Shalfey северный роман. Глава 9. 6

    Глава 9.6 (архивная)

    ССЧ


  Теплый майский вечер вяло сопротивлялся стремительному движению, словно нехотя пытаясь остановить, обволакивая лицо мягкими струями приятного ветерка, наполненного запахом весны, мать-и-мачехи, городской пыли, креозота и нагретого солнцем железа. Выпрыгнув из трамвая, Март мчался к железнодорожному вокзалу, оглядываясь на друзей, бежавших чуть позади и ободрявших его веселыми возгласами и смехом. Спортивная сумка, наполненная вещами, свисала с плеча и беспощадно била в бедро, словно подгоняя и одновременно наказывая за такую спешку.

  Взлетев по крутой изможденной лестнице пешеходного моста, стараясь не попадать в провалы под железными полосами, укреплявшими края бетонных ступеней, Март оказался над железнодорожными путями. На самом последнем начинал разгон пассажирский состав, приводивший в движение череду темных окон, с едва уловимыми силуэтами скучающих пассажиров. Это был его поезд — и он на него опоздал.

  Март только что получил водительские права, в кармане лежал билет, поезд начинал свой неторопливый разбег, медленно выталкивая из-под черного брюха сверкавшие на солнце бесконечные стальные параллели, навечно оставляя за собой отполированный след, опоясавший всю планету, Март был молод, полон сил, любви и безрассудной юношеской энергии, а позади слышались подгонявшие его крики подвыпивших друзей.

  В несколько шагов пролетев виадук, Март стремительно слетел вниз, перепрыгивая через ступени, хватил напоследок четыре — и приземлился на высокий перрон, черневший неровным асфальтом вокзальной беговой дорожки.

  Локомотив натужно гудел, набирая скорость, устремляя себя в будущее, вагоны послушным табором тянулись вслед за ним, длинной очередью исправно отсчитывая стыки рельсов, занавески в окнах раздвинулись, уступив место отрешенно-задумчивым лицам, двери вагонов закрылись. И лишь в одном темном проеме все еще стояла проводница, женщина средних лет, в синем фирменном кителе, в железнодорожной тюбетейке, в желтых чулках и лакированных черных туфлях, разглядывая редких провожающих скучающим взглядом человека, привыкшего оставлять позади вокзалы, города и людей.

  Это был единственный шанс сегодня уехать. От этой последней открытой двери Марта отделяло всего несколько шагов и вагонов! Разве это расстояние для бывшего спортсмена?! Ноги сами понесли его по изрезанному трещинами асфальту, сумка яростно забилась на левом бедре, словно желая вырваться и остаться, ветер запутался в стриженых волосах, пытаясь за них зацепиться… И вот, обгоняя вагоны, Март поравнялся с поручнем, подставившем свое натертое до блеска услужливое плечо… Прыжок! Рука уверенно схватилась за скобу, правая нога встала на порог, левая рука потянулась к дальнему поручню, собираясь за него ухватиться, но в этот момент проводница сделала движение Марту навстречу, преградила собой путь — и, как показалось, даже попыталась его оттолкнуть.

  Все произошло так быстро, в доли секунды… Но этого оказалось достаточно, чтобы Марта отвлечь, рука, оттягиваемая вниз тяжелой сумкой, беспомощно махнула в воздухе, схватила пустоту, и непреодолимая сила мощным рывком кинула Марта вниз.

  Словно тяжелый камень, привязанный к шее утопленника, сумка утянула его в узкую щель между вагоном и краем перрона. Спотыкаясь о концы шпал, она неистово запрыгала по камням, сотрясая все тело.

  Поезд продолжал набирать скорость. Ноги беспомощно прыгали по острому гравию вслед за сумкой, правая рука съехала вниз, мертвой хваткой вцепившись в нижнее крепление поручня, не давая темному, невидимому для других, наполненному лязгом и грохотом миру поглотить Марта, безвозвратно всосав его в свою мрачную смертоносную бездну.

  Запомнилась первая мысль в ту секунду: «Только не ноги!» И вторая, гораздо менее требовательная: «Черт с ними с ногами, главное — выжить».

  С ногами Март действительно уже успел распрощаться, хотя и выгибался изо всех сил, пытаясь отвести их подальше от колес, как бы прижимаясь к сумке, используя ее вместо якоря, стараясь увеличить центробежную силу, направив ее в сторону перрона. Наверное, поэтому и не отпустил сумку, хотя впоследствии и удивлялся тому. Инстинктивное действие. Вернее, его отсутствие… Но в тот момент Март не думал об этом, он просто не отпускал ремень сумки, точно так же, как не отпускал крепление поручня, даже не думая о том, что держится — и держится за что. Словно застывший в смертельном спазме окаменевший мускул, Март не отпускал ничего, пытаясь сохранить равновесие момента так долго, насколько позволят силы, а значит — сохранить и свою жизнь.

  Тело само делало то, что считало нужным. Март, словно сторонний наблюдатель, автоматически фиксировал происходящее, в каждую секунду ожидая приступа дикой боли. Но в то же время, ожидая и облегчения.

  Несмотря на то, что рука его не чувствовала усталости, Марта не покидала мысль, что тело без ног минимум на тридцать процентов легче. Откуда взялась эта цифра и так ли это на самом деле, Март не знал, но в тот момент, казалось ему, без ног он точно выживет. Март был почти уверен в этом, бессознательно уже даже желая получить этот, дающий хоть какую-то надежду шанс, шанс на жизнь.

  В такие секунды не думаешь о будущем. Его больше не существует. Нет ожиданий, нет планов, нет прогнозирования последствий. Есть только «здесь и сейчас», только настоящий момент и только происходящее. И лишь одно желание: выжить. Любой ценой.

  Колеса угрожающе гудели, свистели, шипели, скрежетали и лязгали у самого его уха. Это на расстоянии они спокойно отстукивают свой умиротворяющий такт, заставляя каждого путешественника погружаться в ностальгические воспоминания прошлого или мечтать о будущем, что обязательно должно случиться — и ждет где-то там, впереди, в других, еще неизведанных и не открытых нами местах, скрытых под дымной вуалью голубой абстрактной мечты, ожидающей нас в неизвестности.

  Но внизу, вблизи застывших в стремительном вращении кованых дисков, все слышится совершенно иначе, когда за твоей спиной с гипнотическим грохотом, скрежетом и лязгом крутятся жернова твоей судьбы, неожиданно материализовавшиеся в этом мире, ставшие колесами поезда, в любой момент готовыми совершить свою жестокую беспощадную казнь, наказав тебя за самонадеянность, непростительную спешку и опрометчивое мальчишеское безрассудство.

  Как долго тянулись эти секунды…

  Первый шок сменился ожиданием неминуемой развязки. Появилось время для управляемых мыслей.

  Но не сказать, что перед глазами Марта пронеслась вся его жизнь, нет, этого не было. Март не прощался с жизнью. Он прощался с ногами. А вместе, осознавая последствия, прощался со всем своим будущим, с планами, мечтами, с безграничными возможностями, теперь для него недоступными, прощался со всем тем, чем жил, на что в своей жизни надеялся. Но Март не прощался с жизнью! Нет, этого не было.

  «Почему я опоздал на поезд? — неслось в его голове. — Почему задержался с друзьями в своей комнате общежития, уговаривая их пораньше выйти, и полчаса стоял на трамвайной остановке, даже не попытавшись поймать такси?! Почему именно в этот день решил уехать и не остался праздновать со всеми долгожданное получение водительских прав? Почему так спешил к семье? Какая утонченная в своей жестокости ирония потерять ноги именно в этот день! Когда осуществилась твоя мечта! Когда получил право управлять автомобилем… Но теперь… Теперь придется учиться управлять собой».

  Мысли пронеслись в голове, но не было сожаления, не было раскаянья, не было ни грусти, ни печали. Не было вообще ничего. Март просто констатировал свершившиеся факты, а время скорби еще не пришло.

  Колеса за спиной по-прежнему гудели, свистели, шипели, скрежетали и лязгали. Гудели, свистели — и скрежетали. Свистели — и скрежетали. Свистели… И скрежетали…

  Ремень сумки уже не так сильно оттягивал плечо, и не пытался его оторвать. Ноги не так сильно бились о шпалы. Камни стали не такие острые. Скрежет становился громче, протяжнее, злее. Поезд останавливался. Видимо, проводница… Все же вспомнила про стоп-кран.

  До последнего момента, до полной остановки состава Март ждал приступа боли.

  И даже когда поезд остановился совершенно, он не верил своим ощущениям. «Может, меня перерезало так быстро, что я этого просто еще не успел осознать? Может, адреналин, бушующий в моем теле, не позволяет мне чувствовать боль? Может, я продолжаю висеть на поручне бесчувственным обрубком?»

  Март продолжал висеть на руке, боясь отпустить и попробовать встать.

  Наконец, рука разжалась. И он рухнул на камни, по-прежнему ничего не чувствуя. Лежа на боку, смотрел на свою правую руку, безвольно упавшую рядом, на кисть, оказавшуюся напротив его лица… Он рассматривал ее — и не узнавал. Чужая, серовато-белая, безжизненная, обескровленная. Со скрюченными пальцами. С голубовато-белыми, будто давно не стрижеными ногтями. С остро выпирающими суставами…

  Кисть лежала, словно прощальный привет давно уничтоженной гипсовой статуи на музейной подушке гранитного щебня. Март рассматривал ее изгибы, ее линии, складки на ладони — такие глубокие, что, казалось, будто прорезаны они тончайшим лезвием хирургического ножа. Их можно было принять за сквозные трещины! Казалось, ладонь сложена из отдельных осколков — и стоит только до нее дотронуться, она тут же распадется на части, точно старая, разбитая, безнадежно собранная фарфоровая чашка.

  С торца перрона начинал собираться любопытный народ. Друзья Марта, скучившись на краю, не решаясь сойти вниз, в замешательстве рассматривали товарища, словно появившегося на свет новорожденного, выпавшего из темного чрева вагона и беспомощно лежавшего на камнях, под равнодушным телом огромной суррогатной матери, удивленно взирая на новый, неведомый ему мир, куда его только что выплюнула непредсказуемо-диким спазмом мать шутница-судьба.

  Сверху, из тамбура, на Марта уставилась проводница. Побелевшее лицо… Выбившаяся из-под тюбетейки седая прядь волос.

  Этот белый завиток Март воспринял как своеобразное извинение, как плату за случившееся, как признание совершенной ошибки. И Март простил. Простил сразу.

  К вагону от вокзала бежали два милиционера. С их ремней свисали резиновые дубинки, парни придерживали их в спешке, но черные палки все равно нещадно били их по ногам. Первый что-то кричал в рацию и смешно косил головой, пытаясь антенной удержать сползавшую на висок фуражку; второй бежал следом, слегка позади, с трудом поспевая за более шустрым товарищем. Но как красиво они бежали!

  С восторгом и завистью, не отрываясь, Март любовался на эти ноги — неуклюжие, глухо ступавшие по асфальтовой мостовой в неудобных казенных ботинках с жесткими подошвами, в синих форменных брюках в стрелку, стеснявших их бег… Но как прекрасны эти ноги были в их стремительном движении! Как хороши в своей силе! В удивительной синхронности чередующихся движений! Как замечательны были одним лишь фактом своего несомненного бытия!

  Из окон вагонов начали выглядывать пассажиры. Головы крутились на невидимых шеях, с любопытством рассматривая начинавшуюся на перроне суету, силясь понять причины, но не видели ничего.

  На город опускались сумерки. Весенние краски тускнели. Тени становились длиннее, добавляя тревожных оттенков без того неживописной картине потрепанного провинциального железнодорожного вокзала, изможденного переменами 90-х.

  Март нехотя, боясь увидеть самое страшное, мельком глянул на свои нижние… Конечности были на месте. Не передать словами облегчение, которое он испытал! Жизнь продолжалась. И продолжалась она с ногами!

  Постепенно стала появляться первая тупая боль в разбитых коленках. В правом плече. В онемевшей руке, давшей о себе знать покалыванием миллионов тонких иголок, вонзившихся в кожу, впившихся в мышцы, проникавших в сухожилия, в кости, в суставы, во взорвавшийся от ощущений мозг. Запястье нестерпимо заныло. Кисть подала первые признаки жизни, робко шевельнув побелевшим мизинцем цвета слоновой кости. Ладонь распрямилась, словно сделав первый в своей жизни вдох и окрасившись в желтоватый цвет…

  Март был в порядке.

  Осторожно привстав на локте, поднялся на ноги, приветственно махнул рукой; что-то крикнул друзьям; закинул сумку в открытый тамбур, с трудом подтянулся на площадке, накрывавшей ступени, повис на животе, выдохнул, с усилием неуклюже закинул одну ногу, приподнялся, подтянул вторую, залез на площадку и встал.

  Достав из заднего кармана джинсов билет, как ни в чем ни бывало предъявил обескураженной проводнице, не проронившей до сих пор ни слова. Словно на автомате та, взглянув на бумажку, вернула обратно. Подоспела милиция. Проводница, отвернувшись от Марта, повернула запор, откинула к стенке площадку тамбура; милиционеры забрались внутрь.

  Взяв под козырек, старший, парень лет двадцати с небольшим, представился. Зыркнув на Марта, потребовал объясниться. Проводница, заметно волнуясь и путаясь в словах, доложила, по какой причине была произведена экстренная остановка состава, почему пришлось использовать стоп-кран. Милиционер раздраженно уставился на Марта.

  — Идем! — приказал он еще не окрепшим командирским баском, в теории не терпящим совершенно никаких возражений. И повернулся к выходу.

  — Куда? — не понял на практике Март.

  — В опорный пункт. Будем составлять протокол, — нехотя бросил тот через плечо, еще больше для солидности раздражаясь.

  Таким поворотом Март был, говоря мягко, слегка ошарашен. «Как так?! — изумился он. — Выстраивать весь свой последний день под вечерний отъезд, нянчить друзей, которым некуда было податься, ждать транспорта полчаса, бежать, опаздывая, с остановки трамвая, лететь по мосту, перепрыгивая через ступени, прыгать, сломя голову, в движущийся вагон, падать, беспомощно барахтаясь под ним, висеть на одной руке, удержаться — и выжить… И все для чего? Чтобы юный страж порядка снял меня потрепанного, но довольного с поезда, когда все испытания уже позади? И повел заполнять какие-то бумажки?!»

  Это было бы слишком. И даже смешно в своей иронии и трагическом своем абсурде! Необходимо было срочно что-то придумывать, надо было ситуацию срочно спасать.

  Март принялся лихорадочно соображать, какие доводы могут быть значимы для этого молодого служаки, какие незыблемые аргументы смогут повлиять на его решение.

  — Командир! — подмазываясь к сверстнику, начал он. — Мне обязательно нужно сегодня уехать! — взмолился он, изображая на своем лице страдание и покорность и пытаясь быстро придумать, что бы ему такое задвинуть дальше, чтобы сработало — и чтобы сразу. — У меня… завтра… Свадьба! — неожиданно нашелся Март, да так удачно, что и сам почти поверил в свое вранье.

  Милиционер недоверчиво глянул на него. Но в глазах его Март заметил сомнение. И не было в них уже той абсолютной уверенности и беспрекословной решимости, что сверкали в его взгляде прежде. «Не зря не ношу обручальное, надо сержанта добивать», — понял Март. И продолжил:
  — У нас сегодня было что-то… вроде мальчишника. Вон и друзья мои стоят! — Март махнул рукой в сторону перрона и сгрудившихся на краю парней.

  Сержант выглянул из вагона. Март высунулся из тамбура вслед за ним.

  — Лева! — погромче крикнул он в ухо милиционеру, обращаясь к своему соседу по парте в автошколе, в сообразительности которого не сомневался. — Лева! Подтверди, что я опоздаю на свадьбу, если сегодня не уеду!!

  Лева, малый лет двадцати, нерусской наружности, смуглый, круглолицый, невысокий, дружелюбный — и очень, очень улыбчивый задумался на мгновение… И вот он уже голосил задорной хрипотцой, подтверждая его слова, и даже больше — Лева на ходу сочинял такие подробности, что в правдивости слов Марта не оставалось уже никаких сомнений даже у него самого. (Три месяца назад Лева вернулся из армии, а потому точно знал, что нужно кричать в уши человеку в погонах.)

  — Выпивал? — спросил сержант, с подозрением вновь уставившись на Марта.

  — Ни капли! — честно признался тот. — Поэтому и говорю, что сегодня было что-то «вроде мальчишника». Я не пил. Завтра надо быть «в форме»! — отрапортовал Март, выговаривая из себя на этот раз чистую правду — радуясь этому — и тому, что Лева находится от них далеко — и сержант не может учуять, сколько пива сегодня было Левой выпито.

  — И как ты собирался ехать без билета? — продолжил суровый допрос сержант, но уже немногим более благосклонно.

  — Как без билета?! Да вот же он! — притворно изумился Март. — Только место в другом вагоне! — И предъявил сержанту билет, выудив его из рваных штанин. — Дружище, неужели ты снимешь меня с поезда, в который я попал, рискуя жизнью, чтобы успеть к невесте?!

  «Да уж, — подумал он, сам себе удивляясь, — кто устоит против такого?! Разве, какой-нибудь бывалый служака, повоевавший со старой сварливой женой, разведенный, разочаровавшийся в жизни и растерявший на семейных фронтах все остатки сентиментального мужского романтизма».

  На его счастье, сержант был не таков. Сержант был молод. Расслабившись, тот на мгновение задумался, затем улыбнулся, дал Марту пару советов по технике безопасности на железнодорожном транспорте, козырнул на прощание проводнице и вместе с напарником, не проронившем за все время ни слова, покинул вагон.

  Проводница опустила площадку, снова спрятав под полом ступени, дала отмашку машинисту; поезд тронулся.

  Товарищи по-прежнему стояли на перроне, махали Марту вослед, отчаянно жестикулируя, что-то обсуждали между собой, крича Марту непонятное. Помогли милиционерам забраться на перрон. Лева подошел к сержанту, дружески обнял его за плечо, начал что-то рассказывать с довольной физиономией. Вдруг они обнялись.

  «Тоже "чеченец"», — понял Март, вспомнив многочисленные истории, которые выслушивал в перерывах на занятиях в автошколе. На дворе стоял двухтысячный, совсем недавно, буквально месяц назад, закончилась активная фаза Второй чеченской войны. Срочников выводили. Лева участвовал.

  «Интересно, расскажет ли он своему новому другу правду о моей "свадьбе"? — размышлял Март. — Не должен бы. Но пиво… Но Чечня… Но Лева… Да и какая теперь разница! Когда-нибудь потом я обязательно об этом узнаю. Лева расскажет».

  — Ну все, поехали! — с облегчением выдохнул Март, взглянув на проводницу.

  Та, закрыв дверь, положила ключи в карман синего форменного жакета и молча продолжала стоять у дверей спиной к залетному пассажиру.

  — Зачем Вы попытались меня оттолкнуть? — задал Март мучивший его все это время вопрос, разглядывая затылок, напряженную спину, юбку с поперечными замятинами, желтые капроновые чулки и черные лакированные туфли на квадратных каблуках.

  Она не отвечала.

  Март ждал.

  — Как ты можешь такое говорить?.. — произнесла она наконец с грустью в голосе, глядя в окно перед собой. — Я попыталась тебя схватить и удержать…

  Март не поверил.

  Его явно пытались столкнуть с поезда. Как минимум, преграждали путь, пытаясь помешать прыжку, следуя, верно, какой-нибудь очень строгой внутренней инструкции для безлико-рядовых работников железнодорожного транспорта с такими же железными сердцами.

  — Знаешь, сколько я таких прыгунов повидала, — продолжая, вздохнула она. — Прыгают, такие вот. Летят под колеса. А мы потом разгребай, расхлебывай, объяснительные пиши, показания давай, на родственников смотри, нервы трать, ночами не спи… — разразилась она бесконечной бабской тирадой, по-прежнему продолжая созерцать унылый сортировочный пригород, железнодорожный разъезд за окном да сгущавшийся туман сумерек в своей…

  — Ладно, — прервал Март, глядя на ее отражение в стекле, наслушавшись достаточно и все поняв. — Где тут у вас вагон-ресторан?

  Хотелось быстрее распрощаться с этой сердобольно-жестокой, уставшей от жизни женщиной, но еще больше ему хотелось снять напряжение бутылкой холодного белорусского пива.

  Мотивы, в общем, были ясны. Не желая вовлекаться в вероятные формально-следственные дела, сердобольная чуть было сама не натворила дел и не скинула под колеса поезда живого человека!

  «Наверно, таких специально ставят в дверях, — размышлял Март. — Такой вот парадокс может случиться с тем, кто слепо следует должностным инструкциям, забывая, порой, что и сам он призван выполнять не только строгие предписания, спущенные ему сверху, и что не бездушный он механизм, выполняющий заданные алгоритмы, но в первую очередь он — человек; человек — у которого есть душа и сердце, и сочувствие к другим — таким же как он человекам, которые могут опаздывать, а потому торопятся, которые падают на своем пути — и совершают ошибки. И лишь понимание, сострадание и любовь — способны сделать нашу жизнь лучше, светлее, тем сохранив для кого-то, быть может, последний шанс, последнюю надежду — надежду на жизнь».

  Сердобольная, махнув рукой, указала Марту требуемое направление, тем исправно выполнив свое предназначение.

  Грохнула дверь. Она ушла.

  Оставшись в одиночестве, Март осмотрел свои повреждения.

  Единственные, еще совсем недавно белоснежные кроссовки стали серовато-коричневыми от мазута и гранитной пыли, ободравшись о камни потеряли вид; новые джинсы порвались на коленках и в районе голени на правой штанине; у рубахи разорвался рукав да несколько рваных затяжек появилось на боку.

  Март закатал штанину. Нога выглядела жутковато. Впечатление, словно ее потерли крупной теркой для овощей, постукивая по ней, для верности, молоточком.

  «Вот же ж беда! — думал Март, рассматривая свои новые лохмотья. — Хорошие вещи испортил! Столько копить — и, на тебе, хлам».

  Учитывая скромное финансовое положение, ущерб был значителен. С грустью осматривал Март досадные повреждения, оценивая потери.

  Закинув грязную потрепанную сумку на плечо, двинулся к своему вагону. В той же стороне был вагон-ресторан.

  Преодолев полдюжины прокуренных тамбуров да пропахших копченой колбасой, вьетнамской лапшой, жареными курами и вареными яйцами вагонов, Март вдруг понял, что уже совершенно не хочет пива. Дошел до своего, закинул сумку на самую верхнюю полку плацкартного купе, где хранились невостребованные матрасы, сел в ногах у спящей пожилой женщины, соображая, что же теперь делать. Поезд был не прямой — проходящий, многие уже спали. В пути предстояло убить три часа.

  Место Марта оказалось рядом с купе проводников, сразу за стенкой. Проводник, вежливый мужчина лет сорока пяти, вышел проверить билет, предложил чаю. Март согласился. Горячее сейчас было более уместно, нежели холодное белорусское. Марта немного потряхивало.

  Проводник внимательно его изучал.

  — Не знаешь, почему останавливались? — дружелюбно поинтересовался он, давая понять, что кое-какие соображения теперь появились и у него.

  Март был почти уверен, что проводник обо всем догадался. Быть может, даже видел что-то — и спрашивает, только чтобы подтвердить свои подозрения. А может, просто, чтобы дать Марту выговориться. Было видно, что человек это наблюдательный — и, судя по всему, тактичный.

  — Нет, не знаю, — все же ответил Март, немного потупившись.

  В лицо не смотрел.

  Оценив немногословность нового пассажира, проводник кивком дал понять, что понимает его нежелание говорить — и уважает это. Вопросов больше не задавал. Принес чай. Оставив немногословного в покое. Март был благодарен.

  В купе все спали. На боковых тоже. Устроившись поудобнее на краю полки, в ногах у беспокойно спящей пожилой, Март отхлебнул терпкого черного, без сахара, зажал в ладонях металлический подстаканник, исколесивший, наверное, всю страну по всем диагоналям и всем широтам, и, устремив взгляд на свои рваные джинсы, на торчащие израненные коленки в белой окровавленной бахроме, на грязные, побитые камнями кроссовки, застыл, представляя, как все могло бы сейчас быть, сложись получасом ранее все немного иначе…

  «Интересно, — думал он, — разжалась бы моя рука, если бы мне все-таки отрезало ноги? Или я так и продолжал бы висеть орущим, истекающим жидкостями кровавым обрубком на поручне, обильно оставляя позади алый след?»

  Поезд останавливается, представлял Март, меня снимают подоспевшие, моментально отрезвевшие друзья… Или, вероятнее, милиционеры… Да, скорее всего, что они, уверился он, парни в такой ситуации точно бы растерялись. Разве что… Лева. Точно! Лева бы все сделал…
  …Потом приезжает Скорая. Забирает. Везет в Областную. Там мне зашивают культи…
  Если, конечно, я еще жив при такой потере крови.
  Хотя, вспомнился почему-то курс истории, император Александр больше часа с оторванными ногами в Питере мучился…
  Затем… пару месяцев спустя… Меня выписывают из больницы и отпускают на все четыре стороны. В инвалидной коляске.
  И вот, я приезжаю туда, куда приехать я собирался…
  Меня заносят на пятый — последний — этаж дома без лифта, в маленькую тещину однокомнатную квартирку, в узком коридоре которой не могут разойтись даже двое, не говоря о том, чтобы разъехаться на коляске…
  В квартире меня встречают — дед, с ампутированной из-за гангрены ногой, потерявший интерес и волю к жизни; бабушка — парализованная год тому, практически немая, которая и до инсульта передвигалась с трудом, опираясь на табурет, и за десять лет ни разу не вышла из дому, не считая редких прогулок на балкон; встречает маленький полуторагодовалый сынишка, недавно научившийся ходить и называть меня папой, что так любит сидеть на моих плечах и качаться на моих коленях, словно бы на качелях… Встречает жена, закончившая на днях институт, у которой одна перспектива — устроиться в какую-нибудь захудалую школу учителем да получать пару нищенских рублей в месяц. Но, главное, меня встречает смертельно уставшая и потерянная теща, которая уже много лет безропотно тащит на себе все это инвалидное семейство, теперь же и меня, безногого, в придачу…

  «Какие нахрен кроссовки?! Какие джинсы?!» — чуть было не заорал Март на весь вагон.

  Перед его глазами калейдоскопом понеслись, замелькав, будто сквозь донышко пустой поллитровой бутылки, картинки безрадостной безногой жизни с такой пугающей ясностью, с такой точностью деталей и нестерпимой тоской, что у Марта закружилась голова.

  — Какой нахрен ресторан, какое пиво?! — чуть слышно застонал он в свои колени, чувствуя непреодолимое презрение к себе и к своей беспросветной недалекости.

  Чай встал у Марта поперек горла. Его снова охватил озноб, стало холодно, руки задрожали еще сильнее, мысли спутались в голове. А перед своим лицом Март видел только эти глаза — глаза своей тещи, полные такой тоски, безнадежного отчаянья и безысходности, что все остальные образы померкли в его сознании. Остались только эти глаза…

  Сколько он просидел в этом оцепенении, Март не знал. Чай давно остыл, он по-прежнему продолжал держать в руках холодный железный подстаканник, стиснув его, словно отполированный поручень, обеими руками, глядя в пустоту перед собой. Поезд продолжал монотонно стучать по рельсам, почти все пассажиры в вагоне спали, набираясь сил для нового дня, проводник временами выглядывал из своего купе и сразу прятался обратно; за окном мерцали огни далекой деревни. Состав наполняли тишина и покой.

  Тишина в движущемся пассажирском понятие относительное. Размеренный стук колес, чье-то бодрое похрапывание, поскрипывание полок, тихий звон подстаканников, негромкий разговор, осторожное покашливание — все звуки сливаются, накладываются один на другой, превращаясь в неповторимое звучание ночной дороги, расслабляющее, обволакивающее своей гипнотической силой, усыпляющее каждого утомленного путника, уставшего от дневной суеты и вечной спешки.

  А поезд продолжал свой размеренный ход, длинной очередью исправно отсчитывая стыки рельсов, Март сидел на краю чужой постели, в старом плацкартном вагоне, одинокий, оборванный и побитый — Март сидел и смотрел на свои ноги, а по щекам его текли слезы. Но то были слезы радости. Потому что в эту минуту Март был самым счастливым человеком на целой земле! Да, Март был счастлив! Он был самым — счастливым — человеком — на этой — Земле в этот вечер. Самым Счастливым Человеком на Земле.