Блокадный трамвай

Февраль 1943-го. Город выстужен изнутри, проморожен насквозь — до костей, до кирпичной крошки, до самого сердца. Снег на Невском не убран, лежит сугробами, в которых торчат серые от инея трамвайные столбы. Проводов не видно — обледенели, обросли сосульками, как бородой.
Ленинград не дышит — город заморожен наглухо, до хруста в суставах проспектов. Невский — артерия, набитая снегом вместо крови. И по этой артерии, сквозь спазм смерти, ползет трамвай.

Он выползает из-за угла, как последнее сердцебиение города. Вагон облеплен льдом, как шубой, стекла заросли слепотой, двери примерзли намертво, раскрыты, как вывихнутые челюсти. А он идет. Скрипит, визжит, гремит о рельсы. Из-под колес — не снег, а ледяная пыль, битое стекло, чья-то замерзшая слеза.

Внутри — люди. Стоят вплотную, прижавшись друг к другу не от тесноты — от холода, от слабости, от того, что только так, общим теплом, ещё можно держаться.

Внутри — тишина особенная, блокадная. Не та тишина, когда хорошо и покойно, а та, когда люди молчат потому, что на разговор нет сил. Слышно только, как вагон качается, как позванивают стёкла в рамах, как кто-то дышит — с хрипом, с надсадой. Пахнет внутри вагона прелой одеждой, чем-то горьким и ещё — тем самым хлебным духом, который не выветривается, въедается в щели, в деревянные скамейки, в шубы и платки.

Тётка в валенках и платке, завязанном крест-накрест, держит бидон. Бидон пустой, но руки впились в него так, будто это ребенок. Рядом девочка. Глаза — две льдышки, в которых плещется вся война. Она не плачет. Слезы замерзли еще в прошлом месяце.
Она прислонилась к стенке вагона и, кажется, спит стоя. Или не спит — просто бережёт силы.

Трамвай останавливается. Не на остановке — просто посреди улицы. Стало быть, ток пропал. Вагон стоит, покачиваясь по инерции, и замирает. Минута, две, пять. Никто не выходит — куда идти? И тут вагоновожатая — женщина в засаленном ватнике, с лицом серым, как этот снег за окном, — вылезает из кабины. Идёт по салону, хватаясь за поручни, подходит к задней площадке, открывает примерзшую дверь плечом, выходит на мороз. Через минуту возвращается, встаёт на подножку, кричит хрипло, сорванным голосом:

— Мужики, подсобите! Дрезину бы… Лопатой…

И они отклеиваются от стенок. Медленно, страшно, как мертвецы на Страшном суде. Идут в пургу — лопатами разгребать, дрезину толкать, смерть отодвигать. У одного валенок порван, нога обмотана газетой «Правда», и на снег капает — не кровь, просто жизнь, по капле, но еще есть чем капать.

Трамвай стоит. На боку белая полоса, буквы, залепленные снегом. Пассажирский. Везет людей. Будет везти, пока есть рельсы, пока есть провода, пока есть кому стоять у контроллера и крутить ручку, сдирая кожу с ладоней.

Весной сорок второго они пошли первыми. Раньше листьев, раньше птиц. Раньше, чем хлеб по карточкам стали давать без перебоев. Просто выкатились из депо — обледенелые скелеты, разбитые, контуженые, но живые — и зазвенели на весь город. Люди выходили на улицы и слушали этот звон. Стояли и плакали. Потому что пока звенит — не всё.

А этот трамвай так и остался стоять в январе сорок третьего. Ждать. Посреди замёрзшего города, похожий на застрявшую во льдах лодку. На боку у него — белая полоса и буквы, залепленные снегом. Пассажирский... Пока живые соберутся с силами. Пока пульс проступит сквозь лед. Просто вагон. Просто жизнь. Просто город, который врос в смерть по самые шпили — и не умер.