Подвиг

Позывной «Ананас» у него был дурацкий, конечно. Прицепилось ещё на срочной — за рыжий цвет волос и веснушки, густо так, по всей роже, будто кто крошкой ананасовой посыпал. А он и не возражал. Ананас так анас.

Сейчас он лежал за поваленным деревом, в грязи пополам со снегом, и слушал, как в ушах стучит своя же кровь. Тихо стало. Подморозило. Ветер трогал ветки, и с них сыпалось — то ли иней, то ли песок какой.

Дом его был там, за спиной. Километров пятнадцать, если по карте, а если по сердцу — вот он, за стеной леса, прямо за этим бугорком. Там, в огороде, у него теплица осталась. Жена писала — накрывали вдвоём с тёщей, плёнку крепили, а потом как бабахнуло рядом, и всё, уехали. А теплица осталась. И в ней — рассада, которую он так и не высадил. Помидоры «бычье сердце», перцы, ну и там по мелочи — укроп, петрушка. Всё пропало, наверное.

Он представил вдруг этот запах. Не окопный — сырой, пороховой, с кислятиной пота и железом. А тот, свой: когда заходишь в теплицу утром, а там влажно, парно, земля дышит, и листья помидорные пахнут так густо, что кружится голова. Пальцами трогаешь — и они зелёные, липкие, пахнут на всю жизнь.

А по рации в наушнике шипело: «Ананас, ты как там? Ананас, приём».

Он не отвечал. Он смотрел туда, где за кустами темнело что-то чужое, движущееся, и думал: там — моё. Моя теплица. Мои помидоры, которые я не посадил. Моя жена, которая накрывала этот чёртов поликарбонат, ругалась, что он криво ставит, а потом смеялась, потому что у него веснушки на носу шевелились, когда он злился.

Он вспомнил, как в прошлом году они сидели на крыльце, вечером, в августе. Она вынесла тарелку с нарезанными помидорами — теми самыми, бычье сердце, крупными, мясистыми, с зелёной сердцевинкой. Посолила крупной солью, хлеб чёрный отломила. И они ели просто так, без ничего, и сок тёк по подбородку, сладкий, густой, пахнущий солнцем. Она вытирала ему подбородок пальцем, а палец потом облизывала.

И вот теперь он здесь. В грязи. В жиже. С автоматом, который уже нагрелся от стрельбы, хотя на улице минус.

«Ананас, мать твою, приём!»

Он нажал тапку.

— Слышу. Работаю.

— Что у тебя?

— Да тут… — он приподнялся, выглянул из-за дерева. Там, внизу, в лощине, копошились. Много. — Тут гости. Не ждали.

— Отходи.

— Не могу.

— Почему?

А он и сам не знал, почему. Просто за спиной у него была теплица. Пустая, наверное, разбитая, с выбитыми стёклами и замёрзшей рассадой. Но его. И он представил, как эти — если они пройдут — будут там ходить, курить, может, насрут в углу. Или просто пнут ногой этот поликарбонат, и он треснет, и всё, что он строил, всё, что они с женой накрывали вместе, — пропадёт. Растает. Станет чужим.

Он вдохнул глубоко, набрал в лёгкие воздуха — холодного, колючего, с привкусом гари — и поднялся.

Их было много. А он был один. Но за спиной у него был дом. Теплица. Жена. Тарелка с помидорами. Августовский вечер. Соль на губах.

И он пошёл.

Потом, когда всё кончилось, когда подмога подошла, его нашли в той самой лощине. Живого. Чудом. Сидел, привалившись спиной к стволу, и смотрел в небо. Лицо в грязи, в копоти, веснушек не видно. В руке зажат окровавленный автомат. А на губах — улыбка. Глупая, светлая, как у тех кто пьет ананасовый сок в рекламе, где всё хорошо и солнечно.

— Ананас, ты как? Ранен?

— Не, — сказал он тихо. — Я домой хочу.

И заплакал.

Не от боли. От того, что вспомнил, как пахнет теплица утром, когда в ней ещё никого нет, а помидоры уже проснулись и ждут.


P.S. Основано на реальных событиях.
Посвящается защитникам Махновки в феврале 25 года