказал он. — Я не использовал базы.
— Откуда же вы знаете об этих людях? О их потерях? О их прошлом?
Люк посмотрел на Симмонса. Потом на людей за столами. На Джерома с его погибшей семьей. На женщину со шрамом. На девушку с затравленным взглядом.
— Они сами рассказывают, — сказал он. — Люди хотят говорить. Их никто не слушал. Я слушаю.
— И они верят вам? — Симмонс усмехнулся. — Бывшему клерку, который бросил работу и открыл церковь в морге?
— Да, — ответил за Люка Джером, вставая. — Верят. Потому что он не врет. Потому что он сам здесь лежал на дне. Потому что он выплыл и руку тянет. А вы, мистер с галстуком, вы когда последний раз тонули?
Симмонс оглянулся на своих людей. Те стояли напряженно.
— Мы еще вернемся, — сказал он. — Если выяснится, что вы использовали служебную информацию...
— Выясняйте. — Люк шагнул к двери, открыл ее. — До свидания.
Симмонс вышел, сопровождаемый взглядами десятков глаз.
Когда дверь закрылась, Рут тихо сказала:
— Это не последний раз.
— Знаю.
— Они будут копать.
— Пусть копают. — Люк вернулся к лестнице. — Мне скрывать нечего.
— А кресты? — спросил Джером. — Которые сами приходят? Кольцо в банке?
Люк остановился.
— Это не для них, — сказал он. — Это для нас.
________________________________________
Ночью ему снова снилась вода.
Теперь он стоял не по пояс, а по щиколотку. Вода была мелкая, чистая, теплая. Над ней стелился туман.
Женщина стояла рядом.
Он видел ее ясно — не расплывчато, как раньше. Темная кожа, глубокие морщины, седые волосы, собранные в пучок. Белое платье, мокрое, облепившее тело. Глаза — черные, без зрачков, но не пустые. В них была глубина.
— Ты хорошо говоришь, — сказала она.
— Я не знаю, что говорю. Просто говорю.
— Это и есть хорошо. — Она улыбнулась. — Когда знаешь — это скучно. Когда не знаешь — это правда.
Люк посмотрел на воду. Она была прозрачная до дна. На дне лежали кресты. Тысячи маленьких обгоревших крестов.
— Это все, кто пришел? — спросил он.
— Это все, кто помнит. Кресты — не символы. Кресты — это вы. Каждый, кто сделал крест своими руками, оставил в нем часть себя.
— А ты? — Люк повернулся к ней. — Ты кто?
— Ты знаешь.
— Мисс Лав? Миссионерка? Призрак?
Она засмеялась. Смех был тихий, журчащий, как вода по камням.
— Я — то, что вы придумали, чтобы не сойти с ума. Я — имя для того, что нельзя назвать. Я — любовь, которая остается, когда всё уходит.
— Ты есть?
— А ты? — Она коснулась его груди. Палец был холодный, но не ледяной — прохладный, как вода в реке. — Ты есть? Тот Люк, который строил дома и пил бурбон по ночам? Или тот Люк, который стоит здесь и говорит с призраком?
Люк не ответил.
— Не важно, — сказала она. — Важно, что ты нужен. Им. Тем, кто тонет. Ты вытаскиваешь их. Не из воды — из отчаяния.
— Я не вытаскиваю. Я просто говорю.
— Иногда слова — это всё.
Она шагнула назад, в туман.
— Они придут за тобой, — сказала она. — Те, кто не верит. Те, кому страшно. Они будут копать, искать, ломать.
— Я знаю.
— Ты готов?
Люк посмотрел на кресты под ногами. Потом на женщину, тающую в тумане.
— Нет, — сказал он. — Но это не важно.
— Почему?
— Потому что не я выбирал. Ты выбрала. Или они выбрали. Или вода выбрала. Теперь поздно.
Женщина улыбнулась в последний раз.
— Ты понял, — сказала она. — Наконец-то понял.
Исчезла.
Вода под ногами вскипела, поднялась, накрыла его с головой.
Люк проснулся.
________________________________________
В комнате пахло тиной.
Он сел на кровати. Рядом, на тумбочке, лежал крест. Новый, только что сделанный, еще пахнущий дымом.
Люк взял его, повертел.
На внутренней стороне доски было выцарапано:
Лав
Он усмехнулся.
— Хорошо, — сказал он вслух. — Я понял.
Встал, оделся, спустился вниз.
Рут уже хлопотала на кухне, варила суп. Увидев Люка, кивнула.
— Рано сегодня.
— Не спалось.
— Она приходила?
Люк кивнул.
Рут ничего не сказала. Просто поставила перед ним чашку кофе.
— Сегодня будет много народу, — сказала она. — Слух пошел про FEMA. Люди хотят знать, что происходит.
— А что происходит?
— Ты становишься знаменитым. — Рут усмехнулась. — Или опасным. Смотря с какой стороны смотреть.
Люк пил кофе и смотрел в окно. За стеклом серело утро. Город просыпался, выползал из щелей, как вода.
Где-то вдалеке выла сирена.
И Люк вдруг понял, что слышит не одну сирену.
Много.
Очень много.
— Что это? — спросил он.
Рут подошла к окну, прислушалась.
— Сирены. Много. Со всего города.
Они смотрели друг на друга, и в глазах Рут Люк увидел то, что сам чувствовал кожей.
Воздух изменился.
Стал тяжелее. Влажнее. Он давил на плечи, на грудь, на стёкла.
— Это не учебная тревога, — тихо сказала Рут.
Люк вышел на крыльцо.
Небо на востоке было черным. Не серым, не синим — черным, как вода в канале ночью. И эта чернота росла, набухала, двигалась на город.
— Шторм, — сказал кто-то сзади.
Люк обернулся. Джером стоял на крыльце, сжимая в руке крест.
— По радио передают. Шторм в заливе. Идет на нас. Категория четыре. Может, пять.
Люк смотрел на черное небо и чувствовал, как внутри поднимается что-то древнее, забытое.
Страх.
Настоящий, животный страх, который он не испытывал со дня смерти Анны.
— Люди будут паниковать, — сказал Джером. — Город не готов. Ничего не готово. После Катрины...
— Знаю, — перебил Люк. — После Катрины все думали, что хуже не будет.
Он посмотрел на церковь. На людей, которые уже собирались внутри, хотя было только утро. Они смотрели на него.
Ждали.
Он вошел внутрь.
— Закрывайте двери, — сказал он. — Никого не впускайте.
— Но люди...
— Люди пусть идут в убежища. В школы, в стадионы. А здесь... — Он оглядел зал. — Здесь будет другое.
— Что? — спросила Рут.
Люк подошел к банке с водой.
Вода бурлила. Мутная, зеленая вода в стеклянной банке кипела, выплескивалась через край, заливала алтарь.
И в этом кипении Люк видел лица.
Множество лиц.
Тех, кто был в воде.
Тех, кто остался в воде.
Тех, кто ждал.
— Они идут, — сказал он. — Все они.
Рут перекрестилась.
Джером сжал крест так, что побелели костяшки.
А Люк смотрел на кипящую воду и чувствовал, как внутри него поднимается не страх уже.
Что-то другое.
То, что он испытал впервые, когда вышел на возвышение месяц назад.
Власть.
И призвание.
— Воды будет много, — сказал он тихо. — И в этой воде мы встретимся с ними.
Он повернулся к людям.
— Готовьтесь.
 

ГЛАВА 7. ВОДА ПОДНИМАЕТСЯ
Шторм пришел на рассвете.
Не с воем, не с грохотом, не с той яростью, с какой приходила Катрина. Он пришел тихо. Слишком тихо. Сначала небо просто стало серым, потом черным, потом зеленоватым — того самого цвета, какой бывает вода в Нижнем Девятом перед грозой.
А потом начался дождь.
Не ливень — стена. Вода падала не каплями, а сплошным потоком, будто кто-то опрокинул океан. За пять минут улицы Сент-Клод превратились в реки. За десять — реки поднялись до тротуаров. За полчаса вода уже лизала крыльцо бывшего похоронного бюро «Соломон и сыновья».
Люк стоял у окна и смотрел.
— Надо уходить, — сказал Джером. — Здесь не высоко. Вода поднимется выше.
— Куда?
— В центр. В убежища. Там крыши высокие.
Люк покачал головой.
— Они не пойдут.
— Кто?
Люк кивнул в зал. Там, на скамьях, сидели люди. Не шестьдесят — больше. Сто. Может, сто пятьдесят. Они пришли, когда начался дождь. Пришли пешком, по пояс в воде, с детьми на руках, со стариками на спинах. Пришли потому, что здесь был Люк. Потому что здесь был крест. Потому что здесь была надежда.
— Им не нужно убежище, — сказал Люк. — Им нужно слово.
— Какое слово?
— То, которое скажет, что не всё кончено.
Джером посмотрел на него долгим взглядом.
— Ты правда в это веришь? Или просто играешь роль?
Люк вспомнил банку с водой. Кольцо Анны. Женщину во сне.
— Верю, — сказал он. — Потому что выбора нет.
________________________________________
В полдень вода поднялась до первой ступени крыльца.
Люк вышел к людям.
Они сидели на скамьях, на полу, на подоконниках. Матери прижимали детей. Старики сжимали кресты. Молодые парни, которые не плакали при Катрине, сейчас смотрели на Люка с надеждой, граничащей с отчаянием.
— Мы не уйдем, — сказал Люк.
Тишина.
— Здесь наше место. Здесь вода нас нашла. Здесь мы встретим ее.
— А если вода поднимется выше? — спросил кто-то из задних рядов.
— Пусть.
Люк подошел к банке. Вода в ней успокоилась. Больше не кипела, не бурлила. Стояла ровно, гладко, как зеркало.
— Смотрите.
Он опустил руку в банку. Вода была теплая. Живая.
— Они здесь. Все, кого мы потеряли. Они не ушли. Они ждут нас.
Он вынул руку. Вода стекала по пальцам, падала на пол, смешивалась с водой, уже затопившей первый этаж.
— Вода — это не смерть. Вода — это дверь. Мы боимся ее, потому что не знаем, что за ней. Но те, кто прошел — они знают. Они зовут нас. Не к смерти — к жизни. Другой. Но жизни.
Женщина с ребенком заплакала. Ребенок, мальчик лет пяти, смотрел на Люка широко раскрытыми глазами.
— Мама не плачь, — сказал он вдруг. — Там бабушка.
Женщина замерла.
— Что?
— Бабушка. — Мальчик показал пальцем на банку. — Она там. Улыбается.
Все головы повернулись к банке. Вода была спокойна. Ничего не видно.
Но Люк знал. Знал, что мальчик не врет.
— Подойди, — сказал он.
Мальчик спрыгнул с колен матери, подошел к Люку. Люк взял его на руки, поднес к банке.
— Что ты видишь?
— Бабушку. — Мальчик улыбнулся. — И еще много. Все улыбаются.
— Они боятся?
— Нет. Они смеются. Им хорошо.
Люк повернулся к людям.
— Слышите? Им хорошо. Там, за водой. Им не больно. Не страшно. Не одиноко. Они вместе. И они ждут нас.
Рут шагнула вперед.
— Что нам делать? — спросила она.
— Ждать, — сказал Люк. — И помнить. Пока мы помним — мы с ними. Пока мы с ними — мы не одни.
________________________________________
К вечеру вода залила первый этаж по колено.
Люди перебрались на второй. Стариков и детей подняли первыми. Женщины тащили узлы с едой, водой, крестами. Мужчины разбирали скамьи, чтобы сделать настилы на полу.
Люк остался внизу.
Он стоял по пояс в воде, в том самом зале, где говорил свои проповеди. Вода была мутная, с плавающим мусором, холодная. Но он не чувствовал холода.
Он смотрел на банку.
Она стояла на алтаре. Вода в банке была чистая, прозрачная. И в этой чистоте плавали два кольца. Его и Анны.
Люк подошел, взял банку в руки. Она была теплая.
— Ты здесь? — спросил он тихо.
Вода колыхнулась.
— Я здесь, — сказал голос. Не в ушах — в голове. Голос Анны.
— Я скучаю.
— Я знаю.
— Я боюсь.
— Я знаю.
— Я не хочу умирать. Но если придется — я хочу к тебе.
— Придет время. Еще не сейчас.
— Когда?
— Когда сделаешь то, для чего тебя оставили.
Вода в банке вскипела, выплеснулась ему на грудь. Кольца упали в ладонь. Люк сжал их.
Сзади плеснула вода. Он обернулся.
В дверях стояла женщина. Мокрая, в белом платье, с седыми волосами, собранными в пучок.
— Мисс Лав, — сказал Люк.
— Можно и так.
— Ты пришла забрать меня?
— Нет. Я пришла сказать. Ты готов?
— К чему?
Она шагнула вперед. Вода расступалась перед ней, как перед Моисеем.
— Они идут. Все, кто был в воде. Они идут за вами.
— Зачем?
— Чтобы вы не боялись. Чтобы вы знали — там не страшно. Там хорошо.
Она подошла вплотную. Ее глаза были черные, без зрачков, но Люк видел в них свет.
— Ты будешь говорить за меня, — сказала она. — Ты уже говоришь. Теперь говори громче. Чтобы все слышали.
— Меня убьют. Или вода убьет.
— Может быть. Но не сегодня. Сегодня ты нужен им.
Она коснулась его груди. Палец был холодный, как вода в реке.
— Иди. Они ждут.
Люк кивнул.
Женщина исчезла. Просто растворилась в воздухе, оставив после себя запах реки и тины.
Люк поднялся на второй этаж.
________________________________________
Там горели свечи. Люди сидели на полу, на настилах, на корточках. Дети спали, прижавшись к матерям. Старики шептали молитвы. Молодые смотрели в потолок, за которым шумел дождь.
Рут встретила его у лестницы.
— Вода поднимается. Еще час — и первый этаж скроется полностью.
— Знаю.
— Что нам делать?
Люк прошел в центр комнаты. Люди расступались перед ним, давая дорогу.
— Слушайте меня, — сказал он. Не громко, но в тишине было слышно каждое слово. — Вода поднимается. Может быть, она поднимется до нас. Может быть, мы уйдем под нее.
Тишина стала абсолютной.
— Я не буду врать вам, что всё будет хорошо. Я не знаю, будет ли хорошо. Но я знаю одно.
Он поднял руку, разжал пальцы.
На ладони лежали два кольца. Его и Анны.
— Моя жена умерла в воде. Я нашел ее кольцо на дне банки, в которой вода из Нижнего Девятого. Я не знаю, как оно туда попало. Я не знаю, как мое кольцо оказалось рядом. Я не знаю, почему мальчик видит бабушку в этой банке.
Он сжал кольца в кулак.
— Но я знаю, что она здесь. Они все здесь. Те, кого мы любили, — они не ушли. Они ждут нас. И когда вода поднимется — мы встретимся с ними.
Женщина с ребенком заплакала. Мужчина рядом с ней обнял ее за плечи.
— Я не пророк, — продолжал Люк. — Я не святой. Я строитель, который не достроил свой дом. Я муж, который не спас свою жену. Я человек, который боится воды больше всего на свете.
Он шагнул к окну. За стеклом лил дождь. Вода на улице поднялась уже до половины первого этажа.
— Но я здесь. С вами. И пока мы вместе — мы не утонем. Даже если вода накроет нас — мы не утонем. Потому что там, в воде, нас ждут.
Рут подошла к нему, встала рядом.
— Что нам делать? — спросила она тихо.
— Петь, — сказал Люк.
— Что?
— Петь. То, что они пели. В церкви. В школе. Дома. Кто что помнит.
Рут посмотрела на него долгим взглядом. Потом кивнула.
И запела.
Тихо, дрожащим голосом, старую негритянскую песню, которую слышала в детстве.
Michael, row the boat ashore, Hallelujah...
К ней присоединился Джером. Потом женщина с ребенком. Потом старик без пальцев. Потом молодые парни, которые не умели петь, но умели подпевать.
Sister, help to trim the sail, Hallelujah...
Люк стоял у окна и смотрел, как вода поднимается.
Она уже залила первый этаж полностью. Вот она добралась до подоконников. Вот лизнула стекло.
River Jordan is chilly and cold, Hallelujah...
Песня росла, крепла, заполняла комнату. Люди пели, обнявшись, прижавшись друг к другу. Дети просыпались и тоже начинали подпевать, не понимая слов, но чувствуя ритм.
Chills the body, but not the soul, Hallelujah...
Люк закрыл глаза.
И увидел их.
Всех. Тех, кто был в воде. Они стояли там, за окнами, за стенами, в темноте дождя. Стояли и смотрели. Тысячи лиц. Спокойных, улыбающихся, счастливых.
В первом ряду стояла Анна.
Она улыбалась ему.
Michael, row the boat ashore, Hallelujah...
Люк открыл глаза.
Вода поднялась до второго этажа. Она текла по лестнице, заливала пол. Люди пели, не замечая холода, не замечая страха.
Рут взяла его за руку.
— Пора, — сказала она.
— Пора, — согласился Люк.
Он шагнул в воду.
Она была теплая.

 
ГЛАВА 8. ВСТРЕЧА
Вода поднималась медленно.
Люк стоял по грудь в ней, чувствуя, как холод сменяется теплом. Странное тепло — не телесное, другое. Будто вода не снаружи, а внутри. Будто она течет по венам вместо крови.
Рядом с ним стояла Рут. Держалась за перила лестницы, ведущей на третий этаж, но не поднималась.
— Ты чувствуешь? — спросила она.
— Да.
— Что это?
— Они.
Люк смотрел на воду. Она была мутная, с плавающим мусором, обломками досок, рваной одеждой. Но сквозь эту муть проступали лица. Много лиц. Они смотрели снизу вверх, с улыбками, без страха.
— Они не топят, — сказал Люк. — Они держат.
— Откуда ты знаешь?
— Она сказала.
Рут кивнула, будто это было самым обычным делом в мире.
Сзади запели громче. Люди на втором этаже, оставшиеся на настилах, подхватили новый гимн — «Благодать» старую, ту, что пели еще в рабстве. Голоса плыли над водой, смешивались с шумом дождя.
Amazing grace, how sweet the sound...
— Надо подниматься, — сказала Рут. — Вода не остановится.
— Не надо.
— Что?
Люк повернулся к ней. В темноте его глаза блестели — отражением воды или светом изнутри.
— Посмотри.
Он кивнул на лестницу. Рут посмотрела и замерла.
По лестнице спускались люди.
Мокрые. Бледные. Тихие.
Они шли сверху вниз, в воду, и вода расступалась перед ними. Старуха в ночной рубашке. Мужчина в комбинезоне. Девочка с куклой в руках. Молодой парень в форме спасателя.
— Кто это? — прошептала Рут.
— Те, кто не ушел.
Они проходили мимо, не глядя на Люка и Рут. Спускались в воду и исчезали под ней. Не тонули — растворялись, будто вода принимала их обратно.
Последним шел Зик.
Он был такой же, как всегда — тощий, в мокрой майке, с крестом на шее. Только глаза светились. Буквально светились — мягким голубоватым светом, как светлячки в болоте.
— Здравствуй, Люк, — сказал он.
— Ты...
— Мертв? — Зик улыбнулся. — Я всегда был мертв. С самого начала. Ты не знал?
Люк молчал.
— Ты не хотел знать. — Зик спустился в воду, встал рядом. Вода доходила ему до пояса, но он, кажется, не замечал. — Тебе нужен был живой. Кто-то, кто видел. Я был живым для тебя. А теперь...
— Теперь что?
— Теперь ты сам видишь.
Зик взял его за руку. Рука была холодная — не ледяная, но безжизненная, как у статуи.
— Пойдем. Она ждет.
— Кто?
— Лав. Настоящая.
________________________________________
Они пошли под воду.
Люк не знал, как это происходит. Просто сделал шаг — и оказался под поверхностью. Он дышал. Вода была везде, но она не душила, не жгла легкие. Она была как воздух — только плотнее, теплее, роднее.
Зик плыл рядом, показывая путь.
Внизу, на дне, стоял город.
Настоящий город, не разрушенный, не затопленный. Дома с целыми крышами, с горящими окнами, с деревьями во дворах. По улицам ходили люди. Спокойно, медленно, будто гуляли в воскресный день.
— Это... — Люк не мог подобрать слов.
— Это то, что было. — Зик остановился у знакомого дома. — Смотри.
Люк узнал его. Улица Дезире, 1212. Дом Зика. Целый, невредимый, с цветами на подоконниках.
На крыльце сидела женщина. Темнокожая, худая, в старом платье. Она смотрела на них и улыбалась.
— Мама, — сказал Зик.
Женщина встала, подошла. Обняла сына. Потом посмотрела на Люка.
— Тот самый, — сказала она. — Из FEMA.
— Откуда вы...
— Мы всё знаем. — Она улыбнулась. — Здесь нет секретов.
Люк оглянулся. Люди на улице смотрели на него. Не враждебно — с любопытством, с узнаванием.
— Они знают тебя, — сказала Мари. — Ты вытаскивал их. Из воды, из грязи, из-под обломков. Ты держал их за руки, когда они уходили. Ты плакал над ними. Они помнят.
— Я не помню всех.
— Они помнят.
Мари взяла его за руку. Ее ладонь была теплой — не холодной, как у Зика. Живой.
— Пойдем. Она ждет.
________________________________________
Они шли по затопленному городу долго. Мимо домов, мимо церквей, мимо школ. Везде были люди. Они выходили на крыльцо, махали руками, улыбались. Кто-то кричал спасибо. Кто-то просто смотрел.
Наконец они остановились у большого здания. Люк узнал его — баптистская церковь на Клэйборн, та, что не уцелела при Катрине. Теперь она стояла целая, с сияющим крестом на крыше.
Внутри горели свечи.
На скамьях сидели люди. Много людей. Они пели — тот же гимн, что пели наверху, в затопленном похоронном бюро.
Amazing grace, how sweet the sound...
В конце прохода, у алтаря, стояла женщина.
Белое платье. Седые волосы, собранные в пучок. Темная кожа, глубокие морщины. Те же глаза — черные, без зрачков, но полные света.
Рядом с ней стояла Анна.
Люк замер.
Анна улыбнулась той самой улыбкой, которую он помнил. Теплой, чуть насмешливой, бесконечно родной.
— Иди, — сказал Зик. — Она ждала.
Люк шагнул вперед. Ноги не слушались, но он шел. Мимо скамей, мимо поющих, мимо света.
Анна шагнула к нему.
Они встретились посередине.
Она была настоящая. Не призрак, не видение. Теплая. Живая. Люк чувствовал ее руки на своих плечах, ее дыхание, ее запах — тот самый, который помнил.
— Анна...
— Тише. — Она прижалась к нему. — Я знаю.
— Я не смог тебя спасти.
— Ты спасал других. Это важнее.
— Я не жил без тебя.
— Ты живешь. Ты нужен им.
— Я хочу остаться с тобой.
— Не сейчас. — Она отстранилась, посмотрела в глаза. — Еще не время.
— Когда?
— Когда сделаешь то, для чего тебя оставили.
Женщина в белом подошла к ним.
— Люк, — сказала она. Голос был тот же, что во сне. — Ты знаешь, кто я?
— Мисс Лав. Миссионерка. Учительница Мари.
— Это имя. А суть?
— Не знаю.
Она улыбнулась.
— Я — то, что вы ищете. Я — надежда, когда надежды нет. Я — память, когда всё забыто. Я — любовь, которая не тонет.
Она коснулась его лба.
— Ты будешь говорить за меня. Там, наверху. Ты уже говоришь. Но теперь ты будешь знать.
— Что знать?
— Что вода — не конец. Что смерть — не конец. Что любовь — это всё.
Люк посмотрел на Анну. Она кивнула.
— Иди, — сказала она. — Я буду ждать. Сколько надо.
— Я вернусь?
— Обязательно. Но сначала — живи. Помогай. Говори.
Она поцеловала его.
И Люк почувствовал, как вода поднимается, уносит его, тащит наверх, к свету, к воздуху, к жизни.
________________________________________
Он вынырнул с криком.
Вода была по пояс. Вокруг, на втором этаже бывшего похоронного бюро, люди смотрели на него. Рут держала его за руку. Джером стоял рядом с топором — видимо, готовился пробивать крышу.
— Люк! — Рут трясла его. — Ты был под водой пять минут! Мы думали...
Он смотрел на нее невидящим взглядом.
— Я видел их, — сказал он. — Всех.
— Кого?
— Тех, кто ушел. Они там. Им хорошо. Они ждут.
Рут перекрестилась.
Джером выдохнул.
— Господи Иисусе...
Люк встал. Вода доходила ему до груди, но он стоял твердо.
— Слушайте меня! — крикнул он.
Голоса смолкли. Люди обернулись.
— Я был там. Под водой. Я видел тех, кого мы потеряли. Они живы. Им хорошо. Они ждут нас. Но не сейчас. Не сегодня.
Он поднял руку, сжимавшую два кольца.
— Нас оставили здесь, чтобы мы помогали друг другу. Чтобы мы не давали тонуть тем, кто еще жив. Чтобы мы несли свет в темноту.
Он шагнул к окну. За стеклом все еще лил дождь, но вода на улице перестала подниматься.
— Смотрите!
Все прильнули к окнам.
Вода стояла. Она дошла до второго этажа, до самых подоконников — и замерла. Дождь все еще лил, но вода не поднималась.
— Она не уйдет, — сказал Люк. — Но и не придет больше. Не сегодня.
Он повернулся к людям.
— Мы будем ждать. Будем петь. Будем держаться друг за друга. А когда вода уйдет — мы выйдем и начнем заново. Вместе.
Рут заплакала.
Джером улыбнулся впервые за много месяцев.
А Люк смотрел на воду и видел в ней отражение Анны. Она улыбалась и кивала.
— Я понял, — прошептал он. — Я всё понял.
 
ГЛАВА 9. ТИШИНА
Вода стояла трое суток.
Не уходила, не поднималась — просто стояла, мутная, неподвижная, как огромное зеркало, в котором отражалось серое небо. Город под водой молчал. Ни сирен, ни криков, ни моторов — только плеск редкой рыбы да стук капель с карнизов.
В церкви на Сент-Клод оставались сорок три человека.
Продукты кончились на второй день. Вода для питья — тоже. Рут собирала дождевую воду с крыши, пропускала через тряпки, раздавала по глотку. Дети не плакали — они притихли, прижавшись к матерям, и смотрели в одну точку.
Люк говорил.
Каждые несколько часов он собирал людей вместе и говорил. Не проповедовал — просто рассказывал. О том, что видел под водой. Об Анне. О Зике. О мисс Лав. О городе на дне, где живут мертвые и ждут.
— Они не враги, — говорил он. — Они — наши. Они любят нас. Они хотят, чтобы мы жили.
— Откуда ты знаешь? — спросил Джером на второй день. — Может, тебе просто показалось? Может, это галлюцинация от нехватки воздуха?
— Может, — согласился Люк. — А может, нет. Но если я выбираю между страхом и надеждой — я выбираю надежду.
— А если надежда обманет?
— Тогда я умру с надеждой, а не со страхом. Какая разница?
Джером долго молчал, глядя в воду за окном.
— Знаешь, — сказал он наконец. — Я тебе завидую.
— Чему?
— Ты нашел. А я все ищу.
— Искать — это тоже хорошо. Значит, ты жив.
________________________________________
На третьи сутки вода начала уходить.
Сначала медленно, по сантиметру в час. Потом быстрее. К вечеру показались крыши машин, затопленных на улице. К ночи — тротуары. К утру асфальт был мокрый, но свободный.
Люк вышел на крыльцо первый.
Воздух пах тиной, рыбой и чем-то сладковатым — то ли цветы, то ли разложение. Но это был воздух. Настоящий, свежий, живой.
За ним вышли остальные.
Они стояли на крыльце бывшего похоронного бюро и смотрели на город. Город был грязный, мокрый, с поваленными деревьями и сорванными крышами. Но он стоял. Он выжил.
— Что теперь? — спросила Рут.
— Теперь — работать, — сказал Люк. — Убирать, строить, помогать.
— А церковь?
— Церковь останется. Но не здесь. — Люк обернулся на здание. — Здесь теперь вода. Здесь теперь они. Мы будем приходить к ним. А жить — там.
Он кивнул в сторону города.
— Там, где можно строить. Где можно растить детей. Где можно помнить, но не тонуть в памяти.
Рут кивнула.
— Ты стал пророком, Люк. Ты знаешь?
— Я стал человеком, — ответил он. — Впервые за долгое время.
________________________________________
Первые две недели после ухода воды были адом.
Люк работал по двадцать часов в сутки. Разбирал завалы, вытаскивал тела, успокаивал живых. Джером ходил за ним тенью, таскал инструменты, отгонял мародеров. Рут организовала полевую кухню в уцелевшей школе — кормила всех, кто приходил, не спрашивая имени.
К концу второй недели у Люка не осталось сил даже на то, чтобы плакать.
Он сидел вечером на крыльце школы, смотрел на закат, пил кофе без сахара. Джером присел рядом.
— Ты как?
— Жив.
— Это хорошо.
— Не знаю. — Люк потер лицо ладонями. — Иногда кажется, что легче было бы там. С ними.
— С Анной?
— С ней. Со всеми.
Джером помолчал.
— А она что говорит?
— Кто?
— Анна. Ты же с ней говоришь?
Люк посмотрел на него долгим взглядом.
— Ты веришь?
— Я видел, как ты вынырнул после пяти минут под водой. Я видел твои глаза. Я видел кольца. Я не знаю, во что верить, но я знаю, что ты не врешь.
Люк усмехнулся.
— Она говорит, что еще рано. Что я нужен здесь.
— Вот видишь. Значит, оставайся.
— А ты?
— А я буду рядом. Если не против.
— Не против.
Они сидели молча, глядя, как солнце садится в воду. Город пах потом, гнилью и жизнью.
________________________________________
Через месяц открылась новая церковь.
Не в похоронном бюро — в старом школьном спортзале, который Рут выбила у городских властей. Там поставили скамьи, повесили крест из обгоревших досок и поставили в углу банку с водой из Нижнего Девятого.
В банке плавали два кольца. Люк не знал, как они там оказались — он положил их в карман и забыл. А они оказались в банке.
Он перестал удивляться.
В первое воскресенье пришло двести человек. Во второе — триста. Через месяц спортзал не вмещал всех, люди стояли на улице, слушали через открытые окна.
Люк говорил просто.
О том, что вода — это не конец. О том, что любовь сильнее смерти. О том, что помнить — значит быть живым. О том, что строить надо не стены, а мосты.
— Между нами и теми, кто ушел, — говорил он. — Между нами и теми, кто остался. Между страхом и надеждой.
Люди слушали, плакали, обнимались.
И кресты — маленькие обгоревшие кресты — расходились по городу тысячами.
________________________________________
В марте к Люку пришли из мэрии.
Чиновник в дорогом костюме сидел на пластиковом стуле в школьном спортзале и явно чувствовал себя не в своей тарелке.
— Мистер Рено, — начал он. — Мы наслышаны о вашей... деятельности.
— Просто Люк.
— Люк. Мы хотим предложить вам сотрудничество.
— Какое?
— Городу нужны люди, которые могут успокаивать. Которые могут объединять. У вас талант. Мы можем дать вам помещение, финансирование, официальный статус.
Люк посмотрел на него долгим взглядом.
— А что взамен?
— Ничего. Просто делайте то, что делаете. Но под эгидой города.
— Чтобы вы могли сказать, что контролируете ситуацию.
Чиновник покраснел.
— Чтобы люди знали, что власть заботится о них.
Люк встал, подошел к банке с водой. Кольца плавали, медленно кружась.
— Вы знаете, что это? — спросил он.
— Вода. Кольца.
— Это моя жена. И я. Мы там. Вместе. Вода, которая чуть не убила нас, теперь хранит нас.
Чиновник молчал.
— Я не против власти, — сказал Люк. — Я против лжи. Если вы хотите помочь — помогайте. Стройте дома. Чините дороги. Давайте людям работу. А говорить с ними — оставьте мне. Я не буду вашим.
— Но...
— До свидания.
Чиновник ушел.
Рут, стоявшая в дверях, усмехнулась.
— Ты ему понравился.
— Ага.
— Они вернутся.
— Пусть.
— И что ты будешь делать?
Люк посмотрел на банку. Вода была спокойна, но в глубине что-то блестело. Не кольца — что-то новое.
Он подошел ближе, вгляделся.
На дне лежал маленький крест. Обгоревший, перевязанный белой веревкой. На внутренней стороне доски было выцарапано:
Пророк
Люк улыбнулся.
— Пусть возвращаются, — сказал он. — Я буду здесь.
 

ГЛАВА 10. ЗНАКИ
Весна пришла в Новый Орлеан неожиданно.
После месяцев дождей, холода и сырости вдруг выглянуло солнце. Настоящее, жаркое, почти летнее. Вода в каналах зацвела зеленью, на пустырях полезла трава, а в воздухе запахло не гнилью — жизнью.
Люк стоял на крыльце школы и смотрел, как солнце поднимается над городом. За плечом — рюкзак с крестами. В кармане — два кольца, завернутые в тряпицу. Он носил их с собой всегда.
— Красиво, — сказала Рут, выходя следом. — После всего — красиво.
— Природа не помнит, — ответил Люк. — Ей все равно.
— А ты помнишь.
— Я помню.
Они помолчали. Где-то вдалеке застучал молоток — строили новый дом. Город оживал.
— Сегодня придут новые, — сказала Рут. — Из Девятого. Говорят, человек двадцать.
— Знаю.
— Ты готов?
— Я всегда готов. — Люк усмехнулся. — Врать не умею, а говорить правду всегда готов.
Рут покачала головой.
— Ты изменился, Люк. Раньше ты был злой. Теперь... другой.
— Раньше я был один. Теперь нет.
Он спустился с крыльца и пошел в спортзал готовиться к службе.
________________________________________
Новые пришли после обеда.
Люк сразу заметил их — они держались вместе, кучкой, не смешиваясь с остальными. Двадцать человек, от стариков до детей. Одежда чистая, но старая. Глаза — те самые, пустые, которые Люк видел тысячу раз.
Он подошел к ним сам.
— Добро пожаловать.
Перед ним стоял мужчина лет пятидесяти, с седой бородой и глубокими морщинами. Смотрел исподлобья, недоверчиво.
— Это ты — Люк?
— Я.
— Наслышаны.
— Хорошего или плохого?
Мужчина помолчал.
— Разного. Говорят, ты с мертвыми говоришь.
— Они со мной говорят. Я слушаю.
— И что они говорят?
— Что любят нас. Что ждут. Что не надо спешить.
Мужчина усмехнулся.
— Мой сын утонул. Восемь лет. Я хочу к нему. Прямо сейчас.
Люк посмотрел ему в глаза. Боль — настоящая, живая, незаживающая.
— Пойдем, — сказал он.
Он повел мужчину к банке с водой. Та самая банка, из Нижнего Девятого, с двумя кольцами на дне. Вода была мутная, зеленая, но спокойная.
— Смотри.
Мужчина наклонился, вгляделся.
Долго молчал.
— Я ничего не вижу, — сказал он наконец. — Только воду.
— А ты верь.
— Во что?
— В то, что он там. Не в этой банке — там, за водой. И что он хочет, чтобы ты жил.
— Откуда ты знаешь?
— Потому что моя жена там. И она хочет того же.
Мужчина посмотрел на Люка долгим взглядом. Потом перевел взгляд на банку. Потом на свои руки.
— Я не умею верить, — сказал он тихо.
— Научишься. Здесь все учились.
Люк положил руку ему на плечо.
— Оставайся. Помогай. Строй. А когда придет время — встретишься.
Мужчина кивнул. Медленно, неуверенно.
Но остался.
________________________________________
К лету община разрослась до тысячи человек.
Спортзал уже не вмещал всех — службы проводили на улице, под открытым небом. Люк стоял на грузовике, говорил в мегафон, а люди сидели на траве, на ящиках, на раскладных стульях. Слушали.
Кресты делали теперь в мастерской, которую открыл Джером. Работали в три смены, но все равно не хватало. Люди носили их на шее, вешали над дверями, дарили друг другу.
Кольца в банке лежали на виду. Кто-то пускал слух, что они сами двигаются. Люк не подтверждал, не опровергал. Пусть верят. Вера не вредна.
Рут стала кем-то вроде управляющей. Она занималась едой, одеждой, жильем для новых. Город выделил несколько пустующих домов — в них поселили семьи, оставшиеся без крова.
— Ты строишь государство в государстве, — сказал ей как-то Люк.
— Я строю дом, — ответила она. — Большой. На всех.
________________________________________
В августе пришла новость.
Ураган в заливе. Снова. Третий за два года.
Люк услышал это по радио утром и сразу понял — что-то изменилось. Воздух стал другим. Тяжелее. Влажнее. Тот самый запах, который он помнил.
Рут застала его на крыльце.
— Слышал?
— Да.
— Что будем делать?
Люк посмотрел на небо. Чистое, синее, без единого облачка.
— Ничего.
— Как ничего?
— Если придет — встретим. Если нет — будем жить дальше.
— Люди испугаются.
— Люди всегда пугаются. Наша работа — чтобы они не тонули в страхе.
Он спустился в спортзал, подошел к банке.
Вода кипела.
Буквально кипела — бурлила, выплескивалась через край, заливала пол. Кольца метались внутри, сталкивались, кружились в водовороте.
— Ты видишь? — спросил Люк у пустоты.
— Вижу, — ответил голос. Анны. — Они идут.
— Кто?
— Все. Все, кто был в воде. Они хотят вернуться.
— Зачем?
— Проверить. Помочь. Или забрать.
Люк замер.
— Забрать?
— Тех, кто готов.
— Я не готов.
— Знаю. Поэтому я здесь.
Вода успокоилась. Кольца легли на дно. Рядом с ними — маленький крест. Новый, только что появившийся.
Люк взял банку в руки. Она была теплая.
— Я буду говорить, — сказал он. — Как всегда.
— Говори, — ответила Анна. — Я рядом.
________________________________________
Ураган пришел через три дня.
Не такой сильный, как Катрина, не такой страшный, как прошлогодний. Но вода поднялась. Залила Нижний Девятый, добралась до Сент-Клод, остановилась у самой школы.
Люк вывел людей на крышу.
Их было больше тысячи. Они сидели на крыше, на пристройках, на пожарных лестницах. Держали друг друга за руки. Пели.
Ту же песню. «Благодать».
Amazing grace, how sweet the sound...
Люк стоял у края, смотрел на воду. Она была мутная, с плавающим мусором, но в глубине он видел лица. Множество лиц. Они смотрели вверх и улыбались.
— Мы здесь! — крикнул Люк воде. — Мы помним! Мы любим! Мы не боимся!
Вода колыхнулась. Будто ответила.
Рядом встала Рут.
— Они слышат?
— Да.
— Что им нужно?
— Чтобы мы жили. Чтобы не сдавались. Чтобы строили.
— А если вода поднимется выше?
— Значит, встретимся раньше. — Люк улыбнулся. — Но не сегодня.
Он посмотрел на небо. Тучи расходились. Вода перестала подниматься.
— Завтра будем убирать, — сказал он. — А сегодня — петь.
И они пели.
Всю ночь.
Пока вода не начала уходить.
Пока не выглянуло солнце.
Пока город не проснулся — снова живой, снова мокрый, снова дышащий.