Контурник

     Он проснулся от того, что батареи перестали гудеть.
     В комнате стояла звенящая тишина, какая бывает только в морозные ночи, когда снег приглушает все звуки, а луна светит так ярко, что кажется, будто за окном включили прожектор. Павел полежал немного, прислушиваясь к себе. В груди ныло, во рту было сухо, как после вчерашней пьянки , хотя вчера он не пил. Уже неделю не пил. Завязал.

     Он повернул голову и посмотрел на будильник. Было 3:16.
     Странно. В час ночи батареи всегда выключали, это он знал точно. ЖЭК экономил. Но чтоб в три часа — такого не было никогда.

     Павел сел на кровати, спустил ноги на холодный пол. Под ногами хрустнуло — видимо, нанёс снега с улицы. Он жил один в однокомнатной квартире на девятом этаже стандартной панельной девятиэтажки в спальном районе. Город спал, только редкие фары машин иногда скользили по потолку жёлтыми тенями.

     Он накинул старый ватник (пальто было тонковато, а отопление, сука, вырубили) и вышел на кухню покурить.
     И тут он увидел её.

     На подоконнике, прямо за мутным от мороза стеклом, стояла девушка. Она стояла спиной к нему, босая, в одной тонкой ночнушке. Волосы развевались на ветру, которого не было.

     Павел замер, не донеся сигарету до губ. Девушка медленно, с хрустом замёрзшей шеи, повернула голову и посмотрела на него сквозь стекло. Глаза у неё были совершенно белые, без зрачков.
     — Открой, — прошептала она одними губами.

     Павел отшатнулся, ударился спиной о дверной косяк и выбежал в коридор. Сердце колотилось где-то в горле. «Показалось, — думал он, — белочка. Началась. Не пил неделю, а белочка пришла. Так не бывает».

     Он включил свет в коридоре. Лампочка зажглась не сразу, помигала и погасла. В темноте зашуршало.
     Он прошёл в комнату, пытаясь успокоиться. Подошёл к окну, отдёрнул занавеску.

     На подоконнике с его стороны, внутри квартиры, сидел мокрый воробей. Он был мёртвый, но глаза его, маленькие, чёрные, бусинами смотрели на Павла. Воробей открыл клюв и попытался чирикнуть, но из горла вырвался только тот самый звук — гудение батарей, низкое, вибрирующее.

     Павел закричал. Он схватил тапок и со всей силы ударил по птице. Воробей рассыпался в труху, в серую пыль, которая, покружившись, осела на пол. Но гудение не прекратилось. Оно шло теперь из вентиляции.

     Он вбежал на кухню. Девушки на подоконнике уже не было. Зато дверца мусорного ведра была открыта, и оттуда, из темноты, на него смотрели. Много глаз. Кошачьих, птичьих, человеческих. Они моргали не синхронно, и свет луны отражался в них сотней мелких бликов.

     Павел попятился к входной двери. Нужно было уходить. Бежать к соседям, к людям.
     Он нащупал щеколду, отодвинул засов. Дверь была не заперта на ключ, странно. Он дёрнул ручку.
     Дверь не открылась. Вместо этого в глазок, который он всегда заклеивал изолентой, ударил яркий, слепящий свет. Свет прожектора.

     С той стороны двери раздался спокойный, усталый голос:
     — Павел Сергеевич, откройте, это управляющая компания. Поступила заявка, что у вас в квартире холодно. Будем менять батареи.
     — Какие батареи?! — заорал Павел, вжимаясь в дверь. — Три часа ночи!

     Пауза. Потом тот же голос, но ближе, прямо в замочную скважину:
     — А у нас график. Ночной обход. Мёрзнут люди. Вы же не хотите замёрзнуть, Павел Сергеевич? Откройте, мы контурники. Наладим контур.

     Павел посмотрел в глазок, отодрав изоленту. Там, на лестничной клетке, стояли трое в одинаковых синих робах, с разводными ключами в руках. Лиц у них не было. Вообще. Гладкие серые овалы, на которых, как на матовых лампочках, проступали тени.

     — Открывай, Паша, — сказал тот, что стоял ближе. — Контур разорван. Сквозняк. Подъезд промерзает. Наладим — тепло будет. Вечно тепло.
     Гудение батарей в квартире перешло в визг. Из вентиляции повалил пар, холодный, как из морозильной камеры. Пол под ногами Павла покрылся инеем.
     — Я не открою! — закричал он. — Я вызову полицию!
     — Так мы и есть полиция, — ответил второй безликий, поправляя робу, под которой блеснула полицейская кокарда. — И МЧС. И скорая. Мы все, Паша. Контур надо замкнуть.

     И тогда Павел понял, что это не сон и не белая горячка. Это просто пришли за ним. Потому что в этом городе, в этих бесконечных панельных сотах, кто-то следил за теплом. За контуром. И если ты выпадал из обогрева, если батареи в твоей душе остывали, приходили они. Контурники.

     Он бросился на кухню, к окну. Девятый этаж, внизу сугробы. Но выбора не было. Он распахнул раму.
     На улице, на карнизе, сидел тот самый воробей, живой и мокрый, и смотрел на него чёрным глазом. Рядом сидела кошка, поджав лапу. А внизу, во дворе, стояли люди в синих робах и поднимали головы вверх. Их было много. Весь двор был заполнен ими.

     — Прыгай, Паша, — прошептала кошка человеческим голосом. — Там тепло. В сугробе тепло.

     Гудение за спиной стало невыносимым. Дверь в квартиру затрещала, сминаясь внутрь, будто её вдавливали огромным гидравлическим прессом.
     Павел посмотрел вниз, на снег, на тени, на луну.
     Сделал шаг.

     Но упасть не успел. Чьи-то руки, сильные и холодные, схватили его за плечи и потащили обратно, в квартиру, в темноту.
     — Ну вот и всё, — сказал голос Контурника. — Замкнули.

     Утром соседи из тридцать седьмой квартиры жаловались в ЖЭК, что у них вторые сутки нет отопления, батареи ледяные. А в тридцать девятой, где жил Павел, было жарко, как в бане. Стёкла покрылись испариной, и никто не открывал дверь на стук участкового.

     Только на подоконнике, с внутренней стороны, сидел мокрый воробей и чистил пёрышки. В квартире было тепло. Очень тепло. Вечно тепло...