Забытый человек

«Человек не умирает. Он просто наконец понимает, что ему не надо жить.»

Виктор Пелевин




Глава 1: КОФЕ БЕЗ САХАРА И ГОЛОСА

Просыпается он от тишины. Не от её нарушения – от её полноты. От такой густой, плотной тишины, что в ушах начинает звенеть свой собственный, внутренний гул – шум крови в старых сосудах. Николай Петрович лежит на спине, не открывая глаз. Знает, что увидит: тот же потолок, то же пятно от протечки у соседей сверху, которое три года назад отремонтировали, а след, как клякса, остался. След его личной, тихой катастрофы.

Он ждёт. Не знаю чего. Может, звонка? Но телефон молчит. Он молчит уже много дней подряд, если не считать вчерашнего робота из «Горэнерго», вежливо сообщившего о долге в сорок два рубля.

Наконец, он решает начать. Движение – слабая попытка доказать, что день отличается от ночи. Садится на кровать, костяшками пальцев трёт впадины под глазами. Сухие, как пергамент, веки шуршат под прикосновением. Поднимается. Пол холодный, даже через стоптанные тапочки. Идёт на кухню, держась за косяк двери. Равновесие уже не то.

Процесс заваривания кофе – последний ритуал, сохранивший подобие смысла. Дешёвый растворимый порошок «Якобс» в жестяной банке, купленной по акции полгода назад. Ложка с облупившимся рисунком – когда-то это был подарок детям из ГДР. Кипяток из старого электрического чайника, который шипит и плюётся, будто негодуя на свою судьбу. Он насыпает в чашку половину ложки. Раньше клал целую. Потом три четверти. Теперь – половину. Нужно растягивать. Как и всё.

Он садится за кухонный стол, покрытый клеёнкой с выцветшим узором. Перед ним – чашка с тёмной жидкостью. Он не пьёт. Он ждёт. Абсурдное, глупое ожидание, которое он сам же и высмеивает в душе, но от которого не может избавиться. Он ждёт, что, возможно, раздастся звонок в дверь. Или телефон запоёт отрывистую, современную мелодию, которую ему установил внук, сказав: «Деда, это круто!». Или просто… что-то изменится в качестве тишины.

Но ничего не меняется. Тишина стоит, как стена. Он подносит чашку к губам. Кофе холодный. Он забыл его выпить, пока он был горячим. Он делает глоток. Горький. Сегодня он забыл насыпать сахар.

Эта маленькая оплошность – забытый сахар – вдруг обрушивается на него несоразмерной тяжестью. Волна чего-то горячего и тошнотворного подкатывает к горлу. Это не слёзы. Слёзы высохли давно. Это – осознание. Осознание полного, абсолютного невнимания мира к его существованию. Миру нет дела до того, пьёт ли он кофе с сахаром или без. Нет дела до того, проснулся ли он. Нет дела до того, жив ли он.

Он ставит чашку. Звук фарфора о клеёнку – единственный звук за всё утро. Резкий, одинокий.

Сегодня среда. Среда – день Иры. Дочь звонит по средам. Не потому, что хочет, а потому что так «удобно», «встроено в её график». Как визит к стоматологу или оплата счетов. Он знает, что она позвонит около двух, в обеденный перерыв. Между совещанием и вычиткой какого-нибудь договора. Она будет говорить быстро, отрывисто, и он будет слышать за её голосом гул офиса, стук клавиатуры.

Ему нужно подготовиться к этому звонку. Нужно придумать, что сказать. Новостей нет. Здоровье – прежнее, то есть плохое, но говорить об этом нельзя, это раздражает. Погода… О чём можно говорить?

Он встаёт и подходит к окну. Двор. Скамейки пусты. Дети в школе. Молодые – на работе. На одной скамейке сидит старуха с тележкой, такая же серая и неподвижная, как голубь на асфальте рядом с ней. Мир живёт своей жизнью, параллельной, не пересекающейся с его. Он – фон. Статист в чужом кино, которого даже не вывели в кадр.

Он вспоминает, как вчера, выходя из поликлиники, он увидел молодого отца с ребёнком. Мальчик лет трёх упал, расцарапал коленку и залился горьким, искренним плачем. Отец бросился к нему, поднял, отряхнул, прижал к себе, что-то утешая. Николай Петрович остановился и смотрел на эту сцену, как заворожённый. В его глазах не было зависти. Была тоска по самой возможности быть нужным. Быть тем, к кому бегут, когда больно. Кого ищут глазами в толпе. Чьё присутствие или отсутствие имеет вес.

У него этой возможности больше нет. Его присутствие ничего не меняет. Его отсутствие – тоже.

Он отходит от окна. Надо прожить эти часы до звонка Иры.

Глава 2: СКРИП ПАРКЕТА И ШЁПОТ ПЫЛИ

После телевизора наступает время обхода. Не осознанный ритуал, а что-то вроде инстинкта старого зверя, проверяющего границы своей норы. Николай Петрович поднимается с кресла. Суставы коленей отзываются глухим, предсказуемым хрустом, как щелчки отмеренных шагов.

Он идёт из комнаты в комнату. Их всего две, но сейчас они кажутся ему бесконечными. Паркет под ногами скрипит на одних и тех же, выученных наизусть местах. Этот скрип — единственный диалог, который у него остался с квартирой. Он — жилец, она — старый деревянный скелет, и они переговариваются скрипами, гулом в трубах, тиканьем давно остановившихся часов в прихожей.

Он заходит в комнату, которая когда-то была детской. Теперь здесь — склад времени. На кровати под пледом лежат стопки старых журналов «Наука и жизнь». На столе — запылённый компьютерный монитор эпохи начала нулевых, который Ира когда-то оставила «на всякий случай». На стене всё ещё висит карта звёздного неба, на которой Андрей фломастером нарисовал маршрут полёта к Марсу. Теперь эта карта безнадёжно устарела, как и мечты сына.

Он подходит к серванту — главному алтарю прошлого. За стеклом, которое он уже давно не протирает (а зачем? для кого?), стоят в строгом порядке реликвии:

1. Фарфоровая статуэтка оленя с отбитым кончиком рога — сувенир из санатория «Белые ночи», 1978 год.
2. Стопка поздравительных открыток, перевязанных жёлтой ленточкой. Последняя — с 70-летием. Подписались Ира, Андрей, внучка Катя. Катя вывела корявым детским почерком: «Дедуле, жиди долго!». Он тогда поправил её в уме: «Живи». Сейчас думает — может, она была права? Не «живи», а «жиди». От слова «жидкий», «жиденький». Так и вышло.
3. Главный экспонат: серебряная медаль «За трудовую доблесть». Она лежит на бархатной потёртой подушечке. Когда-то он получал её в зале собраний, под аплодисменты. На него смотрели уважительные глаза коллег. Его руку жали крепко. Теперь на эту медаль смотрит только пыль, медленно опускающаяся с потолка.

Он не открывает сервант. Прикосновение к этим вещам болезненно. Они не вызывают тёплых воспоминаний. Они кричат об одном: всё было. А теперь — ничего нет.

Он проходит на кухню. Открывает холодильник. Белый свет падает на почти пустые полки. Пакет молока, три яйца в контейнере, кусок сливочного масла в фольге, маленькая баночка дешёвой тушёнки. На дверце — баночка горчицы и открытая, засохшая по краям тюбик майонеза. Холодильник гудит ровно, натужно. Это второй голос в квартире после скрипа паркета. Голос энергосберегающей пустоты.

Он закрывает дверцу. Мысленно составляет список: хлеб, самый дешёвый фарш для котлет (можно растянуть на два дня), картошка, ещё пачка той самой растворимой горечи. Пенсии хватит? Нужно будет проверить баланс на карте. Опять идти к этому терминалу в подъезде, где экран бликует, а цифры мелкие. В прошлый раз молодой парень позади него вздыхал нетерпеливо, пока Николай Петрович водил дрожащим пальцем, попадая не на те кнопки.

Внезапно его взгляд падает на стену возле телефона. Там, на небольшом листочке в клеточку, написан номер Иры, номер Андрея, номер «скорой» и номер управляющей компании. Всё. Весь его мир в четырёх строчках. И — дата последней оплаты за квартиру. Он смотрит на неё. Через неделю нужно платить снова. Выходить, снимать деньги, идти в кассу. Этот поход — единственное событие в его месяце, где с ним будут говорить. Кассирша скажет: «Получается три тысячи семьсот сорок два рубля с вас». И он протянет купюры. Это будет самый содержательный диалог за неделю.

Он возвращается в зал и садится в кресло. Солнечный луч, бледный и холодный, пробивается сквозь занавеску и ложится на его колени. В луче танцуют мириады пылинок. Они движутся хаотично, бесцельно, сталкиваются, разлетаются. Он смотрит на них, заворожённый.

Он — такая же пылинка, — приходит внезапная, ясная мысль. — Никому не нужная, незаметная, кружащаяся в пустоте до тех пор, пока не сядет на что-нибудь и не исчезнет. И никто не заметит, что ты перестал кружиться.

Тишина снова смыкается над ним. Он закрывает глаза, но не чтобы уснуть.

Чтобы не видеть этого луча, этой пыли, этого серванта, который больше похож на витрину в заброшенном музее.

Сегодня среда. До звонка Иры ещё три часа. Сто восемьдесят минут молчания. Он начинает считать секунды в такт тиканью несуществующих часов. Раз-два-три…

Глава 3: ТРУБКА МОЛЧАНИЯ И ПРОКЛЯТИЕ «ВСЁ НОРМАЛЬНО»

Он не ошибся. В 14:07 телефон на тумбочке вздрагивает и заливается той самой навязанной мелодией - отрывистым электронным треком, от которого каждый раз сжимается сердце. Он не торопится. Дает прозвонить три раза, собираясь с духом. Берёт трубку. Голос его звучит, как ему кажется, неестественно бодро.

- Алло, Ирочка?

- Привет, пап. Ты дома? - Голос дочери словно доносится из-под воды. Он слышит за ним гул вентиляции, приглушенные голоса, щелчок компьютерной мыши.

- Дома, дома. Как ты?

- Устала. Конца и края этому завалу не видно. - Пауза. Он знает, что сейчас будет. - У тебя как? Всё нормально?

Этот вопрос. Проклятый, ритуальный вопрос. «Всё нормально?» Он - ловушка. Положительный ответ («Да, нормально») - подтверждение, что беспокоиться не о чем, звонок можно заканчивать. Отрицательный («Нет, болит голова, кончились деньги, одиноко») - это нарушение негласного договора. Это лишние хлопоты, ненужная информация, сбой в её отлаженной системе управления жизнью. Это делает его проблемой. А быть проблемой - самое страшное.

- Всё нормально, - говорит он, и язык будто прилипает к небу. - Ничего нового. Погода вон, дождь собирается.

- У нас тоже с утра моросит. Спину не потянул? Ты там аккуратнее.

- Не-не, всё в порядке. Лекарства пью.

Ещё пауза. Он слышит, как на другом конце ктото зовёт Иру. Она прикрывает трубку, но он всё равно различает: «Ирина Сергеевна, вас в переговорную!»

- Пап, ты слышал? Меня ждут. Держись, хорошо? Деньги до пенсии есть? Привезу в субботу, что надо?

«Привезу в субботу». Фраза-призрак. Она сказала так же в прошлую среду. А в субботу прислала сообщение: «Пап, сорри, аврал, заскочу в воскресенье вечером». В воскресенье был звонок: «Пап, не выгорит, завтра с утра на поезд в командировку. Я тебе на карту кинула немного, купи что надо». Она «кинула». Как подачку. Как милостыню.

- Всё есть, не беспокойся, - говорит он. - Работай.

- Ладно. Целую. Андрею позвони, а? Он спрашивал.

Он не спрашивал. Николай Петрович знает. Это формула вежливости. Перекладывание ответственности: «позвони сыну».

- Позвоню. Иди.

- Пока.

Щелчок. Тишина, которая теперь ещё громче, чем до звонка. Звонок не наполнил пустоту. Он её лишь подчеркнул, обвёл жирным контуром. Это был не разговор. Это был устный чек-лист: «Местонахождение - подтверждено. Самочувствие - в норме. Финансы - стабильны. Проблем - нет. Контакт - завершён».

Он медленно кладёт трубку. Рука тяжелеет. Теперь он должен позвонить Андрею. Ту же процедуру. С теми же «всё нормально».

Но он медлит. Вместо этого берёт пульт и снова включает телевизор. Мелькают лица, идёт какая-то викторина. Ведущий жизнерадостно кричит: «Именно так! Вы выигрываете поездку на Бали!» Кто-то плачет от счастья.

Николай Петрович смотрит и думает о том, что его самый большой выигрыш за последний год - это отсутствие очереди в поликлинике в день его визита. И то, потому что терапевт брала больничный.

Он не звонит Андрею сразу. Это маленький, жалкий бунт. Пусть сын позвонит сам, если «спрашивал». Он ждет. Час. Телевизор бубнит что-то о криптовалютах, о которых он ничего не понимает и понимать не хочет.

Телефон молчит.

К четырём часам его бунт сменяется знакомой, липкой тревогой. А вдруг Ира действительно говорила с Андреем? А вдруг тот ждёт его звонка и обижается? Обижается не из-за того, что не пообщался с отцом, а из-за нарушения негласного семейного протокола: «С отцом связывается дочь по средам, сын - когда вспомнит, но в идеале - раз в две недели».

Он сдаётся. Набирает номер. Долгие гудки. Наконец, трубку поднимают.

- Алло? - Голос Андрея не сонный, а отстранённый, как будто он только что оторвался от очень важной мысли.

- Андрюш, привет, это отец.

- Пап, здорово. Ты как? - Тот же самый вопрос. Тот же ожидаемый шаблон.

- Да ничего, живём потихоньку. А ты как? Как Катя?

- Катя впадает в подростковый протест. Уроки не делает, в телефоне живёт. Я-то в проекте. Дедлайн горят. Ты там с Ирой связываешься?

«Связываешься». Как два абонента в сети.

- Да, только что говорили.

- Ну и отлично.

У меня тут, пап, совещание через пять минут начинается. Ты главное, не болей, ок? Лекарства там пей. Деньги нужны?

Вот оно. Ключевая фраза. Финансовый индикатор его существования. Если деньги не нужны - значит, всё в полном порядке. Значит, можно не беспокоиться.

- Нет, пока ничего не нужно, спасибо.

- Ну, будь здоров. Я позвоню на днях. Передавай привет... - пауза, Андрей, видимо, соображает, кому передавать привет в пустой квартире, - …ну, привет Ире. Пока!

И снова щелчок. Диалог даже короче, чем с Ирой. Более технологичный, более эффективный.

Николай Петрович сидит, зажав трубку в руке, пока в ней не зазвучали короткие гудки «отбой». Потом медленно вешает её.

Он сделал всё, что от него требовалось. Сообщил о своём существовании. Подтвердил отсутствие проблем. Не затребовал ресурсов. Освободил детей для их настоящей, важной жизни.

Он - хорошо отлаженный, тихий, незатратный модуль в их системе. Модуль под названием «Отец». Функция - не беспокоить.

Вечер опускается за окном. Он не включает свет. Сидит в темноте, и только синий отблеск от выключенного, но не вынутого из розетки телевизора освещает его лицо. Он думает, что, наверное, «нормально» - это самое страшное слово. Потому что оно означает конец. Конец надежд, конец перемен, конец интереса. Всё просто «нормально». Пока однажды не станет «ненормально» - и вот тогда они приедут. Суетливо, с раздражением. Решать проблему.

Но пока он «нормален». А значит - невидим.

Он поднимается, чтобы сварить себе одинокую котлету из дешёвого фарша. Вода в кране шипит и бьёт по дну кастрюли - ещё один одинокий звук в его одинокой вселенной.

Глава 4: БАЛАНС И ОБРЕЗАННЫЙ БИЛЕТ

Четверг - день баланса. Физического и финансового.

Утро началось с головокружения. Не сильного, но достаточного, чтобы мир на секунду поплыл, и ему пришлось схватиться за спинку кровати. Он постоял так, пока лёгкая тошнота не отступила. Не страх был главным чувством, а досада. «Опять эти капли кончаются. Надо докупить. Или не надо? Может, перетерпеть?»

Он знал, что перетерпеть не сможет. Страх падения и долгого лежания на полу в пустой квартире перевешивал. Значит, надо идти в аптеку. А перед аптекой - к терминалу. Проверить, пришла ли пенсия, и снять деньги.

Одевался медленно, как космонавт перед выходом в открытый космос. Каждый предмет - испытание. Носки - надо сесть, чтобы натянуть. Брюки - держаться за стул. Рубашка - пальцы плохо слушались пуговицы. Казалось, сама материя сопротивлялась, не желая облекать это старое, ненужное тело.

Карточка лежала в конверте вместе с паспортом и полисом - «тревожный пакет» на случай больницы. Он вынул её. Пластик был холодным. Он положил карточку в внутренний карман пиджака, застегнул его на пуговицу. Потерять её было нельзя. Она была единственным шлюзом, через который мир делился с ним ресурсами.

Двор встретил его сырым ветром. Он шёпотом ругал себя, что не взял шапку, но возвращаться было уже лень. Прошёл мимо скамеек. На одной сидела та же старуха с тележкой, но сегодня рядом с ней стоял мужчина лет пятидесяти, разговаривал по телефону, громко и деловито. Старуха смотрела на него пустыми глазами. Николай Петрович поймал себя на мысли: они с этой старухой - коллеги. Коллеги по ожиданию. Только он ждёт в своей квартире, а она - на скамейке. Разницы почти нет.

Терминал стоял в подъезде соседнего дома, в стеклянной будке, всегда запотевшей. Внутри пахло сыростью и дешёвым табаком. Он зашёл, достал очки. Экран действительно бликовал. Он вставил карту, тыкал пальцем в меню. «Запрос баланса». Ждал. Сердце, глупое, билось чуть чаще. Всегда был иррациональный страх: а вдруг не пришла? А вдруг ошибка в системе? А вдруг его, наконец, вычеркнули из всех списков?

Цифры появились: 18 742 рубля 16 копеек. Пенсия. Минус ещё не снятые деньги за прошлый месяц. Он мысленно вычитал: коммуналка - около четырёх тысяч. Лекарства - полторы, если купить самые дешёвые аналоги. Еда… Нужно уложиться в семь-восемь тысяч на всё. Остаток - ноль. Никакого «на всякий случай». «Всякий случай» был непозволительной роскошью.

Он нажал «Снять наличные». Ввёл сумму - десять тысяч. Машина зажужжала, выплюнула десять хрустящих тысячерублёвок. Он взял их, пересчитал дрожащими пальцами. Положил в старый портмоне, где уже лежало несколько мелких рублей. Портмоне было тонким, пустым. Как и его жизнь.

Аптека была яркой, стерильной, с громкой музыкой. Он подошёл к окошку, где сидела молодая девушка в белом халате, уткнувшись в телефон.

- Мне, пожалуйста, капли, от головокружения, те, что по сорок копеек в день… - Он замялся, забыв название.

- Бетасерк? - не отрываясь от экрана, спросила девушка.

- Нет, подешевле. Вот эти… - Он полез в карман за пустой упаковкой, которую принёс с собой.

Девушка вздохнула, взяла упаковку, пробежалась взглядом по штрих-коду.

- Аналоги дешёвые есть. Вот эти, - она ткнула пальцем в витрину. - Триста двадцать рублей.

Он кивнул. «Триста двадцать. Значит, на еду остаётся ещё меньше». Девушка достала коробочку, пробила чек. Он протянул одну из новых тысячерублёвок. Получил сдачу, мелочь сыпалась ему в ладонь. Он старался собрать её аккуратно, но одна монета упала на пол и покатилась под стеллаж.

- Всё? - спросила девушка, уже глядя на него.

Он хотел сказать про монету, но увидел её взгляд. Взгляд, полный желания, чтобы он исчез. Чтобы освободил её время для телефона, для жизни.

- Всё, спасибо, - пробормотал он и, согнувшись, подобрал монету. Колени затрещали укоризненно.

На улице он почувствовал невероятную усталость. Простой поход за деньгами и лекарствами отнял все силы. На обратном пути он зашёл в маленький магазин «У дома». Взял хлеб, дешёвую куриную голень, пакет молока, гречку. Всё - по самым нижним ценам. У кассы стояла очередь.

Впереди него молодая мама с ребёнком в коляске выгружала гору товаров: йогурты, фрукты, печенье в ярких упаковках. Ребёнок что-то требовал, мама успокаивала его, слюнявя палец, чтобы протереть ему щёку.

Николай Петрович смотрел на эту сцену, и в горле вставал ком. Не из-за зависти к йогуртам. А из-за этой нужности. Мама была нужна этому кричащему комочку жизненно, как воздух. Её присутствие решало всё. Его присутствие у этой кассы ничего не решало. Даже очередь не задерживалось из-за него надолго.

Когда подошла его очередь, кассирша быстрыми, ловкими движениями пробила его скудный набор. «Сто семьдесят четыре рубля». Он отсчитал деньги. Получил чек. Его покупки уместились в один маленький пакет.

На улице он сел на ту самую лавочку, где обычно сидела старуха. Её сегодня не было. Пакет поставил рядом. Сидел и смотрел на проезжающие машины. В одной из них, на пассажирском сиденье, сидела девушка и смеялась, запрокинув голову. Она смеялась так легко, как будто тяжести не существовало в природе.

Он потрогал карман пиджака, где лежали оставшиеся деньги. Тонкая пачка. Его жизненный ресурс на месяц. Рассчитанный до копейки. Не было ни одной лишней копейки на абстракцию вроде «радости». Только на поддержание существования. Существования, которое никому, кроме него самого, не было нужно.

Он поднялся и пошёл домой. Пакет тянул руку. В голове крутилась одна мысль, монотонная, как шум ветра: «Восемнадцать тысяч семьсот сорок два рубля. Восемнадцать тысяч семьсот сорок два рубля. Восемнадцать тысяч семьсот сорок два...»

Это была цена его месяца. Цена его невидимости. Цена того, чтобы не быть проблемой.

Глава 5: ВИЗИТ ИЛИ ИНСПЕКЦИЯ?

Суббота. День, который висел над ним всё утро, как тяжёлая, налитая свинцом туча. Ира сказала: «Заскочу». «Заскочу» - не «приеду», не «навещу». Это слово из лексикона очень занятых людей, означающее короткое, вынужденное вторжение в чужое пространство между более важными делами.

Он проснулся раньше обычного. Не от тишины, а от тревожного ожидания. Нужно было подготовиться. Подготовить квартиру, себя, разговор. Он чувствовал себя не отцом, ждущим дочь, а чиновником низшего звена перед внезапной проверкой из вышестоящей инстанции.

Первым делом - уборка. Бесполезная, нервная. Он прошёлся тряпкой по поверхностям в зале, сгрёб пыль в кучку, но не смог её аккуратно собрать - половина разлетелась обратно. Пропылесосить? Шум пылесоса казался ему сейчас неуместным, почти кощунственным в этой субботней тишине. Он поставил пылесос в угол - «на всякий случай, если спросит».

Потом — он сам. Умылся тщательнее, побрился старой, затупившейся бритвой, оставив на щеке маленький порез. Надел относительно чистую рубашку, те самые брюки. Посмотрел на себя в зеркало в прихожей. Сухое, морщинистое лицо незнакомца с пустыми глазами. Он попытался сделать «приветливое» выражение. Получилась жутковатая гримаса.

Потом - еда. Надо показать, что он питается. Не просто выживает, а живёт. Он поставил на плиту кастрюльку с водой для макарон. Достал из холодильника один из своих дежурных куриных голеней, сварил её. Бульон был жидким, почти прозрачным. Он налил его в тарелку, положил туда макароны, сверху - разобранное на волокна мясо. Получилось нечто безвкусно-серое. «Суп». Он поставил его на стол в кухне, как экспонат. Пусть видит, что он готовит.

И ждал.

Ожидание было пыткой. Каждая минута растягивалась. Он сидел в кресле, но не включал телевизор - вдруг не услышит звонка? Он просто сидел и прислушивался к шумам дома. Шаги на лестнице заставляли его вздрагивать и замирать. Но шаги проходили мимо, поднимались выше, стихали.

К двум часам он начал понимать: она не приедет к обеду. «Заскочит» позже. Он съел свой «суп» один. Он был тёплым, но не согрел.

К пяти напряжение сменилось странной апатией. Он уже почти не надеялся. Просто сидел в темнеющей комнате. И тогда раздался звонок в дверь. Короткий, деловой, два гудка.

Сердце ёкнуло, но уже не от радости, а от судорожной мобилизации всех сил. Он подошёл к двери, посмотрел в глазок. Да, она. Ира. В пальто, с сумкой через плечо, смотрит на часы.

Открыл.

- Пап, привет! - Она вошла, не раздеваясь, лишь расстегнула пальто. Поцеловала его в щеку. Поцелуй был быстрым, воздушным, как укол портновской булавки. - Ты как? Ничего, что я так поздно? Совсем день с утра до вечера расписан.

- Да я-то ничего, - сказал он, замыкая дверь. - Заходи, раздевайся.

- Не, я ненадолго. Машина внизу на аварийке. - Она прошла в зал, окинула взглядом комнату. Её взгляд скользнул по вытертой тряпкой поверхности серванта, задержался на пылесосе в углу. Он показался ему обвинительным. Вижу, готовился. Напрасный труд.

- Садись, отдохни хоть минуту, - пробормотал он.

- Да я и так отдохну. - Но она всё же присела на край дивана, не снимая сумки. - Ну рассказывай, как самочувствие? Давление не скачет?

Он рассказал. Сказал про головокружение, про новые капли. Она кивала, но глаза её были неподвижны - он видел, что она обдумывает что-то своё, параллельное.

- Капли купил? Покажи. - Она взяла упаковку, посмотрела, погуглила что-то на телефоне. - В принципе, нормальный аналог. Будут плохо помогать - скажи, куплю нормальные. Ты деньги снял? Хватает?

- Хватает, хватает, - поспешил он заверить.

- Ладно. - Она отложила телефон. - Я тебе кое-что привезла. ф Полезла в сумку, достала пластиковый пакет из супермаркета. - Вот, котлеты домашние, заморозила. Разогреешь и поешь. И творожки, на завтрак. И… - она достала небольшую коробку, -  …вот, папа, возьми.

Он взял. Коробка была лёгкой. На ней было написано: «Впитывающие трусы-подгузники. Super Dry. 10 шт.»

Время остановилось. Воздух в комнате стал густым, как сироп. Он смотрел на коробку, потом на неё.

Она говорила что-то о том, что это «на всякий случай», что «не дай бог, конечно», но «пусть будет», что «это самые лучшие, дышащие».

Он не слышал. Он слышал только одно: будущее. Будущее, в котором он будет лежать, беспомощный, и эта вещь станет необходимостью. Она уже сейчас, загодя, привезла ему это будущее в коробке. Она планирует его. Она его ожидает. Она видит его не отцом, не человеком, а объектом, за которым скоро потребуется специфический, неприятный уход. И она готовится.

- Спасибо, - хрипло выдавил он, поставив коробку на стол, рядом с засохшей ёлочкой из какого-то позапрошлого Нового года.

- Не за что. Главное, чтоб здоровье. - Она посмотрела на часы и вскочила. - Ой, пап, мне пора. Я на встречу опаздываю. Ты там не болей, ок? Позвони, если что. Серьёзно, если что-то заболит - сразу звони, не терпи.

Она говорила это уже от двери, натягивая перчатки.

- Хорошо, не беспокойся, - сказал он, чувствуя, как губы его движутся сами по себе, отрабатывая старую, выученную роль.

Ещё один быстрый, воздушный поцелуй в щеку. И вот она уже за дверью. Слышны её быстрые шаги по лестнице.

Он стоял в прихожей, глядя на закрытую дверь. Потом медленно вернулся в зал. Сесть не смог. Подошёл к столу, взял в руки коробку. Лёгкую, аккуратную. Целлофановый пакет с котлетами и творожками лежал рядом - гуманитарная помощь для доживающего.

Он открыл крышку коробки. Аккуратно свёрнутые белые изделия лежали внутри, как обещание самого унизительного конца. Он закрыл крышку. Отнёс коробку в туалет и поставил на верхнюю полку в шкафчике, за банку с «Доместосом». Спрятал. Как спрятал бы улику.

Вернувшись, он сел в кресло. Сумерки окончательно победили день. Он не включал свет.

Визит закончился. Инспекция прошла успешно. Объект признан стабильным, но с негативной динамикой. Приняты превентивные меры (гуманитарная помощь, средства гигиены). Следующий плановый осмотр - через две недели (ориентировочно).

Он сидел в темноте, и ему казалось, что квартира пахнет теперь не пылью и лекарствами. Она пахнет больницей. Той, до которой ещё далеко, но путь к которой уже проложен и утверждён. И первый километр этого пути - та самая коробка на верхней полке в туалете.

Глава 6: ВОСКРЕСНЫЙ ШЁПОТ СТЕН

Воскресенье. День, который боялись ещё в Советском Союзе, называя его «вечным». Для Николая Петровича теперь все дни были вечными, но воскресенье - самым длинным. В этот день замолкал даже минимальный шум из подъезда: никто не спешил на работу, не выносил мусор с утра пораньше. Тишина была абсолютной, вылитой из бетона.

Вчерашняя коробка со шкафчика продолжала излучать тихий, унизительный сигнал. Он избегал заходить в туалет, откладывая момент, когда взгляд невольно упрётся в белую дверцу шкафчика. Вместо этого он начал разговор со стеной. Не вслух, конечно. Это было бы уже сумасшествием. Но мысленно.

Стена между его квартирой и соседской была тонкой. Когда-то, много лет назад, там жила шумная семья, слышались ссоры, смех, звук пианино. Потом - молодая пара, по ночам ругавшаяся на непонятном ему английском. Теперь там, кажется, никто не жил, или жил кто-то очень тихий. Но иногда, в полной тишине, ему казалось, что он слышит за стеной такие же шаги. Такой же скрип половицы под чьим-то весом. Такой же кашель по утрам.

Он сидел в своём кресле, приложив ладонь к холодным обоям (цвета «кофе с молоком», которые Лида клеила лет двадцать назад), и думал: а что, если там, за стеной, сидит такой же? Такой же Николай Петрович, только, может, Петр Николаевич. И он тоже приложил ладонь к стене. И они оба думают об одном и том же. О том, как тихо. О том, как длинно. О детях, которые «заскочат». О коробках на верхней полке.

Это фантазия, конечно. Но она была единственной, которая хоть как-то скрашивала одиночество. Он не был один. Он был один вместе с кем-то. С невидимым соседом-близнецом по несчастью.

Он даже придумал ему имя: Семён Семёныч. И биографию: инженер, ветеран, вдовец. Дочь в Германии, звонит раз в месяц по скайпу. У Семёна Семёныча тоже болят колени и кружится голова. И он тоже ведёт мысленный каталог исчезновений.

«Доброе утро, Семён Семёныч, - думал Николай Петрович, глядя на стену. - Опять дождь. Давление, как всегда, скачет. Вчера дочь привозила подгузники. Представляешь? Ещё хожу, а они уже готовы. Как на похороны саван шьют заранее».

И ему представлялось, что Семён Семёныч с той стороны вздыхает и кивает: «Понимаю, Николай Петрович. У меня сын в прошлый раз привёз трость с четырьмя ножками. Говорит, чтоб не упал. А я на неё смотрю и думаю - это ж первый шаг к инвалидному креслу. От обычной трости к четырёхножке, потом - ходунки, потом - кресло. Лестница вниз. Всё расписано».

Этот молчаливый диалог длился часами. Он делился с Семёном Семёнычем воспоминаниями, которые боялся выпускать на свободу в пустоту квартиры: о первом снеге, который они с Лидой встретили, гуляя по набережной; о запахе чернил в КБ, где он работал; о том, как Андрей в шесть лет разобрал будильник и не смог собрать.

Стена становилась исповедью. Мембраной, передающей боль. И в этом была странная, извращённая нежность. Он заботился о Семёне Семёныче в своих мыслях. Спрашивал, принял ли он таблетки. Предлагал мысленно чаю. Утешал, когда тому (конечно же) «дочь из Германии не позвонила в обещанное воскресенье».

К вечеру фантазия стала настолько реальной, что он даже постучал костяшком пальца по стене. Легонько. Тук-тук.

И замер, затаив дыхание.

Тишина.

Потом - его сердце екнуло - с той стороны послышался ответ. Не стук. Скорее, шорох. Как будто кто-то тоже пошевелился, прислушиваясь. Или это была труба? Или скрип его собственного кресла?

Он не повторил. Боялся разрушить иллюзию. Но в его сознании это был ответ. Семён Семёныч сказал: «Слышу, сосед. Слышу».

Эта игра со стеной была, он понимал, вершиной его отчаяния. Краем, за которым начинается распад рассудка. Когда единственным собеседником становится вымысел, проецируемый на бетонную перегородку.

Но что было выбирать? Телевизор с его чужими радостями? Телефон, который молчал? Фотографию Лиды, которая ничего не могла ответить?

Стена, по крайней мере, была материальна. Её можно было потрогать. Она была границей его мира, и в то же время - окном в гипотетический, параллельный мир, такой же безрадостный, как его собственный. В этом было жуткое братство.

Когда совсем стемнело, он закончил их молчаливую беседу: «Ложись спать, Семён Семёныч. Завтра понедельник. Может, почтальон что-нибудь принесёт. Хотя чего ждать-то? Ладно, спокойной ночи».

Он оторвал ладонь от обоев. На том месте остался чуть влажный от тепла руки след. Он потянулся и выключил торшер. В темноте стена перестала быть собеседником. Она снова стала просто стеной. Холодной, безликой, отделяющей его одиночество от одиночества всего остального мира.

Он лёг в кровать и долго смотрел в потолок. Ему вдруг страстно захотелось, чтобы Семён Семёныч был реален. Чтобы завтра утром он встретил его на лестнице, кивнул, и они бы обменялись понимающими взглядами. Но он знал, что не встретит. Даже если Семён Семёныч и существовал, он, наверное, тоже боялся выходить. Чтобы не столкнуться с живым доказательством того, во что они оба превратились.

Глава 7: БУМАЖНАЯ ВОЛОКИТА

Понедельник принёс с собой не звонок, а конверт. Белый, казённый, с окном. Почтальонша, женщина с вечно заложенным носом, сунула его в ящик не глядя. Николай Петрович вынул его с привычной, глухой тревогой. Письма редко несли что-то хорошее.

Это было из Пенсионного фонда. Не извещение о повышении пенсии - об этом он даже не мечтал. Это было «Уведомление о необходимости предоставить документы для перерасчёта». Мелкий шрифт, отсылки к статьям, требование явиться лично в кабинет №217 с паспортом, СНИЛС и «иными документами, подтверждающими стаж».

«Иные документы». У него они были. Где-то. В большой картонной коробке на антресоли, завёрнутые в синюю обёрточную бумагу. Трудовая книжка с потёртой красной обложкой. Справки о вредности. Приказы о награждениях. Бумажный след его сорокалетнего стояния у кульмана. След, который государство теперь хотело сверить, чтобы на копейку уточнить, не платит ли оно лишнего.

Первой реакцией была паника. Явиться лично. Куда? В то стеклянное чудовище на другом конце города? На автобусе? С его коленями и головокружением? Просидеть очередь? Объяснять что-то молодой, равнодушной девушке за стеклом, которая будет смотреть на него как на помеху в её цифровом workflow?

Потом пришла вторая волна - бессильная злость. Зачем? Почему нельзя запросить эти бумаги по каналам межведомственного взаимодействия, о которых все говорят? Зачем вытаскивать его, полуживого, из квартиры, заставлять проходить этот унизительный квест? Разве они не видят по его дате рождения, что ему не до их волокиты?

И, наконец, третья ф холодное, ясное понимание. А кому, собственно, он нужен, чтобы с ним считались? Он - строка в базе данных. Строка, у которой обнаружилась потенциальная ошибка. Ошибку нужно исправить. Процедура требует личного присутствия строки. Логично. Человеческого здесь ничего нет.

Он отложил письмо. Не сегодня. Может, завтра. А может, и никогда. Что они сделают? Перестанут платить пенсию? Вызовут на комиссию? Пришлют судебных приставов? Пусть вызывают. Ему было почти всё равно.

Но бездействие грызло. В нём ещё сидел тот самый Николай Петрович, который всегда исполнял предписания. Который боялся «не сдать вовремя отчёт». Этот внутренний голос твердил, что нужно сделать. Что это его долг. Перед кем? Перед государством, которое забыло о его существовании? Перед системой, которая видит в нём погрешность?

После обеда, который состоял из вчерашней каши, он всё же полез на антресоль. Это было целое приключение. Приставить шаткий стул, опереться на тумбочку, подняться, чувствуя, как дрожат ноги. Коробка была тяжёлой и засыпала его пылью. Он стащил её вниз, чуть не упав сам.

Разбирал бумаги на полу, в луче света от настольной лампы. Запах старых документов - пыли, чернил, плесени - вырвал из небытия призраков прошлого. Вот приказ о присвоении ему категории «инженер 1-й степени». Гордость. Вот справка о рационализаторском предложении, сэкономившем заводу тысячи рублей. Удовлетворение. Вот больничный лист, когда попал под обрезок железа на цеху - страх и боль.

Он перебирал эти пожелтевшие листки, и каждый был ярким, цветным воспоминанием. А потом он поднимал голову и видел свою пустую квартиру, слышал тиканье будильника, чувствовал ноющую боль в пояснице. Между тем человеком в документах и этим, сидящим на полу стариком, не было ничего общего. Тот человек исчез. Осталась оболочка, которую сейчас заставляют доказывать, что тот, исчезнувший, имел право на немного денег для этой, доживающей оболочки.

Он отобрал нужные бумаги, сложил в папку. Положил папку на стол, рядом с пенсионным письмом. Два предмета, которые завтра потребуют от него нечеловеческих усилий.

Вечером он позвонил Ире. Не для того, чтобы пожаловаться. Чтобы услышать человеческий голос перед битвой.

- Пап? Что случилось?  - её голос был настороженным. Звонок не по среде - всегда сигнал тревоги.

- Да ничего, Ирочка. Так, соскучился. Завтра мне в Пенсионный нужно, бумаги относить.

- Ой, пап, ну зачем тебе туда? - в её голосе послышалось лёгкое раздражение. Новая проблема. - Может, не надо? Или я съезжу?

Он знал, что она не съездит. У неё «дедлайн», «совещания». Она просто сказала это, чтобы снять с себя чувство вины.

- Не, я сам. Там личное присутствие нужно.

- Ну, смотри там, аккуратнее. На такси съезди, не экономь. Деньги скинуть?

«Скинуть». Слово, как удар хлыстом. Он представлял, как она пальцем на экране «скидывает» ему сто-двести рублей, как подачку нищему.

- Не надо, - резко сказал он. - Всё есть. Ладно, не отвлекаю.

Он повесил трубку, даже не дослушав её «целую». Сидел, сжав кулаки. Унижение было тотальным. Его жизнь, его прошлое, его настоящее - всё превращалось в проблему, в волокиту, в статью расходов для детей и безразличную процедуру для государства.

Он взглянул на папку с документами. На его трудовую жизнь, сведённую к стопке бумаг. Завтра он потащит эту жизнь через весь город, чтобы отстоять в очереди и услышать, возможно: «Документы не соответствуют. Приходите в следующий раз».

Он не хотел никуда идти. Он хотел, чтобы кто-то пришёл к нему. Сказал: «Николай Петрович, мы всё сами проверим. Вы отдохните». Но такого мира не существовало. Мир требовал, чтобы он, умирающий, плясал под его бюрократическую дудку до самого конца. И концом, видимо, будет не тихая смерть в кресле, а падение в коридоре Пенсионного фонда, куда он отправится защищать своё право быть незаметной, но корректной строкой в отчёте.

Глава 8: ПОХОД

Вторник начался с того, что проснулся он ещё до рассвета. Не отдохнувшим, а сжатым в тугой, болезненный комок ожидания. Сегодня - день похода. Он лежал и представлял маршрут, как полководец - карту сражения, которое уже проиграно.

Первая битва - с собственным телом. Одевание далось тяжелее обычного. Каждый шаг, каждое движение отзывалось протестом в мышцах и суставах. Он надел всё лучшее, что у него было: поношенный, но чистый костюм, галстук, который давно вышел из моды. Костюм висел на нем, как на вешалке. Он смотрелся в зеркало: старик, нарядившийся в прошлую жизнь.

Вторая битва - сборы. Папка с документами, паспорт, полис, СНИЛС. Он проверял их трижды, боясь что-то забыть. Боязнь опозориться, выглядеть несобранным старикашкой перед чиновниками, была сильнее страха боли. Он положил в карман бутылочку с водой и таблетки от давления. На всякий случай.

Третья битва - выход из крепости. Дверь квартиры захлопнулась с таким же глухим звуком, как крышка гроба. Он спускался по лестнице медленно, держась за перила, перенося вес с одной ноги на другую. Каждая ступенька была испытанием. На площадке встретил соседку, молодую женщину с ребёнком в коляске. Она с трудом протискивалась мимо него, бросив короткое, ничего не значащее «доброе утро». Он прижался к стене, чувствуя себя помехой, живым архитектурным излишеством.

Улица встретила его сырым, пронизывающим ветром. Автобусная остановка была в двухстах метрах. Эти двести метров казались марш-броском. Он шёл, глядя под ноги, чтобы не споткнуться, чувствуя, как холод пробирается сквозь тонкую ткань костюма. Сердце работало неровно, отдавая глухими ударами в виски.

Автобус пришёл переполненный. Молодёжь в наушниках, женщины с сумками. Он втиснулся у входа, ухватившись за поручень. Его сдавили со всех сторон. Запах чужого тела, парфюма, влажной одежды. Никто не уступил место. Он не ожидал. Его здесь не видели. Он был просто ещё одним объёмом, занимающим пространство. Он стоял, согнувшись под тяжестью лет и унижения, глядя в запотевшее окно на мелькающие серые дома.

Поездка длилась семь остановок. Каждая - вечность. Когда он вышел, ноги были ватными, в ушах стоял гул. До Пенсионного фонда оставалось ещё пять минут ходьбы. Он постоял, опираясь на фонарный столб, давая миру перестать кружиться.

Здание было именно таким, каким он его представлял: огромное, стеклянно-бетонное, бездушное. Люди спешили к входу, погружённые в свои мысли. Он присоединился к этому потоку, чувствуя себя щепкой, которую несёт к водопаду.

Внутри царство очередей, табло с номерами, суетливых охранников и гулкого эха. Воздух был спёртым, пахло остывшим кофе и антисептиком. Он растерялся. Куда идти? К какому окошку? Спросил у дежурного. Тот, не глядя, махнул рукой: «Электронная очередь, терминал там». Терминал с сенсорным экраном. Он подошёл, снял очки. Мелкие иконки, непонятные названия услуг. Палец дрожал. Он ткнул наугад. Терминал выдал ему талончик. Бумажный клочок с номером С-147 и надписью «Окно №34». Он посмотрел на табло. Сейчас обслуживали С-112.

35 человек перед ним. Полтора часа, как минимум. Он нашёл свободный пластиковый стул в общем зале и опустился на него. Сидеть было неудобно, жёстко. Он положил папку на колени и замер, уставившись на табло. Цифры менялись мучительно медленно. Рядом сидели такие же, как он. Пожилые люди с папками, с безнадёжными глазами. Они не смотрели друг на друга. Каждый был заперт в своём коконе страха и усталости. Иногда кто-то подходил к окошку, и оттуда доносились обрывки разговоров: «У вас не та справка», «Нужна печать», «Приходите завтра».

Его начало клонить в сон от духоты и усталости. Он боялся заснуть, уронить папку. Открыл бутылку, сделал глоток тёплой воды. Время текло, как густая смола.

С-130… С-135…

Его очередь приближалась. Сердце снова заколотилось. Он повторял про себя, что нужно сказать. Брал документы, перебирал их.

С-145… С-146…

На табло вспыхнуло его число. Он поднялся, ноги одеревенели. Подошёл к окну №34. За толстым стеклом сидела девушка с невидимым лицом - его заслонял монитор. Он сунул документы в лоток.

- Здравствуйте, - хрипло сказал он. - По письму…

Девушка молча взяла папку, стала листать. Он видел только её макушку и быстрые движения рук. Минуту длилась тишина, прерываемая лишь стуком клавиатуры.

- Трудовая, - сказала она без эмоций. - Нужна заверенная копия. Оригинал не принимается.

- Как?.. -

- он не понял. - Но в письме…

- В письме сказано: «документы, подтверждающие стаж». Оригинал трудовой - не документ для архива. Нужна заверенная копия. У нотариуса или в отделе кадров по последнему месту работы.

Он стоял, ощущая, как пол уходит из-под ног. Отдел кадров? Завода, который закрылся пятнадцать лет назад? Нотариус? Это же деньги. И снова очередь. И снова поездка.

- Но я… я не могу… - начал он.

Девушка наконец подняла на него глаза. Усталые, абсолютно равнодушные.

- Без копии принять не могу. Следующий! - она уже смотрела куда-то за его спину.

Он взял свою папку, свои оригиналы, свою сорокалетнюю жизнь, которую только что признали недействительной. Он отступил от окна, пропуская вперёд женщину с ребёнком на руках.

Он стоял посреди зала, не зная, куда идти. Адреналин отступления давал силы. Он подошёл к стойке «справочной». Спросил, где здесь можно сделать копию и заверить. Ему указали на конец зала - там была маленькая будка с ксероксом. Туда уже стояла очередь.

Ещё сорок минут. Он отстоял их на ослабевших ногах. Сделал копии всех страниц трудовой, заплатив за каждую по десять рублей. «Заверение» состояло в том, что сидевшая в будке тётка поставила печать и подпись на последнем листе. Ещё сто рублей.

С новыми, «правильными» документами он снова подошёл к терминалу, взял новый талон. С-201. До него - 50 номеров.

У него не было сил. Он не мог ждать ещё два часа. Он подошёл к другому окошку, где принимали «льготные категории». Спросил, может, ему как пенсионеру… Девушка покачала головой: «Вы не инвалид. Общая очередь».

Он вернулся к своему пластиковому стулу. Сел. Положил папку рядом. Смотрел на табло, и цифры расплывались перед глазами. В горле стоял ком. Не от слёз - от бессильной, чёрной ярости. Его гоняли, как собаку. Заставляли прыгать через бумажные обручи. И всё ради чего? Чтобы какая-то система поставила галочку: «Проверено. Основания для пенсии подтверждены.»

Он сидел так ещё полчаса. Потом поднялся, взял папку и пошёл к выходу. Он сдался. Не сегодня. Может, никогда.

Обратная дорога была чистой мукой. В автобусе его толкнули, когда он выходил. Он едва удержался на ногах. Последние метры до дома он шёл, почти не чувствуя ног, опираясь на стены подъезда.

Дома он не раздевался. Сел в кресло в своём парадном, никому не нужном костюме. Папка с документами упала на пол. Он смотрел в одну точку.

Весь этот день, все эти усилия, весь этот страх - всё это было абсолютно никому не нужно. Ни системе, которая перемалывала его без тени эмоции. Ни людям в автобусе. Ни детям, которым он не позвонил, чтобы не слышать их раздражённое: «Ну я же говорила, не надо никуда ходить!»

Он был песчинкой, которую ветер гонял из угла в угол. И когда эта песчинка наконец остановилась, мир не заметил ни её движения, ни её остановки.

Он так и уснул в кресле, в костюме, в галстуке. Похоронный костюм для живого человека. Последний поход закончился ничем. Точнее, он подтвердил всё, что Николай Петрович боялся подтвердить: его борьба за существование была внутренней, тихой, и мир даже не повернулся, чтобы её заметить.

Глава 9: ЦИФРОВОЙ СЛЕД

Он проснулся в кресле от резкого, знакомого спазма в пояснице. Тело отомстило ему за вчерашний поход сторицей. Каждый сустав горел, каждая мышца ныла с немым укором. Костюм, смятый и неудобный, казался теперь ему саваном, в котором он провёл ночь. Он с трудом поднялся, начал снимать его, движения были медленными, как у робота с севшими батареями.

Тяжесть поражения была не эмоциональной, а физической. Он не просто проиграл бюрократическую битву - он позволил системе сломать его тело. И это было самое страшное: его последний ресурс, его физическая оболочка, оказалась столь же хрупкой и ненадёжной, как и всё остальное.

В ванной, глядя на своё отражение в потускневшем зеркале, он увидел не просто старика. Он увидел развалину. Лицо землистого оттенка, глаза, глубоко запавшие в тёмные круги, сухая, шелушащаяся кожа на скулах. Он попробовал улыбнуться. Получилась гримаса, больше похожая на оскал. Зубной протез на верхней челюсти (единственная дорогая вещь, сделанная пять лет назад по настоянию Иры) съехал чуть вбок, придавая лицу жутковатое, несимметричное выражение. Он поправил его языком.

Завтрак был чисто механическим действием. Он разогрел вчерашнюю кашу, жевал её, не чувствуя вкуса, просто чтобы наполнить желудок чем-то тёплым. Мысли были вязкими, как эта каша. Что делать с документами? Отложить. Выбросить. Забить.

Его спасение от полного отчаяния пришло с неожиданной стороны - от компьютера. Старый системный блок пылился в углу комнаты уже лет семь. Ира когда-то показывала, как включать, как заходить в «Одноклассники», чтобы смотреть фото внучки. Он заходил туда раз в полгода, с трудом вспоминая пароль, записанный на бумажке и прилепленный скотчем к монитору.

Сегодня ему вдруг захотелось туда зайти. Не к фото - к людям. К тем, чьи лица и имена всплывали в памяти. К тем, кто, возможно, ещё был жив.

Он сдул пыль с монитора, нажал кнопку. Машина загудела, замигала лампочками. Загрузка длилась вечность. Наконец, появился старый, знакомый рабочий стол. Он щёлкнул по значку браузера. Тот открылся, но вместо привычной стартовой страницы выдал ошибку: «Соединение не установлено».

Интернет. Он отключен, конечно. Он не платил за него года три. Зачем? Новости по телевизору, а общаться не с кем. Но сейчас это отсутствие связи показалось ему новой, свежей раной. Весь мир общался, жил, кипел в этой цифровой паутине, а он был отрезан от него. Не финансово - он был отрезан по праву. Ему нечего было там сказать. Не для кого было светиться.

Он всё же зашёл в «Одноклассники» через мобильный интернет на своём древнем кнопочном телефоне. Это было мучительно: мелкий экран, медленная загрузка. Он пролистывал ленту. Всё было чужим. Фото бывших коллег с отдыха в Турции, с внуками, с дачными урожаями. Политические споры, в которых он не понимал половины слов. Мемы, которые казались бессмысленными.

Он нашёл несколько старых друзей. Нажал «написать сообщение». Курсор мигал в пустом поле. Что написать? «Привет. Как дела? Я ещё жив. Сижу один в квартире. Болят колени». Звучало как некролог самому себе. Он стер набранное.

Потом он зашёл на свою собственную страницу. Последнее обновление - пять лет назад: скучная открытка на День Победы, которую он скопировал у кого-то. Фотографии: он молодой, с Лидой, с детьми. Улыбающиеся лица, застывшие во времени. Под ними - несколько старых комментариев от тех же друзей: «Классное фото!», «Молодцы!». Ничего за последние годы.

Он был цифровым призраком. Аккаунтом, который забыли удалить. Его виртуальное «я» застыло в эпохе, когда у него ещё было будущее. А реальное «я» доживало свой век в полной, немой изоляции.

Он попробовал поискать сослуживцев по заводу. Некоторые были. У одного в статусе: «На заслуженном отдыхе, радуюсь внукам, рыбачу!» У другого - чёрная рамка вокруг фото и даты жизни. Умер два года назад. Николай Петрович даже не знал. Никто ему не сообщил. Потому что он давно выпал из всех цепочек, из всех списков рассылки новостей, даже печальных.

Он закрыл телефон. Тишина в квартире после этого цифрового путешествия стала ещё более звонкой.

Он не просто был один в четырёх стенах. Он был один во всей вселенной. Его нет в соцсетях, его нет в мыслях бывших друзей, его нет в планах детей, его нет в списках важных дел государства. Он - ноль. Пустое множество.

Он подошёл к окну. На улице шла жизнь. Молодой человек, не отрываясь от экрана смартфона, вёл за руку маленькую девочку. Она что-то рассказывала, показывая на голубя. Он кивал, не глядя, уткнувшись в свой цифровой мир. Эта сцена показалась Николаю Петровичу идеальной метафорой: мир ушёл в экраны, в цифровые связи, а живое, настоящее общение, взгляд в глаза, прикосновение - всё это стало анахронизмом. А он и был живым анахронизмом. Человеком из эпохи, когда чтобы пообщаться, нужно было прийти в гости или позвонить по проводному телефону. Эта эпоха умерла, а он, её обломок, ещё дышал.

Он вернулся к компьютеру и выключил его. Гул системного блока стих. Теперь в комнате было тихо по-настоящему. Не было даже призрачной надежды на связь.

Он сел в кресло и взял в руки рамку с фото Лиды. Потрогал стекло над её улыбкой.

- Вот и всё, Лидок, - прошептал он. - Нас стёрли. Сначала из жизни. Теперь - из памяти. Скоро и отсюда сотрут.

Он имел в виду квартиру. Но в тот момент ему казалось, что он говорит о самой планете.

Глава 10: ЗВОНОК ИЗ ГЛУБИНЫ

Четверг принес не звонок Иры по расписанию, а звонок в дверь. Редкое, почти забытое событие. Николай Петрович вздрогнул, отложив газету, которую не читал, а просто перебирал в руках. Кто это? Почтальон? Но пенсию он уже получил. Соцработница? Её визит был запланирован на следующую неделю.

Он подошёл к двери, посмотрел в глазок. За мутным стеклом виднелось расплывчатое лицо пожилой женщины. Незнакомое. Он открыл, оставив цепочку.

- Здравствуйте, - сказала женщина, и её голос дрожал, но не от старости, а от волнения. - Вы Николай Петрович? Семёнов?

- Да, это я, - ответил он, удивлённо.

- Меня зовут Анна Васильевна. Я… я жена вашего бывшего коллеги. Виктора Сергеевича Крылова. Вы помните?

Память, дремавшая где-то в самых закоулках, дрогнула. Виктор… Крылов… Цех №3. Весёлый, громкий, с умением играть на гармошке. Умер… давно. Инфаркт. Ещё в девяностые.

- Помню, конечно, - сказал Николай Петрович, и его собственный голос прозвучал неожиданно живо. - Проходите, пожалуйста. Только простите за беспорядок.

Он отстегнул цепочку, впустил её. Анна Васильевна была аккуратно, но бедно одета, в пальто, выцветшем от времени. В руках она держала старомодную сумку-сетку. Они прошли в зал.

- Садитесь, пожалуйста. Чай предложить? - Он засуетился, почувствовав себя хозяином, человеком, у которого есть гость. Это было странно и пьяняще.

- Не беспокойтесь, я ненадолго. - Она села на краешек дивана, положив сумку рядом. - Я вас долго искала. Номер телефона ваш старый не отвечает. Адрес через общих знакомых узнала, но они сказали, что вы, может, уже… - она запнулась.

- Нет, жив, - коротко сказал он, садясь напротив. - Жив пока.

Они помолчали. Анна Васильевна нервно теребила ручку сумки.

- Виктор вас часто вспоминал, - начала она наконец. - Говорил, вы единственный, кто его тогда на совещании поддержал, когда он с рацпредложением вылез. Рисковали оба, но вы не отступили.

- Да… было дело, - пробормотал он, и в груди что-то ёкнуло - тёплое, почти забытое. Его помнят. Не как строку в базе, а как человека, который поддержал.

- Я к вам, Николай Петрович, по очень тяжёлому делу. - Голос её снова задрожал. - У меня внучка. Олечка. Ей шестнадцать. Она… она очень больна. Рак крови. - Анна Васильевна закрыла глаза, с трудом сдерживая слёзы. - Лечение дорогое, заграничное. Мы всё продали, что могли. Сын с женой с ума сходят. Собираем всем миром. Кто сколько может.

Она открыла сумку и достала оттуда аккуратно сложенный листок — распечатку с реквизитами сбора и фотографией улыбающейся девочки с огромными глазами.

- Я не к вам за деньгами, - быстро сказала она, видя, как он побледнел. - У меня список… всех, кто знал Виктора. Я просто обхожу, сообщаю. Может, кто-то поможет словом, советом, информацией… Или хотя бы в церкви свечку поставит. Вы же были ему как брат, он говорил.

Николай Петрович взял листок дрожащими руками. Он смотрел на фото девочки. На её глаза, полные жизни, которую у неё отнимали. А потом он посмотрел на Анну Васильевну. На её измождённое, но полное достоинства лицо. Она не вымаливала помощь. Она сообщала. Как сообщают о горе в семье. Она считала его семьёй. Пусть очень дальней, забытой, но — своей.

И в этот момент его накрыло волной такого стыда и такого горя, что он едва не задохнулся. У него не было денег. У него не было связей. У него не было сил. Он был пустым местом. И эта женщина, сама находящаяся на краю пропасти, пришла к этому пустому месту, потому что верила, что здесь может быть человек. А человека там не было. Только тень.

- Анна Васильевна… - начал он хрипло. - Я… я вам так сочувствую. Но я… - он обвёл рукой свою убогую, пыльную комнату, - …я ничего не могу. У меня только пенсия. И та… - он не закончил. Сказать «и та вся уходит на лекарства и еду» перед женщиной, собирающей на лечение внучке от рака, было бы верхом цинизма.

- Я понимаю, - тихо сказала она, и в её глазах не было упрёка. Была только бесконечная усталость. - Я просто хотела, чтобы вы знали. Виктор вас уважал. Я думала… может, у вас дети, знакомые… Не важно. - Она взяла листок обратно, аккуратно сложила его.

- Вы мне уже помогли. Вы его вспомнили. Для меня это много значит.

Она поднялась.

- Я вас больше не побеспокою. Спасибо, что приняли.

Он проводил её до двери, бормоча что-то невнятное, беспомощное. Когда дверь закрылась, он прислонился к ней лбом. В ушах стоял гул.

Она пришла к нему за помощью. К нему! К тому, кто сам был живым вопросительным знаком, висящим над пропастью. И он не смог. Не потому что не хотел. А потому что был пуст.

Это было хуже, чем любое равнодушие Иры или Андрея. Это было признание его человечности от внешнего мира - и немедленное, жестокое доказательство того, что от этой человечности ничего не осталось. Он был не просто ненужным. Он был неспособным. Бесполезным в самом фундаментальном смысле - неспособным отозваться на чужую боль.

Он вернулся в комнату и сел. Он смотрел на свои руки. Те самые руки, которые когда-то чертили сложные схемы, которые поддерживали Виктора Крылова, которые обнимали Лиду, которые качали детей. Теперь они могли только дрожать, держать ложку и листать бесполезные газеты.

Он был мёртв для мира. Но сегодня к нему пришла Анна Васильевна и позвонила в колокол на его могиле, ожидая ответа. А ответа не было. Только тихий, сыпучий звук осыпающейся земли.

Этот визит был не утешением. Это был последний, беспощадный диагноз. Его ненужность была не социальной, не экономической. Она была экзистенциальной. Он перестал быть узлом в сети человеческих связей. Он был обрывком. Концом провода, который ни к чему не ведёт и от которого ничего не идёт.

Он сидел в темноте, и впервые за много лет по его щеке скатилась слеза. Не от жалости к себе. А от осознания полного, абсолютного банкротства. Он не мог помочь умирающей девочке. Он не мог помочь её бабушке. Он не мог даже помочь себе.

Он был просто тишиной после того, как все ушли. И сегодня в эту тишину крикнули. И тишина не смогла ответить.

Глава 11: ОБОСТРЕНИЕ

Это началось с простого озноба. Лёгкой дрожи, которую он списал на сквозняк от окна. Но к вечеру озноб стал внутренним, пронизывающим до костей, несмотря на тёплую фланелевую рубашку и плед. Лоб горел сухим, нездоровым жаром. Суставы, и так постоянно ноющие, теперь болели с новой, яркой интенсивностью, как будто в них засыпали битое стекло.

Николай Петрович знал, что это. Не коронавирус (он уже болел им два года назад, тихо и страшно, один), а просто старый, добрый грипп. Раньше с ним справлялась Лида: поила малиной, ставила горчичники, её прохладная рука на лбу была лучшим лекарством. Теперь справляться предстояло самому.

Первый день он пытался игнорировать. «Само пройдёт». Он выполз на кухню, вскипятил чайник, выпил чаю с аспирином. Таблетка застряла в сухом горле, и он ею подавился, начав кашлять - сухим, разрывающим кашлем, от которого темнело в глазах и сводило мышцы живота. Он стоял, согнувшись над раковиной, пока приступ не отпустил.

Вернуться в комнату было подвигом. Ноги не слушались, голова кружилась. Он повалился в кресло, а не сел в него. Плед сполз на пол. Поднять его у него не было сил.

К ночи стало хуже. Жар сменился ледяным потом. Он лежал в постели, и ему то жгло кожу, то пробирала такая дрожь, что зубы выбивали дробь. Встать в туалет оказалось невозможной задачей. Стыд был побеждён элементарной физиологией. Он дополз до прикроватной тумбочки, где стояла пустая трёхлитровая банка из-под солёных огурцов. Её он и использовал, чувствуя, как последние крупицы достоинства утекают вместе с мочой.

Наступила ночь. Самая длинная в его жизни. Он не спал. Он проваливался в странные, лихорадочные полусны, где время и пространство смешивались. Ему снилось, что он снова в цеху, но все станки молчат, а коллеги проходят мимо, не замечая его. Снилась Анна Васильевна, которая протягивала ему не листок с реквизитами, а фотографию его самого, молодого, и спрашивала: «А где этот человек? Мы его ищем, чтобы помочь». Снилась Лида, но она стояла к нему спиной и всё удалялась, как в туннеле.

Он метался на мокрой от пота простыне, и единственной мыслью, пробивавшейся сквозь жаркий бред, было: «А что, если я сейчас умру?»

И следом, холодной, кристально ясной струйкой, просочилась другая мысль: «Кто узнает? Через сколько дней?»

Он представил себе это. Себя, окоченевшего в этой постели. Тиканье часов (если бы они ещё тикали). Молчащий телефон. Проходящие за дверью дни. Потом - запах. Соседи вызовут полицию. Взломают дверь. Найдут его. Потом - звонок Ире. Её испуганное, но… облегчённое лицо? Нет, не так. Раздражённое. «Он же мог позвонить! Зачем доводить до такого! Теперь столько хлопот: похороны, документы, квартира…»

Эта мысль была ужаснее самой смерти. Он стал проблемой. Даже умирая, он создавал неудобства.

К утру жар немного спал, сменившись полной, тотальной слабостью. Он лежал, глядя в потолок, и чувствовал, что его тело - это не его тело. Это враг. Это тюрьма из боли и немощи, из которой нет выхода. Он попытался пить воду из стакана на тумбочке. Рука дрожала так, что он пролил половину на себя. Холодная влага на рубашке заставила его содрогнуться.

Телефон лежал рядом. Он смотрел на него. Можно было позвонить Ире. Сказать: «Мне плохо». И тогда бы приехала скорая, может, даже она сама. Началась бы суета, забота, участие. Но он помнил её взгляд, когда она привозила подгузники. Помнил её слова: «Если что-то серьёзное - звони». Это «что-то серьёзное» было не для него, а для неё. Чтобы быть готовой. Чтобы планировать.

Он не позвонил.

Вместо этого он начал свой эксперимент. Не сознательно. Случайно. Просто потому, что у него не было сил протянуть руку и нажать кнопку. Но, лёжа в этом беспомощном состоянии, он понял: это и есть идеальная проверка. Не искусственное молчание, а настоящее, вызванное крахом тела.

Он не отвечал на звонок в среду. Телефон прозвонил пять раз и смолк. Ира, наверное, подумала, что он в магазине или в поликлинике. Он представил, как она покрутит у виска, вздохнёт и погрузится в свои дела, поставив в мысленном чек-листе галочку: «Папа не ответил. Позже перезвонить».

Его не кормило. Единственное, что он мог - это доползти до кухни и налить себе воды. Еды он не касался. Не было сил её готовить, а жевать было больно - горло воспалилось и болело при каждом глотке. Слабость была такой, что даже мысль о еде вызывала тошноту.

На третий день болезни он уже почти не отличал день от ночи. Он просто лежал в полубреду, в странном состоянии отрешённости. Боль стала фоном. Одиночество - данностью. Страх смерти утих, сменившись апатичной умеренностью: «Интересно, как долго это может продолжаться?»

Он стал наблюдать за своим угасанием, как учёный за экспериментом. Вот отступила температура, но появилась одышка. Вот перестала болеть голова, но в груди защемило. Тело методично отключало системы, одна за другой, а он просто фиксировал это, без эмоций.

Именно в этот момент, на исходе третьих суток, когда комната уже плавала в серых сумерках, он осознал главное: ему было всё равно. Всё равно, умрёт он или выживет. Всё равно, позвонит Ира или нет. Борьба закончилась. Осталась только усталость. Такая всепоглощающая, космическая усталость, что даже дыхание казалось непосильным трудом.

Эксперимент перестал быть экспериментом. Он стал реальностью. Его жизнь свелась к базовым функциями угасающего организма в пустой, тихой коробке. И мир за стенами этой коробки не подавал ни единого знака, что заметил изменение в её содержимом.

Глава 12: ТЕТРАДЬ

На четвертый день слабость отступила ровно настолько, чтобы позволить ему сидеть. Не стоять, а именно сидеть на краю кровати, опираясь руками в колени, чувствуя, как мир качается, как палуба корабля в лёгкой зыби. Грипп отступил, оставив после себя выжженную, пустую равнину. Все мысли были медленными, вязкими, как патока.

Именно тогда он увидел её. Старую, толстую тетрадь в чёрном коленкоровом переплёте, лежавшую на нижней полке серванта. Когда-то в ней Лида вела учёт домашних расходов: «Масло - 2.30, хлеб - 0.13, на проезд Андрею - 0.20». Потом, после её смерти, тетрадь пустовала.

Он поднялся (это было подвигом), дошёл до серванта (семь шагов, которые отняли все силы) и взял её. Тетрадь пахла пылью и старыми чернилами. Он принёс её на кухонный стол, сел и открыл. На первой странице - аккуратные столбики Лидиного почерка, уже поблёкшего. Он долго смотрел на них, словно расшифровывая послание из другого мира. Затем перевернул страницу. Пустота. Чистая, серая от времени бумага.

Он взял ручку - шариковую, дешёвую, которая всегда валялась в ящике со столовыми приборами. Взвесил её в руке. И начал писать. Не мысленно, как раньше, а физически. Выводя медленные, неуверенные буквы, которые плясали по строчкам, как пьяные муравьи.

КАТАЛОГ ИСЧЕЗНОВЕНИЙ

Он сделал паузу, переводя дух. Писать было трудно. Кисть дрожала.

Под заголовком он начал список, ставя даты. Не сегодняшние, а примерные, из памяти.

1. Исчез запах утра. Кофе, газета, духи Лиды. Заменен запахом пыли и лекарств. Ок. 5 лет назад. 2. Исчезли тактильные ощущения (не связанные с болью). Последнее осмысленное прикосновение - рука Лиды в больнице. 4 года 3 мес. назад. 3. Исчез собственный голос (как инструмент общения). Говорю менее 10 фраз в день. В основном «спасибо» и «всё нормально». Процесс начался 3 года назад. 4. Исчезло будущее время. Планов нет. Только ожидание ухудшения. Констатировано 2 года назад.

Он писал, и странное спокойствие опускалось на него. Он не просто думал об этом - он фиксировал. Превращал туманное отчаяние в чёткий, документальный отчёт. Каждая запись была маленьким надгробием, которое он устанавливал сам себе при жизни.

Он писал о пенсионном фонде («Исчезла вера в справедливость системы. 12 октября.»), о визите Анны Васильевны («Исчезла последняя иллюзия собственной полезности. 18 октября.»), о цифровом следе («Исчез в виртуальном пространстве. Аккаунт - могила без даты смерти.»).

С каждым словом тетрадь становилась тяжелее. Она наполнялась не чернилами, а его уходящей жизнью. Это была инвентаризация перед ликвидацией.

Когда он дописал до десятого пункта, он отложил ручку. Пальцы свело судорогой. Он размял их, глядя на исписанные страницы. Это было не самобичевание. Это был акт свидетельства. Если никто другой не видит его исчезновения, он должен увидеть его сам. Задокументировать. Признать.

Он перевернул ещё несколько страниц. И на чистом листе, в самом центре, вывел крупными, дрожащими буквами:

ЭКСПЕРИМЕНТ

Цель: Установить срок, за который внешний мир обнаружит прекращение моей социальной активности. Метод: Прекратить любые инициативные контакты. Не отвечать на входящие звонки. Дата начала: [Он вписал сегодняшнюю дату] Ход эксперимента: День 1. Звонок от Иры (среда). Не ответил. Последствия: нет. День 2. Тишина. День 3. Тишина.

Он остановился. Не хватило сил писать дальше. Но цель была ясна. Он больше не просил внимания. Он его измерял. Холодным, научным способом. Сколько дней, часов, минут потребуется его родным, чтобы их ритуальные, автоматические звонки переросли в настоящую тревогу? Не в раздражение из-за «создания проблем», а в искренний страх: «А что с отцом?»

Он почти знал ответ. И эксперимент был нужен, чтобы поставить точку. Получить неопровержимые данные.

Он закрыл тетрадь. Положил на неё ручку. Теперь у него было дело. Не ждать. Наблюдать. Фиксировать.

Это придавало странную, извращённую осмысленность его существованию. Он был и объектом, и исследователем собственного растворения.

Вечером зазвонил телефон. Андрей. Николай Петрович сидел за столом и смотрел на вибрирующий аппарат. Он не подошёл.

Он наблюдал. Звонок длился долго. Потом прекратился. Через минуту пришло сообщение: «Пап, ты как? Позвони. Что-то не звонИшь».

Он прочитал и отложил телефон. В тетради, в графе «Ход эксперимента», он мысленно поставил галочку: «День 4. Звонок от сына. Сообщение текстовое. Тревожность низкая, формальная. Реакции нет.»

Он встал (тело слушалось чуть лучше), подогрел немного бульона, выпил. Действовал методично, как лаборант, поддерживающий в рабочем состоянии подопытный организм - свой собственный.

Лёг спать рано. Перед сном положил тетрадь на тумбочку, рядом с пустой банкой и стаканом воды. Она была теперь самым важным предметом в доме. Доказательством. Его личным архивом исчезновения.

Засыпая, он думал не о смерти. Он думал о данных. О том, какой будет запись завтра. И эта мысль была почти умиротворяющей. Хаос одиночества был наконец упорядочен, разложен по полочкам, пронумерован. Он навёл порядок в собственном небытии.

Глава 13: РЕАКЦИЯ МИРА

Эксперимент вступил в критическую фалу на шестой день. Тишина, которую Николай Петрович культивировал, наконец, была воспринята как сигнал. Не сигнал бедствия, а сигнал неисправности. Сбой в отлаженной системе.

Первой позвонила Ира. Не в среду, а в пятницу утром. Он сидел за столом с тетрадью, записывая наблюдения за собственным аппетитом (отсутствует) и состоянием суставов (стабильно плохое), когда телефон разрыдался. Он взглянул на экран, на имя дочери, и почувствовал не тревогу, а холодный, почти академический интерес. «Наконец-то», - подумал он.

Он не ответил. Звонок оборвался. Через три минуты - снова. И снова. Пять пропущенных вызовов подряд. Это уже был не ритуал. Это была паника. Не паника за него, а паника из-за нарушения порядка. Её система дала сбой: объект наблюдения перестал отправлять статус «Всё ок».

Он взял ручку и в раздел «Ход эксперимента» вывел: «День 6, 10:15. Серия звонков от объекта «Дочь» (5 шт.). Интенсивность высокая. Эмоциональный фон: раздражение, перемежающееся с тревогой. Предполагаемая причина: страх перед необходимостью незапланированных действий.»

Не успел он закончить запись, как телефон завибрировал снова. Сообщение от Андрея, резкое: «Пап, выйди на связь. Ира бьётся в истерике. Что случилось?»

Николай Петрович почти усмехнулся. «Бьётся в истерике». Он представил это: Ира в своём уютном офисе, с раздражением тыча в телефон, потому что её график нарушен. Это была истерика занятости, а не любви. Он сделал пометку: «10:22. Сообщение от объекта «Сын». Тон: ультимативный. Упоминание о реакции объекта «Дочь» для усиления давления. Цель: восстановить контроль.»

Он положил телефон экраном вниз. Эксперимент работал безупречно. Данные поступали.

И тогда раздался звонок в дверь. Нет, не звонок - настоящий, яростный стук. Кулаком. И голос Иры, напряжённый, сдавленный: «Папа! Открывай! Я знаю, что ты дома!»

Он медленно поднялся. Подошёл к двери. Не открывая, посмотрел в глазок. Её лицо было искажено не страданием, а гневом и страхом перед непредвиденными обстоятельствами. Он отщёлкнул цепочку, открыл.

Ира влетела в квартиру, как ураган. На ней было дорогое пальто, в руках - сумка и телефон, который она не выпускала из рук.

- Что такое происходит?! - выпалила она, даже не поздоровавшись. - Почему ты не берёшь трубку?! Я с ума схожу! Я на важном совещании была, а мне звонят, что ты… - она осеклась, окинув его взглядом. Он стоял в старческом халате, бледный, немытый, с тетрадью в руке. - Ты что, болен? Почему не позвонил?!

- Я веду эксперимент, - тихо и чётко сказал Николай Петрович.

Он увидел, как в её глазах мелькнуло неподдельное, животное недоумение. «Эксперимент?» Она не поняла ни слова.

- Какой ещё эксперимент?! - её голос сорвался на крик. - Ты меня довёл! Я думала, ты… - она не договорила, махнула рукой и тут же набрала номер. - Андрей, я у него. Жив. Да, жив. Не знаю, вроде в порядке. Сейчас.

Она говорила с братом, не сводя с отца взгляда, полного упрёка и досады. Николай Петрович молча пошёл в зал, сел в своё кресло. Тетрадь положил на колени. Он чувствовал себя учёным, на лабораторию которого ворвались варвары, не понимающие сути исследования.

Ира, закончив разговор, вошла в зал.

- Пап, объясни нормально. Что случилось?

- Ничего не случилось, - сказал он. - Я просто перестал выходить на связь. Чтобы посмотреть, через сколько времени вы это заметите.

Она несколько секунд молчала, переваривая. Потом её лицо исказилось от нового, более сильного раздражения.

- То есть ты специально? Ты специально меня изводил? Ты представляешь, что у меня творилось в голове?! У меня работа, проекты! Я не могу вот так бросить всё и мчаться сюда, потому что тебе вздумалось поставить эксперимент!

Он кивнул, как будто она только что подтвердила его гипотезу. Именно так он и думал. Её беспокоила не его возможная смерть, а сорванное совещание, нарушенные планы.

- Извини, - сказал он без тени извинения. - Я помешал.

- Да не в этом дело! - Она села на диван, скинула пальто. - Ты жив, здоров, и слава богу. Но так нельзя, пап! Ты должен отвечать! Мы же договорились!

«Договорились». Да. Договорились, что он будет тихим, предсказуемым, будет звонить по средам и говорить «всё нормально». А он нарушил договор.

- А что, если бы мне было плохо? - спросил он вдруг, глядя на неё прямо. - Если бы я не мог подойти к телефону?

Она замерла. Этот вопрос явно застал её врасплох.

- Тогда… тогда надо было позвонить раньше. Или соседей попросить. Или… - она запнулась, понимая шаткость своих аргументов.

- Соседи, - повторил он. - А если бы не смог? Если бы лежал и умирал тут, один?

- Перестань! - резко оборвала она, и в её голосе послышались слёзы - слёзы злости и беспомощности. - Не говори так! Ты просто хочешь меня виноватой сделать! Мы же заботимся о тебе! Я приезжаю, Андрей звонит…

- Вы выполняете обязанности, - перебил он её. Спокойно, как констатируя погоду. - Я это понимаю. И благодарен. Но это не то же самое, что быть нужным.

В комнате повисла тяжёлая, гнетущая тишина. Ира смотрела на него, и он впервые увидел в её глазах не раздражение, а что-то другое. Страх. Страх перед тем, что она увидела: не отца, а чужого, холодного старика, который говорит странные, пугающие вещи.

- Ты болен, - сказала она наконец, тихо. - Тебе нужно к врачу. Не физически. Ты… ты не в себе.

- Возможно, - согласился он.

Она помолчала, собираясь с мыслями. Потом начала говорить быстро, деловито, уже возвращаясь в привычную роль решателя проблем.

- Так больше не будет. Мы не можем так жить в неизвестности. Нужно что-то решать. Я давно думала… Может, тебе стоит подумать о пансионате? Хорошем, частном. Там и уход, и общение, и тебе не будет одиноко. Или сиделку постоянную нанять. Чтобы кто-то был рядом.

Он слушал её, и в его душе не было ни боли, ни протеста. Была лишь горькая, окончательная ясность. Вот оно. Реакция мира. Мир не предлагал вернуть ему нужность, любовь, смысл. Мир предлагал упаковать его. Аккуратно, за деньги, переместить из этой квартиры-склепа в другой, профессиональный склеп, где за ним будут присматривать, пока он не умрёт. Решить проблему. Ликвидировать источник беспокойства.

- Я подумаю, - сказал он, лишь бы она замолчала.

Она восприняла это как согласие. Лицо её посветлело. Проблема нашла своё решение.

- Хорошо. Я всё изучу, варианты соберу. Не переживай. - Она встала, подошла, поцеловала его в лоб. На этот раз поцелуй был чуть дольше, в нём была жалость и облегчение. - Я потом позвоню. Ты только, ради бога, бери трубку.

Она ушла, оставив после себя запах дорогих духов и чувство завершённого дела. Проблема «отец» была идентифицирована (психическое нездоровье, склонность к эксцентричным поступкам) и был предложен план её решения (пансионат).

Николай Петрович сидел в кресле. Он открыл тетрадь. На чистой странице он вывел:

РЕАКЦИЯ МИРА НА ПРЕКРАЩЕНИЕ КОММУНИКАЦИИ

1. Обнаружено через 6 дней. 2. Первичная эмоция: раздражение из-за нарушения порядка. 3. Вторичная реакция: предложение по изоляции объекта (пансионат, сиделка) для предотвращения повторных сбоев. 4. Вывод: объект представляет собой управляемую проблему. Проблема требует помещения в контролируемую среду.

Он закрыл тетрадь. Эксперимент был завершён. Результаты оказались даже более убедительными, чем он ожидал. Мир не просто не нуждался в нём. Мир был готов заплатить, чтобы его ненужность была удобной, тихой и не нарушала ритма жизни других.

Глава 14: КАТАЛОГ ЗАВЕРШЁН

Тишина после отъезда Иры была иной. Не пустой, а насыщенной, как густой сироп. В ней не было места ожиданию - все ответы были получены, все гипотезы подтверждены. Николай Петрович сидел в своём кресле, и тетрадь лежала у него на коленях, тёплая и тяжёлая, как живое существо.

Он провёл рукой по чёрной коленкоровой обложке, ощутил потёртости на углах, следы времени. Потом открыл её на последней чистой странице. Ручка, старая и почти сухая, лежала в желобке переплёта. Он взял её, поправил очки.

Он не стал писать дату. Дата была не важна. Важно было содержание последней записи. Он думал несколько минут, глядя в серое окно, за которым медленно гасли сумерки. Потом начал выводить буквы. Медленно, тщательно, выводя каждую палочку и каждую округлость, как каллиграф, работающий над священным текстом.

ЗАПИСЬ ФИНАЛЬНАЯ. ОБЪЕКТ: НИКОЛАЙ ПЕТРОВИЧ.

Он сделал паузу, переводя дух. В груди что-то слабо и глухо ныло, но это была не боль, а просто сигнал - напоминание о физической оболочке, которая всё ещё функционировала.

СОСТОЯНИЕ: Процесс исчезновения завершён. ПРИЗНАКИ: - Социальные связи сохраняют только формальный, обязывающий характер. - Биологические функции снижены, но достаточны для автономного поддержания процесса угасания. - Психическая деятельность направлена исключительно на фиксацию факта исчезновения. - Будущее определено внешними решениями (пансионат) и не несёт в себе субъективной ценности.

Он отложил ручку, размял пальцы. Продолжил.

ВЫВОД: Объект перешёл в категорию «ожидающий ликвидации». Его присутствие в текущей среде (квартира) является временным и неудобным для системы (семья). Перенос в специализированное учреждение - вопрос ближайшего времени. ЛИЧНОЕ ЗАКЛЮЧЕНИЕ: Эксперимент удался. Гипотеза о полной ненужности подтверждена эмпирически. Дальнейшее наблюдение не имеет смысла. Каталог закрывается.

Он дописал последнюю точку. Она получилась жирной, чернила немного расплылись по рыхлой бумаге. Он откинулся на спинку кресла и закрыл глаза. Не было облегчения. Не было печали. Был покой. Тихий, бездонный, как космос. Покой полного понимания и принятия.

Он открыл глаза и перелистнул тетрадь с начала. Пробежался по записям: запах утра, тактильность, голос, будущее… Каждая строчка была ступенькой, по которой он спускался в эту тишину. Он дошёл до конца.

Потом он поднялся. Действовал методично, без суеты. Отнёс тетрадь на кухню. Поставил на стол. Открыл шкафчик, где хранились спички, купленные когда-то для газовой плиты (газ давно отключили, перешли на электричество). Взял коробок. Сел обратно.

Он не собирался жечь тетрадь. Это было бы слишком мелодраматично. Это было его. Его жизнь, его доказательство. Ему не нужно было её уничтожать. Ему нужно было её закрыть.

Он достал из ящика стола конверт - один из тех, в которых приходили квитанции. Аккуратно, с неожиданной ловкостью, вложил в него исписанные страницы тетради. Запечатал. На конверте вывел: «НИКОЛАЙ ПЕТРОВИЧ. КАТАЛОГ ИСЧЕЗНОВЕНИЙ. ПОЛНАЯ ВЕРСИЯ».

Он встал, подошёл к серванту. Открыл дверцу. Сдвинул в сторону фарфорового оленя с отбитым рогом. Поставил конверт вертикально, прислонил к задней стенке, чтобы его было видно. Закрыл стекло.

Теперь его жизнь - его главный и единственный труд - стояла на виду, как музейный экспонат. Готовый для того, кто однажды захочет его обнаружить. Для Иры? Для Андрея? Для чужого человека, который будет разбирать хлам после его смерти? Неважно. Документ существовал.

Он вернулся к креслу. Всё было сделано.

Внезапно его взгляд упал на окно. Ночь была на редкость ясной. Тучи разошлись, и между верхушками соседних домов проглядывало холодное, зимнее небо, усыпанное звёздами. Он давно не смотрел на звёзды. Городская засветка, его слабое зрение… Но сегодня они были видны. Яркие, бесстрастные, не мерцающие, а горевшие ровным, ледяным светом.

Он смотрел на них. И вспомнил карту звёздного неба в бывшей детской, на которой Андрей рисовал маршрут на Марс. Эти звёзды были там и тогда. Они были здесь и сейчас. Они были миллионы лет до его рождения и будут миллионы лет после.

И он, Николай Петрович, со своей болью, своим каталогом, своей ненужностью - был меньше пылинки в луче света перед лицом этой вечности. Но в этом не было ужаса. Было… освобождение.

Его драма, его одиночество, его «исчезновение» - всё это было ничтожно мало. И в то же время - это было всё, что у него было. И он это задокументировал. Он придал форму хаосу. Он сделал свою ничтожность фактом.

Он потянулся и выключил настольную лампу. Комната погрузилась в полумрак, освещённая только отблеском уличного фонаря и холодным светом звёзд в окне.

Он устроился поудобнее в кресле. Сложил руки на животе. Дышал ровно, неглубоко. Мысли текли медленно, отключаясь одна за другой, как лампочки в огромном, пустом здании.

Он не думал о детях. Не думал о Лиде. Не думал о пансионате. Он думал о тишине. О той самой тишине, что жила с ним в этой квартире. Он перестал бояться её. Перестал ждать, что её кто-то нарушит. Он слился с ней. Стал её частью.

Его веки медленно сомкнулись. Дыхание стало ещё тише, ещё реже. Он не засыпал. Он прекращал.

В серванте, за стеклом, стоял конверт с полной версией. В шкафчике в туалете лежала коробка с подгузниками. В папке на столе пылились документы для пенсионного фонда. А в кресле, у окна, глядящего на вечные звёзды, тихо растворялся в небытии человек по имени Николай Петрович.

Каталог был завершён. Последняя страница перевёрнута. Обложка закрыта.

ЭПИЛОГ: ЧИТАТЕЛЬ

Прошло три недели. В квартире пахло не пылью и лекарствами, а химической чистотой и чужим парфюмом.

Ира и Андрей, молчаливые и сосредоточенные, разбирали вещи. Андрей, в дорогом практичном пуховике, складывал в картонные коробки книги, без разбора сгребая тома Дюма и технические справочники. Ира, с поджатыми губами, перебирала одежду в шифоньере, откладывая что-то «на помойку», что-то - «может, куда сдать».

Разговор вёлся отрывистый, деловой.

- Сервант этот жуткий вообще продать? - спросил Андрей, вытирая пот со лба.
- Кому он нужен? - отрезала Ира. - Вызови завтра грузчиков, пусть выносят. И кровать тоже.
- Документы какие-то тут, в столе, - Андрей ткнул пальцем в папку из ПФР. - Выбросить? - Выброси. Всё равно уже всё решено.

Они работали быстро, почти яростно, как будто стараясь стереть само пространство, напоминающее об отце. Его кресло уже стояло в углу, обшарпанное, с провалившимся сиденьем, готовое к выносу.

Ира подошла к серванту, чтобы выгрузить хлам из-за стекла. Её рука потянулась к фарфоровым безделушкам, но взгляд упал на конверт, стоящий у задней стенки. «НИКОЛАЙ ПЕТРОВИЧ. КАТАЛОГ ИСЧЕЗНОВЕНИЙ».

Она нахмурилась. Что это? Старая тетрадь с расходами? Она взяла конверт, он был тяжёлым, плотным. Распечатала.

Вынула стопку исписанных листов. На первом - тот самый заголовок, выведенный дрожащей, но чёткой рукой. Она пробежала глазами по первым строчкам. «Исчез запах утра… Заменён запахом пыли и лекарств».

У неё защемило под ложечкой, странное, холодное чувство. Она отложила фарфорового оленя в сторону, прислонилась к серванту и начала читать. Не вникая, а сканируя. Строчка за строчкой. «Исчезли тактильные ощущения…» «Исчез собственный голос…» «ЭКСПЕРИМЕНТ…»

Андрей, заметив, что она замерла, подошёл. - Что там? - Папины… записи, - сказала она глухо, не отрываясь от листа с описанием визита Анны Васильевны. Андрей заглянул через плечо. Прочитал вслух, с непроницаемым лицом: ««Объект представляет собой управляемую проблему. Проблема требует помещения в контролируемую среду». Что это за бред?

- Это не бред, - тихо сказала Ира. Она перевернула страницу. Увидела последнюю запись. «Каталог закрывается».

Она медленно опустила листы, уставившись в пустоту перед собой. В ушах зазвучал его спокойный, холодный голос из их последнего разговора: «Я веду эксперимент». Она думала, это бред сумасшедшего старика. А это был отчёт. Сухой, беспристрастный отчёт о собственной ликвидации.

- Брось это, - сказал Андрей, и в его голосе впервые прозвучала не деловитость, а раздражённое беспокойство. - Маразм старческий. Нечего тут. Он потянулся, чтобы забрать у неё листы.

- Нет! - резко одернула его Ира, прижимая исписанную бумагу к груди. - Это… Это же про нас.

- Что про нас? Какая ерунда. Он просто загнулся, вот и всё. Старость. - Андрей отвернулся и грубо швырнул в коробку пачку старых журналов. Звук был громким, окончательным.

Ира стояла, сжимая в руках «Каталог». Слова «папины записи» не передавали сути. Это была исповедь. Исповедь наоборот - не о грехах, а о пустоте, которую они, его дети, оставили после себя. Каждая строчка была обвинительным актом. Не кричащим, а тихим, неумолимым, как капли воды, точащие камень.

Она вспомнила его глаза в тот день. Не стариковские, мутные, а ясные, почти прозрачные от понимания. Он всё видел. Всё фиксировал. И они, с их суетой, с их «заботами», были всего лишь частью эксперимента, объектами наблюдения, подтверждающими его гипотезу.

Ей стало физически плохо. Она отнесла листы на кухню, на стол, где он сидел, когда писал это. Села на его стул. Конверт был пуст. Она разложила перед собой страницы и попыталась прочитать с начала, внимательно. Но не смогла. Глаза скользили по строчкам, не цепляясь. Мозг отказывался принимать этот холодный, методичный перечень своего предательства.

Она сгребла листы обратно в конверт, сунула его в свою дорогую сумку, рядом с кошельком, ключами, паспортом. Не для того, чтобы хранить. А чтобы спрятать. Чтобы этот документ не нашли грузчики, не выбросили с другим хламом.

Работа по расчистке квартиры продолжалась, но теперь в ней появилась новая, гнетущая атмосфера. Ира делала всё механически. Андрей хмуро молчал.

Когда они закончили на тот день и вышли на лестничную площадку, чтобы вызвать лифт, Ира обернулась и в последний раз взглянула на открытую дверь квартиры. Пустые комнаты, коробки, сдвинутая с места мебель. Отца здесь не было. Не было уже давно. Он исчез раньше, чем умер. И они этого не заметили. А он - заметил. И записал.

В лифте Андрей сказал, глядя на светящиеся кнопки: - Надо будет квартиру побыстрее сдать. Ипотеку за новый коттедж закрывать. Ира кивнула, не в силах вымолвить ни слова.

Конверт в её сумке лежал, как раскалённый уголь. Она знала, что никогда его не перечитает. Но и выбросить - не сможет. Он будет лежать где-то на даль- ней полке её шкафа, в самой элегантной, современной квартире, среди вещей, которые значат «успех» и «жизнь». Он будет тихо напоминать ей о том, что есть другая правда. Правда тишины, пыли и исчезновения. Правда, которую её отец, ненужный и забытый, унёс с собой, оставив им лишь его безжалостную, безупречную опись.

Лифт плавно опустился на первый этаж. Двери разъехались с тихим шипением. Они вышли в ярко освещённый подъезд, в мир, который кипел жизнью, звенел телефонами, требовал действий и решений.

А в сумке у Иры, среди символов этой самой жизни, лежал молчаливый приговор. И тихий стук её каблуков по кафельному полу отдавался в её ушах как эхо - эхо того самого молчания, в котором её отец окончательно и бесповоротно растворился.