Над городом и миром - 7

ГЛАВА 7

Quicumque viderit... ad concupiscendum,
iam moechatus est... in corde suo
Всякий, кто смотрит... с вожделением,
уже прелюбодействовал... в сердце своем.
Мф. 5:28

...И не только на женщину или деньги, но, что гораздо опаснее, — на власть, ибо она открывает доступ и к женщинам, и к деньгам. Власть — самое похотливое, самое беспринципное, самое вульгарное творение рук человеческих. Власть легко сносит все моральные преграды, затмевает умы почище желтого блеска вожделенного метала. Она — катализатор демонических сил, до поры до времени, спящих в любом из нас. Маленькая крупица власти, всего лишь даже над одним человеком, может обычного семьянина превратить в деспота и бытового насильника. Власть над небольшим коллективом (предприятие, секта, офис) может из его лидера создать фанатика, лишенного всякой связи с реальностью. Власть над страной часто порождает безумцев, способных или уничтожающих целые народы. И все это происходит лишь по одной причине: особенным свойством власти является ненаказуемость, безнаказанность. Власть вселяет в человека уверенность в своей непогрешимости, исключительности, а значит, якобы, — право совершать поступки, за которые не может последовать расплаты.

Как же появилась власть? Где корни этого проклятия общества и личности?
Все мировые религии в один голос утверждают, что власть — «Божие допущение». Мол, прими как данность, смирись. Если вникнуть, то в Послании к Римлянам Павел оговаривается. Никто не обращает внимания на эту оговорку. Но: власть «страшна не для добрых дел, но для злых» значит, что когда власть попустительствует или содеет злу, то она автоматически становится не богоугодной.  Бог попросту отворачивается от нее. И итог этой власти очевиден: Советский Союз, Чаушеску, Саддам Хусейн, Каддафи... Возможно завтра итогом станет китайский лидер или лидер того, кто возомнил себя богом.

Власть, дезориентирована, но власть целенаправленна. Ее изначальная цель не служить, но получать привилегии. Она, под видом служения обществу, служит себе и только себе. Это сама природа власти. Власть не имеет причин быть нужной для кого-то. Она самодостаточна в этом плане. Но она по природе своей – паразит. При первой же возможности она будет стремиться сократить свои расходы и увеличить свою прибыль. При первой же возможности она пренебрежет своим предназначением и попытается превратить систему в рабство. Рабство есть исконное стремление власти.

Как и предполагал, уснуть так и не удалось. Всю ночь до зари государственный секретарь Ватикана проворочался на слегка жестковатом матраце. Из-за спины и левого плеча, которые года два уже не давали спокойно спать, болели. Ортопедом был одобрен этот самый матрац. Но сегодня Лучини не спал по другой причине.
«Драться или пожертвовать королем ради выигрышной партии?..

Знать бы какая партия выигрышна...»

На самом деле, каждый из нас хотя бы раз в жизни встает перед непростым выбором, где на чаше весов с одной стороны встают наши устремления, амбиции и эмоции, а с другой — предательство друзей, близких, родных. Дьявол прячется не в деталях, а в постановке самой проблематике. В самом факте появления дилеммы.

Если ты лишь только допускаешь мысль, то, как Бог и сказал, «уже прелюбодействуешь в душе своей». Если ты допустил предательство друга, любимого (любимой) в уме, то рано или поздно предашь его или ее в жизни.

Сегодня. В эту ночь кардинал Лучини предал друга. Ибо помыслил себя Папой.
Но он этого еще не осознавал. Как гроссмейстер, кардинал взвешивал все «за» и «против», просчитывал свои и чужие ходы в шахматах геополитики. Конечно, с поправкой на курию.

Он хорошо помнил истинные причины отречения Бенедикта: несколько неосторожных шагов, и курия  легко может сплотиться против самодержавия понтифика.
«Быть или не быть?» — Кардинал пнул кулаком подушку. Зло. Подумал о Сантьяго.
Как бы ни был, лично ему предан личный секретарь, он не сможет взвалить на себя все, пока престол будет пуст. Щупальца этих самодовольных лисиц в красных сутанах проникают в самое сердце Ватикана...

Пока ему удавалось их обрубать. Но шаг Папы легко мог спровоцировать реакцию курии: информационную изоляцию его самого и Папы, тихий саботаж бюрократии, «оговорки» в интервью. У них много методов влияния... 

Гроссмейстер играет с одним соперником, а у него, у Лучини, всегда — сеанс одновременной игры.

«Нельзя ему в Киев!..» — Сказал себе Лучини.

Но донесся звон колоколов. Пять утра.

«Но как повлиять? Допустим через лоббистов склоним Вашингтон на нейтралитет. Но на разброд и шатание в Брюсселе никак не повлиять. Словения теперь снова блокирует все решения. С Москвой нужно искать компромиссы... Боледжо с радостью толкнет его в пропасть... Господи! Что за блажь!.. Ведь ровно все шло!»
В сотый раз повернулся на бок.

Нет!

Встал, налил из кувшина немного гранатового сока - тоже рекомендация врача.
Пока пил, смотрел в окно. Утро скоро. Шторы в загорающемся рассвете превратились из бордовых в алые.

«А если отречение?..  Если он сам как, Бенедикт, сломался? Не ожидал от него...»
Снова лег, накрылся с головой. Попытался уснуть. Не получалось. Вдруг вспомнил себя простым священником.

«Как же все просто было тогда! А тебя кто-то гнал в эту западню?.. Никто. Но кто если не я?..»

Откинул слишком теплое одеяло. Отдаленные звуки просыпающегося Рима, не давали сосредоточиться, но решение принимать было необходимо сегодня, сейчас.
Запах свежей выпечки и заварного кофе проникал в ноздри.

Идея возникла, как всегда, неожиданно: «Тур! Папа едет с миссией мира и утешения. Не только — Киев, а и Москва, Варшава... Затем — Стамбул — встреча с патриархом. Это будет унизительно для него, но ему деваться некуда. Принять Папу, побывавшего в «горячей точке» он просто обязан. Так завуалируем личные причины и усилим позиции... А я... — Брут?»

***

Иоанн Павел III, неожиданно для себя, проснулся в бодром настроении духа. То ли во сне, то ли на самом деле созрело решение. Умылся, позавтракал с аппетитом...
Молился.

Отец Сантьяго принес папку с документами. Папа внимательно прочитал, и лишь затем подписал.

— Есть новости из Украины? — Снял очки, помассировал глаза пальцами.

Мягкий свет проникал сквозь чуть приоткрытые шторы. Живые цветы — в вазе на тумбе возле окна. В углу под потолком — камера наблюдения мигала синим...

— Ничего особенного, Ваше Святейшество. Парламент, хочет отставки премьер-министра, но не хватает голосов.

— А кардинал Боледжо еще здесь?

— Да, Ваше Святейшество.

— Я хотел бы переговорить с ним... Неофициально. — Добавил Папа.

Отец Сантьяго поклонился:

— Конечно! На который час аудиенция?

— Давай ближе к вечеру.

— В семнадцать тридцать —  пятнадцать минут для — принца Ричарда в обычном формате заметил личный секретарь: — До или после?

— После.  — Папа, упираясь в дубовую крышку стола локтем, провел пальцами по морщинистому лбу:

— Давай — после.

***

Кардинал Венеции Алессио Амедео  Боледжо  поправил широкий кардинальский пояс на чуть выдававшимся животе, в голове пронеслось: «Опояшь меня, Господи...» — старая традиция молитвы, отмененная в середине прошлого века.

В который раз осмотрел себя в зеркало. Поправил золотой крест. Двумя руками прижал дзуккетто. Все равно остался недоволен. Звук звонка оторвал от самолюбования.

— Секретариат Папы, ваше высокопреосвященство. — Сообщил личный секретарь Боледжо, поднося смартфон кардиналу.

Алессио, удивленный и несколько раздраженный нарушением утреннего ритуала, взял трубку.

— Слава Христу! — услышал деловой голос личного секретаря Папы.

И, не дожидаясь ответа:

— Его Святейшество будет рад видеть его высокопреосвященство ровно в шесть вечера сегодня в капелле Редемпторис Матер.

Голос в трубке исчез так же внезапно, как и появился.

Кардинал Боледжо забыл про ритуал.

Капелла Редемпторис Матер?! Личное убежище понтифика. Здесь Папа молится в одиночестве. Сюда приглашают не для протокола, а для разговора с глазу на глаз. «Неужели этот старый аферист — Лучини облажался? Мой ход?»

Алессио развернулся. Зеркало отобразило широкость плеч кардинала, складки сутаны, седину, коротко выстриженных волос, блеск золотой цепи у края шеи.


Он ехал в Ватикан в полной уверенности, что звонок от Папы сегодня утром – решающий. И он готовился к схватке.

В окне его автомобиля мелькнул странный человек.

Боледжо врезалось: мужчина, лет тридцати — тридцати пяти. В руках вскрытая бутылка вина, на лице грусть и усталость.
«С ночной смены.»  — Подумал кардинал и забыл(1).

Вошли в капеллу. Оба одновременно обмакнули пальцы в святую воду, осенили себя крестным знамением, поклонились перед алтарем.

Папа, на удивление Боледжо, показался бодрым и полным энергии.

Присели в самом заднем ряду. Епископ Венеции незаметно окинул взглядом капеллу. Золото византийских фресок окружало со всех сторон. Застывшие лики святых с миндалевидными глазами. Христос Пантократор в куполе смотрел вниз, всевидящий.
Боледжо поморщился.

— Дорогой Алессио, — начал Иоанн Павел, с трудом опускаясь на стул, - я просил вас о встрече, чтобы обсудить весьма щекотливый вопрос.

Тадеуш выдержал паузу, которая показалась Боледжо приглашением к атаке.

— Ваше Святейшество, для того мы и существуем... — Он помедлил: — ...И трудимся, чтобы служить Святой Церкви.

Папа посмотрел в глаза кардиналу. Боледжо опустил взгляд.

— Я знаю, дорогой Алессио, знаю.

Папа поправил крест на сутане:

— И знаю вашу честность, мудрость, способность принимать правильные решения во благо матери-Церкви.

Боледжо встрепенулся. «Вот оно! Но... в качестве кого?» — подумал он.
А Папа тем временем продолжал:

— Я намерен ехать в Киев. Кардинал Лучини любезно согласился сопровождать меня в этой, Богом угодной, миссии.

Тадеуш поправил шапочку на голове.

— Верю, что вы достаточно влиятельны, чтобы обеспечить покой и мир в городе и мире...

«Так вот оно что?! Хочет поставить смотрителем понтификата, а Лучини с собой берет? Так я их – одним выстрелом...»

— Курия и я преданы Святой Церкви, как всегда. — Склонил голову.

Папа обвел пальцами вокруг рта, скрывая усмешку. «Как мало разницы между словом «преданный» и «преданый»! Знаю я вашу преданность» —  Подумал Тадеуш, но вслух произнес тихо:

— Для Церкви как никогда важна ваша поддержка, кардинал.
Боледжо кивнул, выдохнул.

Капелла Редемпторис Матер наполнилась таинством.

«Как там у Сунь-Цзы? «Держи друзей близко, а врагов — еще ближе». В таком случае этого нужно держать на коротком поводке.» - Подумал Папа.

Кардинал снял очки, протер глаза. Пока Тадеуш, задумавшись, невольно держал паузу, Боледжо на мгновение показалось, что Петр и Павел с мозаичных фресок капеллы переглянулись, и как-то зло улыбнулись, глядя прямо ему в глаза.

Тадеуш и Алессио знали друг друга давно. Еще за долго до избрания Тадеуша Папой, уже тогда, когда он (совершенно неожиданно для себя) был возведен в кардинальское достоинство Климентом XV, получил в приход ту самую церковь San Lorenzo in Panisperna, где все никак не мог вчера заснуть кардинал Лучини. Они встретились в бесконечных лабиринтах коридоров Ватикана.

—  Benvenuto nel Sacro Collegio.

— Grazie, Eminenza. Тадеуш слегка наклонил голову: — Spero di essere degno di questo onore.

— И как вам Рим, Ватикан, дорогой кардинал? — Боледжо снисходительно посмотрел на новичка сверху вниз.

Кардинал Венеции Боледжо действительно был высок, метр восемьдесят пять если не выше, плечист, спортивного телосложения. Но что было необычным так это его зеленого цвета глаза. Не смотря на годы, яркие, острые, пронизывающие собеседника насквозь. При этом во взгляде всегда читалась заинтересованность, пытливость.

«Ему бы не в Ватикан, а на бои без правил.» — Подумал тогда Тадеуш. Он тогда лишь догадывался, что бои без правил в Ватикане происходит ежедневно. 24/7. И первый бой ему пришлось принять в первый же день своего кардинальства.

— Спасибо, ваше высокопреосвященство! Вечный город — на самом деле вечный город. Как нигде здесь ощущается вечность. — Умиротворяюще ответил Тадеуш.

— И как нигде здесь ощущается власть.  — Боледжо сжал золотой крест на длинной цепи, расправил плечи.

— Власть нужна властителям. А мы... — Тадеуш опустил голову, словно рассматривая свои ботинки, и Боледжо мгновение вынужден был взирать на кардинальский пилеолус нового кардинала: — ... здесь служим непреходящему.

Боледжо немного склонил голову на бок, с новым интересом рассматривая украинского кардинала:

— Увы, мой дорогой друг, непреходящее нынче в упадке.

— В таком случае, ваше высокопреосвященство, Церкви и... — Тадеуш выдержал паузу: — ... курии следовало бы, засучив рукава, с молитвой нести в сердца паствы Слово нетленное.

Голова кардинала Боледжо невольно дернулась. «Хитер, однако!»

Он моментально понял, что этот человек может представлять угрозу. И она, быть может, легко окажется ужасней предыдущей. Ибо Климент действует импульсивно, а теперь в курию вошел не фанатик, но и не интриган...  Пришел несистемный, но расчетливый идеолог, гроссмейстер.

Боледжо мягко улыбнулся, склонил голову в прощальном жесте:

— Вашими б словами... — Он не окончил фразы: — Доброго вам дня, кардинал!

— Господь с вами! — Ровно, спокойно, уверенно ответил Тадеуш, и направился к выходу.

«Вот чему научил Церковь протестантизм»: — Думал будущий Папа, проходя по торжественным коридорам зданий, прилегающих к Базилике Святого Апостола Петра: «Нельзя быть открытым для не ведающих. Всякому учению предшествуют знания.  Нельзя учить глаголам и существительным того, кто не знает алфавита. А алфавиту нельзя научить младенца, незнающего голоса отца и матери.  Церковь — мать, учащая младенца говорить с Богом.

Она стоит на камне. Но этот камень — камень преткновения. Споткнувшийся об него, легко потеряет равновесие, упадет. Нить Ариадны, нить истины выпадет из рук. И тогда мать — тебе уже не мать, и истина — уже не истина. Ты попадаешь в лабиринт Минотавра, в лабиринт бессмысленных слов и звуков.

Боледжо попал в этот лабиринт. И теперь не знает ни путей к цели, ни путей отступления».

Тадеуш перекрестился.

(1) Причастие одиночества

Утро. На удивление яркое весеннее солнце над Римом. Какой-то кортеж промчался мимо. Люди на автобусной остановке проводили его взглядами. Лоренцо лишь мельком взглянул, отпил из бутылки в бумажном пакете.

И эти люди, и эти машины не представляли для него ни малейшего интереса. Все уже давно... Ну, как давно... Лет пять-шесть... После того, как он безуспешно пытался покончить с собой, стало простым и бессмысленным. Может быть, именно из-за того, что стало бессмысленным, стало и простым.

Единственное, что еще беспокоило — две его дочери.

Если бы одной было немного больше, а другой — немного меньше, то они годились бы друг другу в матери и дочери.

Как так вышло?

Он женился рано. Мать просила: «Подумай!» Думать он не хотел. Лишь месть руководила его стремлениями. Месть за предательство.

Воистину ничто не ранит нас так больно, как предательство. Но воистину самая глупая вещь на свете — это месть. А еще более глупой есть месть тому, которого любил всем сердцем. Особенно если эта любовь была первой.

Жажда мести обернулась для него лишь страданием, болью и одиночеством. Страдание возвело боль в степень необратимого одиночества.

Десятилетие спустя он поймет это. Поймет, и сокрушится, а сокрушившись, покается. Покаяние же, чаще всего, приводит к причастию...

Снова отпил из бутылки. Подумал: «Причастие одиночества».

Наспех перекрестился, проходя мимо Санта-Мария-делла-Кончеционе — древней церкви. Старая штукатурка стен, ступени по обе стороны от входа взывали войти, покаяться. Но он привычным движением провел по ноздрям тыльной стороной кисти, словно стирая пыль прошлого, еще раз опрокинул горлышко бутылки. Глоток, глоток... Полный, жадный, почти неистовый...

«Hic jacet pulvis et cinis et nihil.» Из не его даже, Лоренцо, памяти выгравировались слова: «Здесь покоится прах и пепел и более ничего».

«Вот в чем суть бессмысленности!» — Подумал Лоренцо: «Смерть делает каждое твое действие бессмысленным. И не важно Папа ты или обычный водитель автобуса. Не важно, вошел ли ты в один процент человечества, который владеет девяносто девятью процентами богатств или жил от зарплаты до зарплаты, вкалывая каждый день всю свою жизнь, чтобы только выжить...»

Спасительная влага вина омыла душу. На несколько минут, как только причастие проникло в кровь, слилось с ней, силой сердца прорвалось в мозг, нарушило обыденный, равномерный скрип привычных механизмов мышления, стало легче дышать...
На Виа Витторио-Венето таксист зло давил на сигнал.

— Идиот! Мадонна пресвятая! Ты левый поворот от правого отличить можешь?

Тонкая женская рука выкинулась из окна автомобиля, показала таксисту средний палец.

«*баная жизнь!»

Всего через несколько минут девушка по имени Аврора, показавшая средний палец старому таксисту на площади Витторио, собьет женщину с трехмесячным младенцем в сумке на груди. И младенец выживет. А мать умрет.

Младенец станет кинорежиссером и женится на внучке Лоренцо.

А старый таксист умрет через несколько дней после описываемых событий из-за оторвавшегося тромба в ноге. Тромб просочится в мозг, перекроет доступ крови, и таксист умрет... Быстро и неожиданно для всех.

«Кто бы мог подумать?» — будут перешептываться люди в черном, пока священник будет рассказывать что-то о райских кущах и неисповедимости путей Господних.

Все бы было ничего. Только вот тот самый таксист в тот день резко затормозил перед машинами скорой помощи, которые везли девушку, получасом ранее показавшую ему средний палец, который заметил Лоренцо... А в следующей машине скорой помощи везли умирающую мать будущего мужа внучки Лоренцо, которую, по иронии судьбы, назовут Авророй.

«Эффект бабочки», — скажет детерминист.

Но предопределен ли сам взмах крыла бабочки?

Видели ли вы котенка, внезапно останавливающегося в игре и начинающего вылизывать себя? Вы действительно верите в то, что начало Вселенной предопределило это его движение? Вы уверены, что взмах тончайших, бархатных крыльев бабочки может изменить ход истории человечества?

В глазах Лоренцо — белая ткань, как в замедленной киносъемке, движется вверх, закрывает того, кто мгновение назад был человеком. А теперь стал телом. И что удивительно: никому это тело не потребно — ни бывшему владельцу, ни новым, неожиданным владельцам его...

Лоренцо допил... Собака залаяла, услышав нетвердые шаги чужого. Кортеж кардинала Боледжо въезжал в пределы Ватикана...