Сара. Этюд о спасении

Часть первая. Лицо из гипноза
Кабинет Айвена Романа в этот час был особенно темен — шторы задернуты плотно, витражное окно превратилось в глухую стену, и только зеленая лампа на столе вырывала из мрака два лица: его, с вечной полуулыбкой, и ее — Сары, с глазами, закрытыми так доверчиво, будто она падала в сон на руках у того, кому верит безоглядно.
Гипноз. Айвен вел ее мягко, голосом, похожим на теплое течение.
— Вы в зале, Сара. Там, где вы часто бывали. Опишите его.
— Зеркала, — выдохнула она. — Много зеркал. Стены в зеркалах. Станки вдоль стен. Деревянный пол, скрипучий, но чистый. Пахнет канифолью и потом. И… свет. Холодный, утренний.
— Вы не одна?
— Он есть. Мужчина. Он стоит у окна, спиной. В шляпе. В шляпе, в зале? Странно… Но это он. Я вижу его спину, плечи. Он поворачивается…
Сара вздрогнула. Веки ее дрогнули, но Айвен мягко, почти невесомо коснулся ее запястья.
— Не открывайте глаза. Кто он?
— Лицо… я знаю это лицо. Оно было в моих снах. Это… это Жан. Мой учитель танцев. Жан. Но откуда? Я не понимаю…
Она заплакала во сне. Тихо, беззвучно, только слезы выкатились из-под ресниц и потекли по вискам, в волосы.
Айвен осторожно вывел ее из транса. Когда Сара открыла глаза, в них было то же выражение, что у человека, который только что увидел призрака и понял, что призрак этот — из плоти и крови.
— Жан, — повторила она, уже наяву. — Его зовут Жан. У него школа классического танца в центре. Я ходила к нему два года назад. А потом… потом я попала в больницу. И все стерлось. Я бросила танцы. Я забыла, зачем я их любила. Я забыла его.
Айвен молчал. Его пальцы, сложенные домиком, чуть заметно дрогнули — единственный жест глубокого волнения, который он себе позволял.
— Вы не забыли, Сара, — сказал он тихо. — Вы спрятали. А теперь нашли.
Часть вторая. Школа
Школа Жана располагалась в огромном здании с высокими  сводчатыми потолками и колоннадой на фасаде. В фойе  пахло свежим ремонтом,  дорогим деревом, лаком и той особенной, чуть терпкой свежестью, которая бывает только в театрах и дворцах искусств — смесь торжественности, усилия и красоты.
Сара вошла в зал классического танца и замерла.
Зеркала. Станки. Пол, чуть скрипучий, но идеально чистый. Все точно так, как она видела во сне. И в центре зала, у окна, стоял он.
Жан был в черных классических брюках и светлой рубашке с жилетом. На нем не было шляпы — она лежала на подоконнике, рядом с забытой кем-то пачкой сигарет. Но Сара узнала бы этот силуэт где угодно. Плечи, посадка головы, манера чуть наклоняться вперед, когда он объяснял движение очередной ученице.
Он обернулся на звук открывшейся двери.
— Вы на занятие? — спросил он просто. Голос был ровным, чуть хрипловатым, с едва уловимым акцентом. — У нас через пятнадцать минут начинается группа для взрослых. Записывались?
— Нет, — сказала Сара. — То есть да. Я хочу записаться. Я… когда-то занималась. Хочу вспомнить.
Он кивнул, не проявив особого интереса. Для него она была просто очередной женщиной, которая решила вернуться в форму. Одной из многих.
— Тогда заполните анкету в холле. Первое занятие — ознакомительное. Если понравится, договоримся.
Он отвернулся к зеркалу и продолжил показывать плие. Сара смотрела на его спину, на то, как движутся лопатки под тканью рубашки, и чувствовала, как внутри закипает что-то странное — смесь узнавания, страха и дикой, почти болезненной нежности.
Он не помнит. Для него я — никто. А для меня он — всё. Тот, кто вытащил меня из тьмы. Или нет?

Часть третья. Частные уроки
Она брала уроки. Сначала один, потом второй, потом абонемент на месяц. Она приходила в школу каждый вторник и четверг, ровно к восьми вечера, и занималась в группе, но глаза ее искали только его.
Жан замечал. Не мог не замечать. Ее взгляд — слишком пристальный, слишком теплый для простой ученицы. Ее улыбка — чуть виноватая, когда он ловил ее на том, что она смотрит не в зеркало на себя, а на его отражение.
Однажды после занятия он подошел сам.
— Вы хорошо прогрессируете, — сказал он, подавая ей полотенце. — У вас была хорошая школа. Где занимались раньше?
— Здесь, — ответила Сара прежде, чем успела подумать.
Он удивленно поднял бровь.
— Здесь? Я бы запомнил. У меня память на лица.
— Я была… недолго. Года два назад. Потом пришлось уйти.
Он смотрел на нее внимательно, силясь что-то вспомнить. Потом пожал плечами.
— Извините. Столько учеников за эти годы… Выпьете кофе? Тут через дорогу есть приличное место.
Это было приглашение. Первое. Настоящее.
Сара кивнула, чувствуя, как сердце ухает вниз, в самый желудок.

Часть четвертая. Прикосновение
Кофе стал регулярным. После каждого второго занятия они сидели в маленькой кофейне с видом на набережную, говорили о танце, о музыке, о Петербурге, где Жан учился когда-то, по Президентской программе как и  Сара, только в Мадриде и по искусствоведению. Он рассказывал о своей школе, о трудностях, о радостях. Она слушала, впитывала, влюблялась — теперь уже не в сон, а в живого человека, с его морщинками у глаз, с его привычкой поправлять шляпу перед выходом, с его тихим смехом.
Но правда висела между ними, как груз, который она не могла сбросить.
И однажды это случилось.
Занятие было индивидуальным. Зал пуст, только они двое. Жан показывал Саре поддержку из адажио — сложный, тягучий момент, где партнер должен вести, а партнерша — доверяться до конца.
— Расслабься, — сказал он, переходя на «ты» впервые. — Просто доверься моим рукам. Я держу.
Она закрыла глаза. Его ладонь легла ей на талию — твердо, но мягко, пальцы чуть сжались на ребрах. Другая рука взяла ее ладонь. Он притянул ее ближе, почти вплотную.
— Шаг назад. Медленно. Я держу.
Она сделала шаг, запрокинула голову, чувствуя, как его рука поддерживает спину, не дает упасть. И в этот момент — запах. Его парфюм. Древесный, с легкой нотой бергамота. Тот самый запах, который преследовал ее во снах.
Вспышка.
Асфальт. Холодный, шершавый, впивается в щеку. Боль в затылке, острая, невыносимая. Темнота перед глазами. И над ней — силуэт. Человек в шляпе склоняется, что-то говорит, но слов не слышно, только темнота, только боль, только этот запах — древесный, с бергамотом.
Сара закричала.
Она вырвалась, отскочила к стене, вжалась в станок, глядя на него дикими, расширенными глазами. Дыхание сбилось, рвалось наружу всхлипами.
— Сара! Сара, что с тобой? — Жан стоял в двух шагах, не приближаясь, руки подняты ладонями вперед, как перед раненым зверем. — Что случилось?
Она не могла говорить. Только смотрела на него, на его руки, на его лицо, на шляпу, оставленную на подоконнике, и тряслась.
Потом развернулась и выбежала вон, хлопнув дверью так, что зеркала отозвались звоном.

Часть пятая. Жан приходит к Айвену
Жан нашел ее через неделю. Не сам — через знакомых, через школу, через единственную зацепку — имя, которое она однажды обмолвилась в кофейне: «мой доктор, Айвен Роман».
Айвен принял его в своем кабинете. Смотрел долго, изучающе, как смотрят на редкий экспонат.
— Вы тот самый незнакомец из снов, — сказал он без предисловий. — Интересно. Очень интересно.
— Я не понимаю, — Жан сидел на краешке кресла, шляпа в руках, лицо бледное, встревоженное. — Она пришла ко мне в школу. Занималась. Мы пили кофе. Я думал… я думал, ей просто нравится со мной. А потом этот приступ… Она смотрела на меня так, будто я убийца. Или призрак.
Айвен усмехнулся.
— Ни то, ни другое. Вы — спаситель. Тот, кто вытащил ее из ада. Только она об этом забыла. А тело — помнит.
И он рассказал. Всю историю Сары: нападение, больница, амнезия, сны, танцы в пустых залах, незнакомец в шляпе, который снился ей каждую ночь, от которого она не хотела избавляться, потому что боялась остаться совсем одной.
Жан слушал, и лицо его менялось. Сначала недоверие, потом изумление, потом странная, щемящая нежность.
— Год назад, — проговорил он медленно. — Поздняя осень. Я возвращался из театра, шел через сквер. Там… девушка лежала на асфальте. Я вызвал скорую, дождался, уехал. Я даже лица не запомнил. Для меня это было… просто. Помочь человеку.
— Для нее это стало всем, — сказал Айвен. — Вы — единственное светлое пятно в ее самой страшной ночи. Ее мозг превратил вас в бога. В рыцаря. В любимого. А теперь она узнала, что вы просто человек, который случайно проходил мимо.
Жан молчал долго. Потом поднял глаза.
— Где она?

Часть шестая. Разговор на набережной
Сара сидела на скамейке у реки, глядя на городской каток. Было холодно, ветрено, но она, казалось, не замечала. Внутри был тот самый страх, о котором она говорила Айвену: страх исцеления. Страх, что правда убьет ее любовь.
Он сел рядом. Молча. Просто положил шляпу между ними, как символ перемирия.
— Я помню ту ночь, — сказал он тихо. — Я возвращался из театра. Шел дождь. Ты лежала на асфальте, и я подумал… я подумал, что ты мертва. Сердце остановилось на секунду. Потом ты пошевелилась. Я вызвал скорую. Держал за руку, пока они ехали. Ты была без сознания, но я держал. Потом приехали врачи, забрали тебя, а я ушел. Я даже не узнал, выжила ли ты. Просто пошел дальше.
Сара смотрела на реку. Молчала.
— Я не герой, Сара. Я просто человек, который оказался рядом. Я не нёс тебя на руках через огонь. Я не сражался с драконами. Я просто вызвал скорую. Ты имеешь право злиться на меня за то, что я оказался таким… обычным.
Она повернулась к нему. В ее глазах не было злости. Была только усталость и странная, освобождающая ясность.
— Я не злюсь, Жан. Я боюсь. Боюсь, что если ты не герой, то мне не за что в тебя влюбляться. А я уже влюбилась. В того, кого придумала. А ты — просто ты. И я не знаю, хватит ли мне просто тебя.
Он взял ее руку. Ладонь была холодной, пальцы сжались в ответ.
— Давай узнаем, — сказал он просто.

Часть седьмая. Танец
Они не виделись месяц. Сара не ходила на танцы, не звонила, не приходила в кофейню. Она сидела в своей квартире, смотрела на снег за окном и училась жить без иллюзий. Училась видеть мир без призмы сна.
Сны изменились. Незнакомец в шляпе исчез. Вместо него иногда приходил Жан — просто Жан, без зала, без зеркал, без мистики. Они сидели на кухне и пили кофе. Это было странно, но не страшно.
А потом пришло приглашение. Отчетный концерт школы классического танца. В конверте — открытка, написанная его рукой: «Приходи. Не как ученица. Как зритель. Там будет одно адажио. Для тебя».
Она пришла.
Зал был полон, но она нашла место в третьем ряду, с краю. На сцене танцевали па-де-де, вариации, характерные номера. А в конце, когда занавес уже должны были закрыть, свет погас и зажегся вновь, высветив одну фигуру в центре сцены.
Жан. В черном костюме. В шляпе.
Он стоял неподвижно, глядя прямо на нее. Потом заиграла музыка — та самая, из их последнего занятия. Адажио.
Он танцевал один. Танцевал для нее. Каждое движение было признанием, каждое па — вопросом. В конце он протянул руку в зал, туда, где сидела она. Приглашая.
Зрители захлопали, думая, что это часть номера. Но Сара знала: это только для нее.
Она встала. Прошла по проходу между рядами, не замечая взглядов. Поднялась на сцену. Подошла к нему.
Ни слова. Ни объяснений. Он просто взял ее за руку, положил ладонь ей на талию, и они закружились в том самом адажио, которое когда-то разбудило ее память. Но теперь это было не воспоминание о боли. Это был танец двоих, которые встретились в реальности.
Занавес закрылся. Зал аплодировал стоя. А они стояли за кулисами, тяжело дыша, глядя друг на друга.
— Ты пришла, — сказал он.
— Я пришла, — ответила она. — Не за спасением. За тобой.

Эпилог. Кабинет Айвена Романа
Айвен откинулся в кресле и затянулся трубкой. Дым медленно поплыл к потолку, смешиваясь с запахом кожи и старых книг. Напротив, в кресле для посетителей, сидел Профессор. Перед ним на столе лежала папка с историей Сары, закрытая и подписанная.
— Вы это видели? — спросил Айвен, кивая на папку. — «Выздоровление». Официально. Случай закрыт.
Профессор молчал, глядя на огонь в камине.
— Органика, — продолжил Айвен с лёгкой усмешкой. — Томограммы, синапсы, гиппокамп… А всё решил простой танец. И шляпа. Вы знали, профессор, что шляпа может быть не только головным убором, но и ключом к бессознательному?
— Я знал, — ответил Профессор тихо, — что психика сложнее любой томограммы. Но увидеть это вот так… — он кивнул на папку, — всё равно поразительно.
— А что скажете про вторую пару? — Айвен выпустил колечко дыма. — Наша Аэлита всё ещё гоняется за своим незнакомцем. Только у неё шляпы нет. Есть кабинет, заваленный бумагами, и диагност, который боится выйти из тени.
Профессор перевёл взгляд на огонь.
— У каждого своя хореография, — сказал он.
— Вот именно, — улыбнулся Айвен. — И дай бог каждому однажды услышать ту самую музыку, под которую не страшно танцевать без иллюзий.
За окном падал снег. Крупный, медленный, торжественный. В городе зажигались огни. А в кабинете, пахнущем кожей, табаком и покоем, два диагноста молчали о самом главном: о том, что исцеление приходит не тогда, когда мы находим ответы, а когда перестаём бояться задавать вопросы тем, кого любим.