Чехов и Бунин. Солнечный удар

Чехова перечитываю постоянно, Бунина – редко. И не потому, что ценю его меньше, а потому что для меня он чересчур метафизический. Если коротко: Чехов – суперталантливый человек, а Бунин – природа. В Чехове больше гуманного: иронии, ума, искушений, слабости, мужества. Он хоть и гений, а свой, с ним хочется и можно говорить. Сейчас перечитываю «Дуэль» – в классической интерпретации противостояние «сверхчеловека» и слабака, рефлексирующего, порочного бездельника. Но ведь это автор стоит по обе стороны барьера. Насмехается над собой на каждой странице, в каждом почти рассказе. Выдавливает по капле раба, вытравливает то, чем в себе недоволен. Это есть у Шукшина, у Довлатова. Такие люди долго не живут: 44, 45, 49. Бунин себя любил, он горд и целен как Эверест.

Или приёмы. У Чехова их в лупу едва разглядишь. Я его анализирую пословно, пытаясь увидеть работу над текстом, понять, как это технически сделано. Иногда – удаётся, чаще – нет. Но хотя бы не возникает уже иллюзии, что это – просто, что смог бы так же. В юности – каюсь – было. А относительно Бунина – никогда. Его приёмы виднее, но недосягаемо чудесны, подобны рассвету в горах или закату над океаном. Или живому огню. Или взгляду кошки.

Недавно в ленте друга встретил рассказ «Холодная осень». И опять пропал в этом ритме, с трудом удержался от чтения вслух. И снова думал: в лучших, запредельных бунинских текстах фабула второстепенна. Она – каркас, не более, ибо художественная ткань есть история сама по себе, увлекательное языковое приключение. Язык самодостаточен, будто пейзаж с лучшей точки обзора. Любые затейливые придумки, коллизии были бы здесь искусственны, лишни. Что происходит в «Холодной осени»? Или в «Солнечном ударе»? Банальные сюжеты, пересказать – десятка слов много. Однако читаешь и гонишь странную мысль: человеком ли это написано? Или не написано вовсе, а просто существует, как вид из окна, лес, дождь.

* * *

После долгого лечения временем, решился я послушать, а затем перечитать "Солнечный удар". Думал, может, послабее ударит на этот раз. Поанализирую спокойно, как учебник, выужу приёмы... Хрен там. Бунин остался Буниным, а я, увы, собой. Второй день крыша в отъезде, матерю автора, и от собственных текстов тошнит.

Я не читал ни слова критики о "Солнечном ударе" и не буду. Поэтому вряд ли скажу что-то новое. Но сказать хочется. По мне, это сильнейший эротический рассказ из всей когда-либо читанной мной прозы на двух языках. При том, что постельная сцена ювелирно – целиком – убрана в подтекст. Вопрос – под какой текст. Если под хороший, в нашем случае – гениальный, то работает принцип: чем меньше, тем больше. Не я это открыл, знаю, знаю. Самый терзающий память роман – тот, которого не случилось. Самый волнующий в книге секс – тот, которого буквами нет.

Отвлечёмся. Однажды прозаик Валерий Былинский, мастер интроспекции, психологической драмы, говорит мне: "Я заметил, что ты избегаешь эротических сцен. Боишься, что выйдет пошлость?" "Боюсь. А ты нет?" "Для меня правда важнее. – ответил он. – И драйв." Поправь меня, Валерий, если что не так, но смысл вроде передан точно. Мы не закончили тему, я слов не нашел. И теперь нахожу не сразу. Я боюсь фальши и скуки больше, чем пошлости. А это такая правда, которая... неправда. Даже когда она написана хорошим языком, без потных тел и лихорадочно расстегиваемых блузок. Мысль изреченная не всегда ложь, но здесь – определённо. Почему?

Потому что настоящая, чудесная эротика не под юбками и не в штанах. И не в возвратно-поступательных движениях, тут вибратор вне конкуренции. Она в маленьком крючочке – в голове, который надо зацепить – и всё. Остальное читатель с воображением сочинит достовернее автора.

У Бунина зацепка там, где герой, проводив незнакомку, возвращается в гостиницу. И женщина-схема, загадка, фантом там как бы есть, но её уже нет. Пустота. Но вот её чашка, заколка; и запах духов, и особенно ширма – чтобы скорее задвинуть постель, ибо невыносимо смотреть, ибо начал уже понимать: это был не случайный дорожный флирт, а уникальный подарок вселенной. В руках, только что. И нет его.

Любые подробности ночи и секса не просто излишни – фатальны. Любые, даже от Бунина, будут фальшивыми, только свои – настоящими. Почти ведь у каждого это случалось: невесомость, провал во времени, волшебство совпадения с другим, исчезновения в другом. Замолчи в нужном месте – оно оживёт, заговори – погибнет.

И затем – снова детали, детали пустого и жаркого дня, пыльного, скучного города такие болезненно точные, гиперреалистичные и такие герою ненужные. И здесь читательский ассоциативный ряд уже не годится. Автору необходимо, чтобы мы увидели всю эту убогость и обрыдлось – и контраст – именно его сверхфокусным взглядом.

То, что в описаниях Бунину равных нет – лохматая истина. В русской литературе как минимум. Но вот что я заметил в связи (или вне связи) с этим. В языке он будто акула в море – элегантен, свободен и всё ему можно, что многим другим нельзя. Избегает Бунин только одного – нарушения ритма. В остальном он сам себе закон. Например, эпитеты: прилагательные (но и наречия, причастия). Как их только не обзывали, кто только не учил бояться их. "Ложные друзья сочинителя", "лучший индикатор графомана", "паразиты текста", "самая бестолковая часть речи" – чьи цитаты, не помню, да пофиг. Последняя, кажется, Довлатова. А вот вам Стивен Кинг: "Ад вымощен наречиями".

Бунин эти мнения отбрасывает легким движением хвоста. У него эпитетов – половником ешь. И хоть бы один проходной. Делаем единственный правильный вывод: важно не количество, а качество и место. Вот смотрите, начало. "После обеда вышли из ярко и горячо (!) освещенной столовой на палубу..." "Из темноты бил в лицо сильный, мягкий (!) ветер..." "Отлогий подъем в гору, среди редких (!) кривых (!) фонарей..."

А вот длинное: "Извозчик остановился возле освещенного подъезда, за раскрытыми дверями которого круто поднималась старая деревянная лестница, старый, небритый лакей в розовой косоворотке и в сюртуке недовольно взял вещи и пошел на своих растоптанных ногах вперед". Повтор "старая-старый", лишнее слово "своих", лишний предлог "в", громоздкая сочинённо-подчинённая конструкция – а вместе не царапает, гладит. Мягкая ткань без швов, фланель.

Не удержался: переписал предложение, как надо. Я умею, честно – neat and tidy – перефразировал ужасные "двери которого", убрал лишние слова. Все стало идеально, аккуратно, будто комната в рекламе IKEA. Жизнь из текста ушла. У меня есть догадка, но не уверен. Это – фиксация образов в мозгу героя, выстроенная в ритмически верный ряд. А мозг в такой момент не фильтрует... Чуть не сказал "базар". Ладно.

Но "растоптанные ноги" в финале это не живопись даже, а лепка. Я бы такой эпитет искал месяц-год.

Предложения в шесть строк длиной. "Был", "было", "были", "и", "и", "и" без конца, причастия со "щами"... Почему ему всё сходит с рук, а мне, например, ничего? Молчим. Да, и клише пару штук заметил, чтобы читатель выдохнул – именно там, где пора. Эх. Знаете, чем Бунин отличается от Чехова? Сам придумал. После Чехова тянет немедленно сесть и писать. После Бунина – выпить чернил и плакать.