Вояж, вояж!

Поздравительные открытки получать любят все, а вот по морде, как ни странно – единицы. Так что просто теряюсь, как и реагировать, тупо сверля взглядом тощую спину уходящего в Никуда курьера, торжественно и даже немного почти завистливо вручившего мне вот эту задрипанную картонку с кое-как накарябанными от руки завитушками и скупым донельзя текстом, приглашающим получателя сегодняшним вечером на Причал Номер Такой-то для отплытия на пароме Харона в Страну Мёртвых. С одной-то стороны, конечно, думай что хошь, а вот с другой – попробуй ослушайся: небушко с овчинку мало не покажется, да всё сплошь в стразах. Вдобавок оказия сия – на самом излёте не самого лёгкого и нормированного трудодня, посему доходит всё как сквозь пластилин. Солгасен, много раболтаю, но сейчас эта мысль явно из разряда просьбы гильотинируемого поправить ему причёску. Сжевав по прочтении приглашение, принимаюсь собираться. Вещей у меня – кот наплакал, да всё в основном несуразные вещи – несу разные вещи как ворона, а кто без греха? Нет, пробор на другую сторону, пожалуйста.

Поддавшись спонтанному припадку чистоплюйства, оттираю заляпанную панель плиты, однако на боковинке чистолюбие так же внезапно сходит на нет, и железная губка вновь водворяется в ведёрко из-под майонеза. Раздавшийся в стремительно сиротеющей каморке верезг домофона заставляет глупо подпрыгнуть и опрокинуть табурет. Ну кого ещё там несёт? Оказывается, соседский мальчишка, как его… Херасим, из потомственных обрусевших французов. Узнав о моём отбытии, виснет на руках и просится со мной… вот наказание… не бить же его, в самом деле! Пока выдумываю отмазку поправдоподобнее, пацан слёзно молит сопроводить хотя бы до Причала и обеими пригоршнями осыпает меня обещаниями подарить в ответ какой-то неслыханный музыкальный CD. Криво усмехаюсь и пытаюсь шутить:

– Ты дал слово – я забрал, – провожу рукой в воздухе, будто цепляя что-то невидимое, и сую сжатую ладонь в карман. – Уходить будешь, верну.

Усмотрев в моих словах чуть ли не надежду, глаза непрошенного гостишки вспыхивают крохотными фейерверками, и я прикусываю распоясавшийся язычок. Бьют часы. Таки нахожу в себе силы отнекнуться, и мальчуган, таки разревевшись, убегает в то же самое Никуда, где давеча растворился мой доставщик вставшего колом в желудке треклятого инвайта. Само собой, никакого подарка и в помине – нет-нет, я вовсе не считаю французов болтунами, как Херасим… в смысле «не считаю, как Херасим», а не «болтунами, как Херасим»… да что ж за день такой, а! В сердцах делаю тройное «тьфу» через левое плечо, присаживаюсь на дорожку, потом на чемодан – и поднимаюсь из подвала наружу.

Насупленный леприконозорий напротив, обшитый щитами, собранными с бору да с сосенки, насилу по-вийски отворяет ставни и хмуро зрит в корень моих приподъездных манёвров. На крыше четырёхэтажки хлопает цветастая рекламная фанерка, а одну из стен украшают прибитые по-пластырному крест-накрест радостный «ВЫИГР…» и загадочный тускло-серо-зелёный «О1». Больничный комплекс построен в пятидесятых: унылая коробка из светло-серого кирпича, все окна одного размера. Кричу бульварную похабщину – амбразуры через одну торопливо схлопываются от греха покрепче – удавы, куда вы? Хотя… если боитесь замарать совесть – уходите, воля ваша.

Кручу головой.

Ори – не ори, кругом – глухари. Похоже, мою прощальную импровизацию впитывает лишь один дворовый – или дворовой? – клён и, стоит признаться, клён – потрясён! Хочу чем-нибудь отдарить столь высокое внимание к моей персонке, мысленно провожу ревизию багажа, потом шарю руками, ищу пальцами и щупальцами – и вот хоть бы рваный носок какой завалялся! Со стыдом чувствуя себя подельником – ну, знаете, грибом, выросшим под елью – стягиваю и повязываю клёну выходной полиэстеровый галстук, боле ничем порадовать древо в бестолковку не лезет. Клён услужливо преклоняет крону. «Ниц, шея, гнись! – бормочу Девятую Мантру, от души надеясь, что оная придаст весу жалкому подношению. – Ницше, ягнись!» Знаменитый философ не подводит, и мы раскланиваемся с явором вполне довольные друг другом.

По пути на Причал – обычные пробки. Стоим с таксистом на очередном светофоре, молчим – что тут скажешь? Фура, наискось замотанная транспарантом с логотипом «Западно-Цифровых Винчестеров» и тем почему-то напоминающая вставший на цыпочки многоуважаемый шкаф, крадучись пробирается по стиснутой домишками встречке – та-то полоса, как назло, свободна. Какой-то благообразный имамчик подбегает к машине, шлёпается на асфальт и начинает бить поклоны, что-то бормоча. Бабачит, тычет в мою застеклённую физиономию крепеньким кулачком – проклинает, что ли? Чалма почти размоталась, култыхается от позёмки, машет, елозит, собирает всепогодных зевак. Некоторым трудно понять, почему мусульмане используют свою глубокую философию, выступающую против поклонения идолам, как оправдание уничтожения священных символов других религий, хотя в Мекке, одном из самых священных мест ислама, находится Кааба, священный «чёрный камень» – материальный объект поклонения, привлекающий миллионы мусульманских паломников ежегодно. Мне вот всё ясно как день – спасибо приглашению. Ведь когда люди осознали размеры Вселенной, вышли в космос, увидели планеты у чужих звёзд – вера в Бога стала уделом тех, кто умирает и готов схватиться за любую соломинку. И политиков, конечно, потому что любая вера – отмычка, взламывающая разум. Правда, последнее утверждение многими дилетантами признаётся спорным, хотя и не лишённым своеобразной выразительности.

На распростёртого беднягу налетает Небесный Омон и с дежурным, но совершенно бессмысленным в данной ситуации криком «НА ЗЕМЛЮ, СУКА!» уводит молитвенника куда бы вы думали? – верно, верно! – В НИКУДА. Хотя… пожалуй, я несправедлив к сильным мира сего – а ну как слух меня опять подвёл, и клич их стоило бы интерпретировать как «На землю Сука» – то бишь как преподнесение в дар земли, некогда принадлежавшую некоему Суку? Дела, дела, дела… И только, казалось бы, забрезжило решение, как тут же опять всей эпоэмии железвием по баячичу – вжжик! – и кирдык кувырком: один из спецназовцев, видимо, выслуживаясь, орёт прямо в ухо скрученного в бараний рожок старца:

– Ты пожалеешь, Оби-Ван!

– Ты зря смеёшься, Назарван! – обрывает зарвавшегося явно более благоразумный соратник – и тут я просыпаюсь. Под самый конец перекрывшего Проспект парада. Дают зелёный – и мы облегчённо вылетаем из пробки как пробка из бутылки.

Край города, неохватная глушь, вываливается из-за ближайшего поворота и принимается, мотаясь, протирать заплаканную дождём лобовуху. Дорожный знак, донельзя изжёванный ржавчиной, кряхтя, поднатуживается и насколько может приветливо кивает каждой пролетающей мимо машине. Он страшен и очарователен, как лужа разлитого бензина: поверх практически стёршейся заправочной колонки и оригинальной подписной аббревиатуры «ГАЗС» (так-то, честно говоря, там было ничем не блещущее «АГЗС», но, согласитесь, мой вариант смотрелся бы куда лучше) проступает падающая на табуретку ревматическая ёлочка – «Место отдыха». Оба знака до невозможности перемешаны друг с другом и разодраны в треугольные клочья потрескавшейся краски.

А вот и Причал Номер Такой-то. Таксист, отказавшись от мзды, уматывает в уже успевшее обрыднуть Никуда, оставив на прощание двойной след жжёной жевательной резины. Причал, на удивление, намертво забит народом. Среди пёстрых одежд и скарба различной степени хитрости вижу знаменитого каскадёра Иншакова – эту оправленную в растрёпанное каре благородную личину молодящегося бульдога сложно не узнать. Окружившие знаменитость отъезжающие наперебой берут автографы. Оглядываю толпу. Все бодры, веселы, но каждый украдкой кусает губу и, как может, стирает со своего бледного лица одну на всех свербящую мысль: «Этого не должно было со МНОЙ случиться! Только не со МНОЙ!» Непроизвольно отираю собственный фейс, после чего не знаю, куда деть руку и всучиваю ей чемодан.

Плывём. Штормит. У нас не глубинка – у нас глубина, и никакая волна не доходит до дна – снаружи паром как паром, внутри же цвета более яркие, на стенах висят гравюры в рамочках: виды Лондона в эскизной манере и всё такое, но низкие потолки и повсеместные прямые углы сообщают всем интерьерам дух воспитательно-лечебной прямолинейности. Харон загадочно роняет, что часть из нас плывёт «зайцами», и по прибытии их накроет береговая артиллерия. Мы удивляемся – мы ж вроде и так мертвы. Харон отмалчивается и ничего не объясняет. Прилегаю чуток прийти в себя и моментально проваливаюсь в сон, где сижу посреди пустой Белой Комнаты, куда без стука входит моя двенадцатилетняя дочь, и я, видимо, продолжая прерванный бодрствованием допрос, рву с места в карьер:

– Скажи, только не задумываясь, подряд, какие ты знаешь деревья?

Дочь, несколько удивлённо, но послушно:

– Ель, сосна, берёза… – Пауза. – Клён, дуб… Может быть, каштан?

Дочь честна, она не называет далее чего не знает: бук, граб, ясень. Это слова, а не деревья. И далее:

– Травы?.. Лопух, подорожник, одуванчик… Остальное – просто трава.

– Насекомые? Майский жук, навозный…

– Кусты? Чёрная рябина, сирень…

Как быстро захлопывается ряд! Она не знает больше меня! Она знает столько же, сколько я! Её поколение не поправит ошибки моего, а усвоит их!..

Чувствуя, что злость по-прежнему сидит в печёнках, застрявшая, как кирпич под рёбрами, нехотя поднимаю рожу с ложа. Встаю в носках на линолеум – и лечу на пол. Из-под раскладушки, радостно болбоча и отплёвываясь, выкатывается початая бутылка коньяку. Об неё-то, заразу, я запнулся, встав как колосс на свои глиняные ноги и шатаясь, как колос. Прихватываю коньяк и шлёпаю к каскадёру – требуется срочно чем-то (или кем-то) себя занять. Скачу сразу через три ступеньки многочисленных трапов: сейчас никакая поспешность не будет лишней, теперь минуты имеют значение веков! Всё же время от времени правила стоит нарушать… даже свои собственные.

У Иншакова в каюте – аншлаг. Актёр, укрывшись тёплым одеялом и лениво пожёвывая какой-то fastfoot, сидит перед зеркалом, грустно рассматривая ворох состриженных волос – те на глазах отрастают обратно. Дарит всем по коллажу, где он на фоне леонардовской «Вечери» совершает свой коронный длинный кувырок во всю длину открытки. Отдаю стайке довольных кинофанов выпивку, и, пока моя жалкая взятка смакуется жадными до халявы глотками, деликатно выталкиваю всех вон. «Вы же не мертвы?» – сую Иншакову оброненную кем-то из раззяв фоту и полуспрашиваю-полуутверждаю блеющим козлетоном, смутно припоминая виденный на днях какой-то боевичок с его участием. «Опять вы об этом! – сердито скрипит песком на зубах заслуженный кинодел. – Нельзя измерять пространство временем, как это делаете вы! Каскадёру частенько приходится болтаться этим маршрутом! Мы же все как одни – многократные чемпионы игры в «Русскую рулетку»! В начале века нас было полтора миллиарда – к концу будет шесть!» За всё время беседы, не моргнув ни единым глазом и не предложив мне, уминает три слойки – троицу липких сладких треугольников, обсыпанных орехами, как гравием. Стрижётся опять… каламбурист фигов. Жалея о пропавшем втуне коньяке, ухожу, еле-еле сдержавшись не хлопнуть дверью.

Опа, а у меня сосед! Да не кто-нибудь, а бывший мой сослуживец, о как! – сам господин Баландин! Уже и распаковался, и газетками устлал, и ноут с любимым PowerPaint’ом к розетке присобачил – когда успел? Мнущегося в тёмном углу третьего подселённого разглядываю не сразу – и грязной простынёй повисает взаимная неловкость. Как толково представиться никто из нас толком не представляет – в приглашении ритуал знакомства описан довольно туманно, единственно более-менее вразумительно указано, что надо непременно развести руками. Конфузливо хмыкая, послушно делаем «ку» в направлении друг друга – ничего не происходит. Повторяем вновь, и опять, и снова, и снова. Наконец, мне надоедает, я ещё раз машинально развожу руками, кланяюсь, приседаю, называю себя безо всяких обиняков и, извинившись, задумываю бухнуться спать по-новой, но вовремя отдумываю и вытаскиваю себя на палубу проветриться, а вернувшись, рассказываю – одному Баландину, третьего и следы как корова слизала – про соседского мальчика и его обещанный подарок. Баландин спохватывается и охлопывает себя по карманам – из правого торчит тот самый CD и по истечении пары-тройки секунд оказывается музыкальным диском с записями «Наутилуса» – любимой группы мальчика. Баландин с моего молчаливого разрешения заряжает диск в ноут, и мы, обнявшись как пара лебедей-неразлучников, самозабвенно воем в низкий потолок щемящие строчки про крылья и последний поезд на небо. Бьют невидимые склянки. Светает… странно, плывёт вроде как по лабиринту пещер… а, чёрт с ним.

Далеко вдали мреется береговая линия. Откуда-то выплывает ещё одна своевременная аксиома: «Линия – это длина без ширины». Не, у нашей-то линии ширина вполне себе наблюдается, даже с учётом местной геологической специфики – так неужто ж от этого эта береговая линия выходит совсем никакая и не линия? И где противозайцевая артиллерия? Дела, дела, дела…

Спустя время прибываем на пустое побережье. На выданных капитаном лыжах пройдя по большому и малому Путику, покидаем паром. Переодеваюсь, чувствуя себя Джоном Метриксом из «Коммандо» и стараясь не смотреть на других переодевающихся. Переминаясь, чего-то ждём. Единственное изменение в пейзаже – медленно тающий в воздухе паром.

И вот мы одни. Пусто, гулко и прохладно. Ничего не хочется, даже пить. Потихоньку разбредаемся по подземелью и теряем друг друга, не особенно-то и приглядываясь. С удивлением осознаю, что понемногу привыкаю существовать без мыслей, в здешнем тумане, как тень в греческом лимбе, как бы даже жить, повинуясь чистому инстинкту, веря в удачу, черпая энергию из резервных источников, о существовании которых прежде не подозревал. Другими словами, классический образец оптимизма… или дурака.

Вообще, смерть выходит делом довольно-таки скучным. Нешто песнь с припевком затянуть… диск-то на пароме остался… как там, бишь, пелось-то?

Au dessus des vieux volcans,
Glisse des ailes sous les tapis du vent,
Voyage, voyage!
Eternellement…

=========

В произведении звучат фрагменты романов Сергея Васильевича Лукьяненко «Форсайт» и «Девятый», романа Уильяма Эндрю Мюррея Бойда «Браззавиль-Бич», перевёртыши Германа Геннадьевича Лукомникова, Сергея Николаевича Федина и Дмитрия Евгеньевича Авалиани из «Антологии русского палиндрома, комбинаторной и рукописной поэзии», строчка стихотворения Осипа Эмильевича Мандельштама «Мы живём, под собою не чуя страны…», выдержка из трактата достопочтенного Дзонгсара Джамьянга Кхьенце Норбу Ринпоче «Отчего вы не буддист», цитата из романа Курта Воннегута «Колыбель для кошки», неологизмы Сама Ленникова из «Словчеря о княщере эгоре», строчки песни «В поле ягода навсегда» из альбома «Табу» группы «Аквариум?», отрывки романа Андрея Георгиевича Битова «Оглашённые», отсылка на роман Жюля Верна «Двадцать тысяч лье под водой», очерки о народной эстетике Василия Ивановича Белова «Лад», а также реплики героя Стеллана Скарсгарда из седьмой серии первого сезона киносериала Энтони Джозефа Гилроя «Андор» и фразы героев фильма братьев Фаррелли «Тупой и ещё тупее 2».

В качестве обложки использована фотография уважаемого arcadesign, взятая из открытого источника https://www.vecteezy.com/members/arcadesign.