Телефон из прошлого

В купе плацкарта, пропахшем прелой дорожной пылью и чужими носками, он восседал на нижней полке, как индийский бомж на грязном базаре. Узкие шерстяные брюки цвета «вырви глаз» трещали на ляжках, кашемировая водолазка (подделка, конечно) противно липла к пузу. В потных ладонях он сжимал предмет вожделения.

Это была чёрная глыба. Телефон-слайдер, размером с добрый кирпич, но если бы кирпич обтянули дешёвым китайским титаном, который уже через час покрывается отпечатками, как проститутка — комплиментами.

— Э-э-э, слышь, братан! — Голос у него оказался густой, с противной хрипотцой пропитого баритона. — Смотри, какой аппарат! Ноль-третий год! Финка! Я его с лотка на «Черкизоне» за девять косых выторговал. Состояние — музей обосраться!

Он любовно почесал брюхо, довольно рыгнул и нажал кнопку. Телефон издал звук, похожий на предсмертный хрип резиновой утки.
— Слышишь это «вж-ж-жик»? — закатил он глаза. — Механика! Не то что эти ваши стеклянные подгузники! Душа!

Пальцы, толстые, как сардельки, с грязными ногтями, впились в аппарат. Он водил большим пальцем по экранчику, слюнявя его, нажимал на кнопки, и те противно пищали. Клавиши проваливались в бездну корпуса, как утопленники в болоте.

— А клавиши-то! — он почти визжал от восторга. — Нажимаешь — и сразу член встаёт! А-ля супер, бля!

Он полез в пакет за «Киндзмараули», но взгляд его маслянистых глаз всё время возвращался к чёрному бруску. Тяжело дыша, он отхлебнул прямо из горла и, не вытирая рта, продолжил:

— Ты врубаешься? Сто десять грамм! — Он подкинул аппарат на ладони. — Чистый титан, сука! Весит ровно ****ец как круто. Чувствуешь — не хухры-мухры, а драгоценность! Эти ваши айфоны — как пустые обещания в загсе. А этот дизайн... Его с двух километров узнать можно! Индивидуалист!

Телефон был для него не просто железкой, а пропуском в ушедшую эпоху, где он, видимо, был если не королём, то как минимум главным конём.

— Индивидуалист, мать его! — рявкнул он, брызгая слюной. — Не то что нынешние лохи на параде — рожи кирпичом, все на одно яйцо! А этот... этот с яйцами! С душой! — Он снова глотнул вина. — Да, он по мозгам слабее ваших смарт-говн, но и цели такой нет! Это вещь. Понимаешь? Ценно то, что не выкинешь, не почешешься! Кант, бля, завещал!

Он погладил аппарат, прижимая его к щеке, и голос его стал маслянисто-тихим, почти интимным:

— Ты только вдумайся, салага. Для ценителей, для тех, кто шарит... Эти вещи уже никогда не будут делать. Ни на одном заводе, ни в одной жопе мира. Ни за какие бабки. Даже если сам Папа Римский на коленях приползёт с чемоданом зелени — нету! Время ушло, сечёшь? Его не вернуть, как девственность после первого курса.

Он задумался, и взгляд его затуманился, уходя в глубины мифического прошлого.

— Ах, если бы он мог рассказать... — мечтательно протянул он. — В две тыщи пятом я как раз в Сочи рубился. Снял номер в гостинице «Московская». Помню, сижу я на балконе, перед глазами помойка, в руке пивчик, а я с этого красавца звоню Наташке из Саратова. Она мне: «Петя, приезжай, я соскучилась, сиськи увеличила!» А я ей: «Малыш, не могу, завтра на пляже важная пьянка!»

Он мрачнел на глазах, когда речь заходила о судьбе шедевра в современном мире.

— Современные смартфоны — да, они мощные. Кто ж спорит, бля? — сплюнул он на пол. — Но морды у них — как у сиамских близнецов. Каждые полгода их перепрошивают, и они тупеют. Прогресс, хуле...

И вдруг, посреди этого гимна маразму, его лицо исказила гримаса. Он вскочил, больно ударившись головой о верхнюю полку, и ринулся к окну, сжимая телефон, как гранату.

— Свидетель! — заорал он. — А чего он видел-то? Всю мою жизнь говённую и видел! Бабы, алкашка, базар! Всё! Надоело!

Он с силой отодвинул раму. В лицо ударил ветер, запахло шпалами и соляркой. Рука с зажатым «сокровищем» высунулась наружу. Пальцы разжались... но не до конца. Аппарат повис на мизинце, болтаяcь над самой бездной.

Петюня замер. Лицо его побледнело под слоем пота. Он аккуратно, трясущейся рукой, вернул аппарат обратно в купе. Положил на колени. Погладил.

— Падла, — прошептал он, вытирая мокрые глаза рукавом. — Жалко. Как братана.

В этом жесте было всё: его величие и его ничтожество. Для него этот кусок пластика с титановым напылением стал не просто телефоном. Он стал напоминанием о Сочи, о липовой молодости, о времени, когда он, возможно, кому-то казался не просто вонючим мужиком, а ценителем прекрасного. Он стал его вещью в себе. И, как братан, которого жалко бросить даже под поездом, он достоин того, чтобы его хранили в бардачке «шестёрки», даже если от него уже никогда не позвонить.

А за окном мелькали огни полустанков, и в тусклом свете плацкарта старый телефон лежал на столе, заляпанном вином, — молчаливый свидетель эпохи идиотизма, которую не вернуть, да и на хрен она не нужна.