Чистые дни. Из цикла Полынья над головой

Я приехал по указанному адресу, припарковался ближе к подъезду и отправил Анне смс «Я внизу, не торопись, подожду». Огляделся из окна машины – пустой и бесприютный в это пасмурное апрельское утро двор жилого комплекса с детской площадкой и спортивными тренажёрами. Здесь каждый клочок земли, свободный от асфальта и прорезиненного покрытия, засажен молодыми деревцами. Снег вычищен, местами явно сошел сам, оставив грязные пятна то замерзающих, то вновь тающих луж. Лишь по углам сохранились истлевающие осевшие сугробы, сейчас словно усыпанные угольной пылью. Наверное, поэтому мне мерещится в стылом тумане запах гари.
Впереди, близ мусорных контейнеров топчется стайка жирных голубей. Вот один захлопал крыльями, тяжело и бесцельно поднялся, за ним нехотя потянулись остальные, - низко полетели на другой край двора. На шум крыльев, откуда ни возьмись, выпрыгнула кошка. Заметив ее, малыш детсадовского возраста, с утра закутанный и капризный, потянул к ней руку мамы, что настойчиво и строго вела его по тротуару. Воробьев что-то давно не видно, подумал я.
Из соседнего подъезда вышли гуттаперчевые девочки-подростки со школьными рюкзаками за плечами. Вдалеке показались мужчина и женщина, - идут в одну сторону, но  явно поодиночке.
Встал я все-таки неудобно – слишком тесно правым бортом к трансформаторной будке. Собрался сдать назад, вырулить, но вдруг заметил Анну. Она издали смотрит на мою, не знакомую ей машину, чуть наклонившись в попытке разглядеть водителя сквозь блики стекла. Я помахал ей рукой и поспешил выйти наружу.
Признала – улыбнулась и пошла ко мне, в черном шерстяном пальто с большой дорожной сумкой в руках; ее светлые волосы спадают на объемные петли меланжевого шарфа, через плечо висит уменьшенная копия ягдташа. Я поспешил ей навстречу помочь с багажом.
- Здравствуй, - сказала Анна; поправляет челку, смотрит на меня со скрытой настороженностью.
- Привет, - я тоже заглядываю ей в лицо, - Все нормально?
- Да. А что может случиться?
- Не знаю.
Беру ее сумку, заталкиваю на заднее сиденье машины, рядом со своим рюкзаком. Машинально лезу в карман за сигаретами, выбиваю из пачки одну, предлагаю Анне. Она вытягивает ее озябшими пальцами. Мы закуриваем, и снова этот взгляд, - такой, что не спросить, не ответить. Но вот отвела глаза в сторону.
- Обещают снег сегодня, - проговорила она, постукивая пальцем по сигарете, будто сбивая с нее пепел.
- Надеюсь, ты захватила с собой шапку.
- Да, мамочка, - шутливо, поигрывая голосом, отозвалась Анна, - она у меня в сумке.
- Серьезно, - я попытался оправдать свое замечание, - в лесу холоднее, чем в городе. А снег, что ж, пусть идет, - я посмотрел на небо, - недолго ему осталось. Поедем не спеша. Некуда спешить. 
- Хорошо, когда некуда спешить, - сказала Анна, торопливо затягиваясь сигаретой и все так же постукивая по ней пальцем.
- Давай я поведу, - добавила она.
- Ты же не знаешь дороги…
- На основной магистрали, в окрестностях города, во всяком случае, справлюсь - на север ведь один путь. Я не очень люблю ездить пассажиром, - да и отвлечься нужно - ощущение, будто меня увлекают куда-то – не лучшее чувство сейчас.
- Хорошо, - сказал я, - Только…
- Что?
- Тебе придется отъехать, не смогу пролезть, - я кивнул в сторону трансформаторной будки.
- Аа, - протянула Анна, выдыхая дым.
Я смотрел на ее пшеничные локоны и мне хотелось тронуть их рукой – упругие, прохладные, потемневшие от влаги, растворенной в воздухе. В это пасмурное апрельское утро мое чувство не только уюта и тепла, но и простого порядка вещей были связаны с этой женщиной – с ней мне было и приятно, и правильно.
Я люблю ее. И понимаю это про себя спокойно и ясно, без восторга или любования страданием. И люблю уже давно. А три дня назад мы впервые переспали. Кажется, случайно для обоих. Мы крепко выпили, и она осталась у меня на ночь.
Все последнее время Анна наверняка знала о моем влечении к ней. Как знал и я, что и она ко мне неравнодушна. Но как бы то ни было, в ту ночь она попросту не смогла бы уйти, да и идти ей в сущности было некуда. А потому меня волнует не столько повод для той ночи, сколько взаимный стыд наступившего затем утра – все вышло не так, как должно бы. И я успокаивал себя тем, что быть может вышло именно так потому, что слишком уж запаздывал наш повод.
Мы оба искали возможность объясниться, нуждались в том, чтобы сказать друг другу и друг от друга услышать, примирить неизбежную случайность со всем многообразием наших раздельных жизней, но не нашли слов и расстались. Я физически ощущал каждую минуту двух последующих дней, словно каждую минуту истекал каплей крови. Я хотел забрать эту женщину себе, вырвать ее из любых обстоятельств, но все-таки сохранил ей возможность забыть. Пока телефон ни дрогнул и на экране ни появилось сообщение «Давай съездим куда-нибудь».
- Ну что, поехали?
Анна, не глядя, протянула мне свою не затушенную сигарету. Я обернулся к мусорным контейнерам – «Поехали» - и отошел, выбивая угли из окурков в снежную кашу под ногами. Выбросил и вернулся; Анна уже выруливала, - уверенно, на ходу. Тронулась, едва я успел сесть и захлопнуть дверцу. Еще не пристегнулся, когда она уже принялась упруго маневрировать на поворотах меж припаркованных сонных машин. Выбрались на улицу – Анна улыбнулась открывшемуся на просторе утреннего проспекта светлому пятну солнца в мутном небе.
- Ты взял нам что-нибудь перекусить?
- Пару маковых рулетов и термос кофе.
- А у меня есть бутерброды, - Анна и вправду оживилась за рулем.
- Нам ехать не так уж и далеко. К тому же есть заправки, - сказал я.
- А как же пикник на обочине? Дорожная романтика…
- Сыро сейчас…
- Солнышко поднимется – станет радостно, в лесу зазвенит капель, - тихо проговорила она, - Наверное, уже и птицы проснулись. И пахнет елками.
- Пикник -  так пикник, - поддерживая ее мечтательный тон, воодушевленно воскликнул я.
Анна рассмеялась:
- Ну вот и договорились.
Я видел, что улыбка не сходит с ее лица - задумчиво замерла на ее губах хоть и таяла во взгляде.
Помолчали.
- Ты довольна?
- Очень.
Такая задумчивость обволакивает, когда пытаешься обустроить, представить возможным, приступить к исполнению принятого решения. Я не торопил ее, да и не добивался ничего, сам пытаясь замереть неподвижно и услышать себя в вихре путанных чувств.
Анна посмотрела на меня, и я заметил в ее глазах болезненную нежность, но она тут же вспыхнула новой улыбкой, теперь радостной и игривой.
- А что еще у тебя есть? – она включила проигрыватель и в машину ворвался Doors.
Анна машинально надавила педаль газа, я отклонился к спинке кресла, запрокинув голову.
- Можно радио включить, если что, - проговорил я.
- Нет, пусть играет.
Она тряхнула головой, изображая ребячливое упрямство, и вдруг добавила:
- Не волнуйся за меня, - и через паузу – Хорошо?
Анна положила руку на мое колено и крепко стиснула его в знак договоренности. Я накрыл ее маленькую кисть своей ладонью, нуждаясь в том, чтобы ответить таким вот молчаливым прикосновением, обещанием просто быть рядом - как же я могу не волноваться за тебя, малыш? Я не могу тебе этого обещать. Она высвободила руку, возвращаясь к рулю, я смотрел по сторонам.
- Хорошо, - сказал я.
Скоро будет мост – сейчас под гору широкими петлями дороги, затем машину тряхнет на стыках и откроется река. И вознесется небо, и горизонт отступит далеко-далеко, словно махом чьей-то всемогущей руки. Я верчу головой, оглядывая холмистый берег, по которому снуют экскаваторы. Они копают все глубже, и все дальше от реки, срезая глинистые склоны, обтесывая их под гигантскую вертикальную стену. А вослед им во вскрытой рыжей земле один за другим проклевываются и вырастают трубчатыми грибами все новые, новые, новые дома. Всякий следующий выше предыдущего, словно бы строители стремились компенсировать, повторить своими объектами утрачиваемый контур вековых холмов. Словно аналоговую звуковую дорожку перезаписывали в формате mp3.
- Ух, как взялись, - проговорил я, - Надеюсь, знают, как удержать мегатонны породы…
- Не беспокойся об этом, мы не будем здесь жить, - сказала Анна.
Увлеченная потоком машин, вольно взбегающих на равнину моста, она добавила газу и, я видел, наслаждалась скоростью - сосредоточено, даже с некоторым вызовом, исподлобья смотрела вперед, уперев обеими руками в руль; ее губы разомкнулись и мне чудился аромат ее дыхания.
Я посмотрел на профиль Анны на фоне мелькавших вантов и пилонов моста и подумал, что эта стробоскопическая картинка роднит меланхоличный романтизм Doors и комиксовый гротеск Gorillaz. Когда летишь над рекой меж двух берегов – это осколок новогодней надежды на перерождение. Я усмехнулся на ее слова.
Впереди мостовой переход разделяется на три пути, два из них поворачивают, плывут эстакадами; мы уходим по третьему - ближе к земле, на Стрелку, в край, где старый город загроможден был некогда городом новым, который теперь уже и сам оборачивается фундаментом некоего непредставимого еще, но уже вызревающего будущего. Лес строительных кранов вознесся над гигантским шатром арматурной сетки, своими масштабами, захваченными объемами пространства обещавшей появление здесь невиданного прежде муравейника. Словно бы город беспрестанно пережевывал самое себя.
Анна предпочла ехать вдоль набережной, чтобы не путаться в жилых кварталах. Здесь, на низком берегу вода близко, и я любовался проснувшимся уже ледоходом. Я даже приоткрыл окно в надежде услышать гудящий шорох его ветра, стылый запах потревоженного паводком ила. Анна тоже оглядывается, вызревающий день проясняет ее лицо.
Проехали пустую бетонную площадь супермаркета, пустую бетонную площадь стадиона, пустую бетонную площадь концерт-холла, пустую бетонную площадь выставочного комплекса и мимо поста ГАИ выбрались к подходу на другой уже, арочный мост. На его быках устроены и автомобильный, и железнодорожный переходы – мост высится каменной громадиной, от его насыпи далеко тянется широкая тень. За ним, как за крепостной башней, город, наконец, кончится и мы останемся вдвоем.
Когда выехали на простор, на заливные луга низкого речного берега, усыпанные редкими семействами бузинных и ивовых кустов, кое-где уже подтопленные паводком, вдруг стало заметно, что мы вдвоем молчим. Вдруг стало заметна громкая музыка между нами. Анна видимо смутилась тем, что включила проигрыватель и убавила звук.
- Расскажи что-нибудь хорошее, - сказала она.
Я усмехнулся на ее слова.
- Что такое? – улыбнулась Анна, - Расскажи.
Нам нечего было сказать друг другу до тех пор, пока не появилось решение, пока не наступало какое-либо разрешение слишком многих обстоятельств. Нечего было сказать действительно значимого, а все прочее - досадные пустяки. Но теперь нужно было говорить уже потому только, что мы отправились откуда-то вон, а значит должны были стремиться в какое-то определенное место. И путь наш был един, мы разделили его между собой – мы отправились куда-то вместе, в пространстве одной машины.
- В метро я как-то наблюдал любопытную сцену, - начал я, - Старик, с дряблой уже походкой, но крепко державшийся за свою палку, знаешь, такой сосредоточенный сердитый старик. Он встает со своего места и через весь вагон проходит к пожилой дородной даме, что сидит с собаченкой в руках в окружении двух других таких же старушек, важная среди них, словно заглавная. Все пассажиры вокруг смотрят на старика, следят за ним, готовые поймать, поддержать, если вдруг оступится – вагон же крепко трясет. Так вот подходит он к ней и говорит, что вон там, в другом конце вагона есть место. Дама делает знак, что ей и здесь хорошо. По всему видно, что она недовольна и едва ни игнорирует старика. Делать нечего, он возвращается на свое место. А спустя какое-то время направляется к ней снова…
Тут в моем кармане задрожал телефон. Я не люблю телефонные звонки – они всегда не вовремя, всегда тревожны и раздражающе необязательны, а сейчас и вовсе. Аккуратно извлекаю трубку, стараясь случайно не отозваться на вызов, коснувшись сенсора, смотрю на экран – это Сергей. Это самый неприятный, самый пугающий и самый неизбежный сейчас звонок.
- Алло, - сказал я, смущаясь близким присутствием Анны.
- Привет. Как жизнь? – в моем ухе язвительный, с напирающей злостью знакомый голос.
Сергей что-то жует и тесно дышит в трубку; коротко, слюняво рассмеялся.
Я не успел ничего ответить, как он оборвал сам себя:
- Ладно, к черту! Она с тобой? – выпалил голос в трубке, и я подумал, что Сергей пьян, - Вот давай все, как есть, без придури, скажи, Анна с тобой сейчас?
Анна тронула меня за плечо. Я заметил, как изменился ее взгляд, когда она увидела мое взволнованное лицо. Одними губами она спросила: «Это он?»
- Что молчишь? Ты кажется в машине сейчас, а ведь не берешь трубку, когда за рулем. Значит ведет кто-то другой – она? Отвечай! Анна с тобой?
Я кивнул Анне и отвернулся от нее.
- Нет, - сказал я, надеясь, что достаточно крепко прижимаю трубку к уху и она не слышит слова своего мужа.
- Врешь! Где еще она может быть?... Всех подруг обзвонил… Сука, все мне врут! - его голос дрожал пьяной злобой.
- Я не знаю, где она, - решился сказать я и посмотрел на Анну. Она была взволнована, прятала глаза. Но старалась держать голову высоко. Убавила звук проигрывателя. Затем выключила его совсем. Равномерный шум салона лишь добавил напряжения, сделал все вокруг сухим и жестким.
- Ну как так!
Сергей, кажется, поднялся со своего места, где бы он сейчас ни находился, - я услышал неясный шум, стук, затем звон. «Наливает», - подумал я. Слышу, сделал глоток.
- Ну вот что за ерунда! – промычал он, - Ты же полное ничтожество, болтун, пустобрех - ну посмотри на себя, разве не так? мы же друзья, что тут скроешь - а я ищу свою жену у тебя…
- Я не хочу продолжать этот разговор, - сказал я, - Проспись (меня уже не смущало присутствие Анны), а потом, если захочешь все обсудим.
- Не будет больше никаких разговоров. Понял? Ты меня предал, хоть и кормился с моей руки. Так вы, твари, и живете – как клопы, в чужих штанах. Да ведь?
- Я кладу трубку, Сергей.
- Стой! – вдруг рявкнул он, потом помолчал, вероятно, прислушиваясь, - Что такое? А, слюнтяй, я не прав что ли? Клевещу (Сергей поплыл языком в этом слове, будто на него нашел приступ икоты и последний слог он вытянул юродивым), клевещу на тебя, да? Ты же всю жизнь прожил за чужой счет. Что ты такое сам-то, какой есть – ни-че-го. Чистоплюй и размазня! Да, так и есть. Так и есть, мой дорогой бывший друг, признайся. Ни воли, ни выдержки, ни характера. Ни решительности…
Сергей опять сделал глоток, и я подумал, что он сейчас наверняка борется со сном, с тошнотой, с бесплодно кружащейся в его запутанном сознании мыслью. Я чувствовал, как дрожит моя рука, сжимавшая трубку, как наливаются жаром щеки и лоб. Я знал, что, если скажу что-нибудь сейчас, мой голос дрогнет.
- Думай, что хочешь, - все-таки выговорил я, как мне показалось, в полголоса и спокойно, но кажется выкрикнул.
Сергей рассмеялся.
- Конечно, что хочу. А теперь и ты будешь об этом думать. Будешь, ой, как будешь! Ты ведь только на то и годишься – занудно ныть. А если подойдешь к Анне – перешел он вдруг от меня снова к ней, вероятно, неожиданно для себя самого, потому что запнулся на ее имени, затем словно бы вспомнил, о чем говорил, и выдавил, чавкая слюной, - я тебя… раз-дав-лю. Свой выбор ты сделал, больше не появляйся. Ни-ко-гда не появляйся.
Я услышал шорох, словно Сергей отложил смартфон, или сунул его в карман, не выключив, затем неясное бормотание и, наконец, вызов оборвался.
Я опустил руку и смотрел вперед, на дорогу. Как бы он ни был пьян, как бы крепко мы ни поссорились недавно, но я не ожидал услышать от него подобных слов и не подозревал в нем такой животной злобы.
- Чего он хотел? – спросила Анна.
Я вздохнул, посмотрел на нее.
- Ничего. Спрашивал, где ты, не может тебя найти. Но все больше попросту… рычал и лаял.
Она извлекла из-под себя свой телефон – в моей машине нет держателя для навигатора, а женская одежда не предполагает внутренних карманов – и приготовилась:
- Значит сейчас позвонит мне…
Экран и правда зажегся.
- Ну вот.
Анна ответила на вызов:
- Алло.
И все повторилось, но уже с другой стороны – теперь уже она плотнее прижимала трубку, но я хоть и не мог разобрать слов Сергея, все-таки слышал его то взвинченный и раздраженный, то язвительный, то усталый и почти безразличный голос. «Да… Все нормально… Мы не будем сейчас об этом говорить… Я не знаю…Позже, я должна подумать, не сейчас…» - короткие фразы Анны на поток его слов, бесстыдных вопросов и, конечно, угроз. Я мельком взглядываю на нее, вижу, как она кусает губы и нервически моргает, и поднимает брови, словно пристальнее всматривается во что-то.
Отстранила руку с телефоном, включая поворотник направо, смотрит в заднее зеркало, и тут я свободно слышу его в открытой трубке: «Если немедленно не вернешься…»
- Подожди минуту, - говорит она, вновь прижимая телефон к уху, и одной рукой выруливая на гравий обочины быстрее, чем следовало бы. Тормозит, резко отстегивает ремень безопасности и выходит из машины. Мимо пролетела фура, обдала ветровым гулом, толкнула воздухом и оставила тишину пустоты; лишь хлопает реле поворотника.
Я приоткрыл окно и закурил. Оглянулся – Анна отошла шагов на двадцать назад и топчется, мечется на месте, размахивая свободной рукой. Она явно не сдержалась и сейчас кричит на мужа, не принимая в расчет его пылающее и спьяну неконтролируемое чувство обиды. Я тер рукой лицо и беспрестанно выстукивал каблуками обоих башмаков неопределенный, но заполошный ритм.
Оглянулся опять, но Анна куда-то отошла. Нашел ее в заднем зеркале – теперь она стоит на месте, вероятно, их разговор стал ровнее. Я не выхожу, чтобы невольно не подслушать, но беспокоюсь за нее. Вот, наконец, опустила руку, в которой держала телефон, и повернулась к машине. Теперь уж я поспешил навстречу – идет твердо, но все равно в ее походке это плавное женское утиное движение. Вглядываюсь в ее лицо, она смотрит по сторонам – легкий румянец, упрямо сведенные к переносице брови.
- Все нормально? – я не нахожусь, что сказать.
Анна истерично смеется:
- Все просто замечательно!
- Что будем… - я замялся, возможно стоило сказать «будешь» - …делать?
- А что изменилось? – со злостью спросила она, - Мы ехали куда-то, вот и поедем.
- Уверена? Может быть стоит…
- Давай хотя бы ты не будешь говорить мне, что делать! – и тут же осеклась, - Извини, - взяла меня за руку, сжала ее, принялась проминать большим пальцем мою ладонь, - Извини, пожалуйста. Ты тут совсем не при чем. Дай мне сигарету. Эти ваши мальчиковые бодания! – я не хочу в этом разбираться. И я не нуждаюсь в твоем великодушии. Не сейчас.
Она ловит концом сигареты пламя моей зажигалки.
- Мы знали, что именно будет. Это и происходит. Только и всего, - добавила она.
Анна то поворачивалась навстречу проезжающим машинам, чтобы поток гонимого ими воздуха обдувал ей лицо, то отворачивалась от них и беспрестанно убирала от лица треплющиеся на ветру волосы.
- Может я поведу? – спросил я.
- Нет. Мне еще хочется самой погонять, - Анна улыбнулась, но не могла скрыть волнение.
- Хорошо… Поедем?
Я осторожно обнял ее за плечи. И она, выдохнув, прильнула ко мне.
- Еще минуточку.
Мы постояли еще. Время от времени проезжала машина и толкала нас порывом ветра – мы качались, как две сосны, что сплелись ветвями в тесноте леса и отзываются почти стоном на всякое дуновение. Мне было так жаль ее в эту «минуточку».
Потом расселись и Анна рванула с места, раскидывая из-под колес гравий.
- Дорога – лучшее место на Земле, - сказал я, поддаваясь и невольно поощряя ее порыв.
- Умеешь ты в этот лазоревый романтизм, - с женской игривостью отозвалась Анна.
- Тебе не нравится?
- Напротив, очень. Когда неожиданно, внезапно - это щекотно, - она передернула плечами, словно от озноба, - Кстати, а что твой старик?
- Какой? Аа.
Я уж вспомнил, но она принялась повторять, напоминая, мой рассказ о метро, с удовольствием оживляясь и нарочито жестикулируя – «…Который ходит за дамой с собачонкой». «А она его прогоняет…» - продолжил я с тем же желанием затолкать словами об истории в метро воспоминания о недавних телефонных разговорах куда-нибудь на задворки души. Ускользнувшие и пока непойманные мы подсознательно хотели заиграть все угрозы, заласкать, успокоить наши взволнованные руки, вызвать чистую радость. И мы вновь сплелись пальцами, с жадностью переминая их друг другу, пока не приходилось перехватывать руль.
- Так старик несколько раз подходил к своей даме, - продолжил я, - Ну ты понимаешь, - один, второй, а на третий это уже вызывает неподдельный интерес всего вагона. Все вокруг уже перешептываются, гадают, чем дело закончится. А старик-то, надо думать, устал туда-сюда ходить, пыхтит и злится, но все равно ходит. И вот, наконец, он твердо и жестко выговаривает этой матроне: «Я хочу, чтобы ты сидела рядом со мной». Вот и все. Тут уж она сдалась, ворчит что-то вроде «Ну конечно, нашего мальчика же украсть могут», но поднимается, хоть и неудобно ей это с собачкой на руках, цепляется за поручни, но покорно идет на указанное место. А старик плетется за ней и несет ее сумку.
Анна смеется.
- Нравоучительная история, да. О генезисе заботы, я бы сказала, и ее проявлениях.
- Не знаю. Меня здесь забавляет несоответствие опытности, буквально уж немощи и ребячливого упрямства – никому из них вовсе не все равно, что происходит, никто не намерен уступать. Из последних сил, но каждый настаивает на своем, - сказал я.
- Проявление самости, - разумеется. Как же иначе! Но признайся, ты же все это выдумал. Очень в твоем духе такие сентиментальные нелепицы.
Я покосился на Анну, не понимая, что именно она хотела этим сказать. Видел лишь, что ее внутреннее раздражение, которое она пыталась прятать, касалось все-таки и меня тоже.
- Нет, - возразил я, как мог мягко - не знаю, что этой мизансцене предшествовало, не заметил, например, как они вошли в вагон, может в ссоре были…
- Она хотела новое платье, а он тащил ее на рынок за саженцами, - шутливо предложила сюжетную завязку Анна.
- Вариант! – подхватил я, - Или заспорили, является ли конфуцианство религией. Но вот дальше все было в точности так, как я рассказал.
- Хорошо. Что бы там ни было, но пусть эти старики подольше поживут.
- Пусть.
Мы помолчали. За окном густел вольный лес и редко проплывали деревеньки – Анна не слишком ориентировалась на спидометр и лихо обгоняла по встречке. Я попытался еще раз спросить ее о том, что нас обоих неизбежно мучило сейчас.
- А ты… так и не расскажешь?
- О чем?
- Анна, - сказал я твердо, но как можно более дружелюбно, - ведь придется что-то делать. Я про Сергея, да. И это не может не касаться меня, - и через паузу добавил, - Ты не доверяешь мне?
Она откликнулась на удивление спокойно.
- Да я уж все тебе рассказала в тот вечер. Тогда я, конечно, на взводе была, о многом сейчас жалею, - она наощупь нашла мою руку и сжала ее, - я не о том, что между нами было, не надумывай, я о своих словах и…. Да нет, и не жалею, строго говоря, все это должно было произойти так или иначе, просто больно. Очень больно.
Она отняла руку на повороте дороги и продолжила:
- Что рассказывать, мы разводимся. Вот соберусь только с духом. Я не буду с ним жить. Я просто не могу. После всего, что случилось… После всего, что случалось, а теперь еще это – я попросту брезгую. Знаешь, у меня подруга есть одна, несколько манерная, но совсем не дура – ну да, выделывается от скуки. Так вот однажды мы ходили с ней по магазинам, и на выходе одного из них зазвенели датчики, ну знаешь, эти ворота…
- Да, понял.
- Охранник к нам метнулся, будто мы известные воровки и схватил мою подругу за руку. Так вот она невозмутимо, не поворачивая головы, сказала: «Будете прикасаться к той, кто не брезгует накрывать ваш стол».
- Вычурно, - проговорил я.
- Ну да, немножко. Но согласись, хорошее забытое слово. Сейчас ведь мало кто чем-либо брезгует…
Я не знаю, почему и когда я полюбил эту женщину, не помню того самого особого момента, когда это чувство к ней состоялось во мне и я назвал его про себя именно любовью. Но с первой же нашей встречи заметил особенность Анны вдруг вцепиться в самую даже мелочь посреди стороннего разговора и выделить ее, вывести на всеобщее обозрение. Анна настойчиво препарировала любой вопрос, который задевал ее, пусть и кажущийся всем остальным совершенным пустяком, доказывая насколько эта мелочь в действительности важна, и с ребячливым упрямством настаивала на своем до тех пор, пока окружающие не согласятся с ней. Пусть они так и не понимают значения этой мелочи, но теперь уже никто не сможет отмахнуться от нее, принуждены будут признавать.
- В тот день, когда я пришла к тебе, - продолжала Анна, - я поняла, что не только уж разлюбила, - я давно его не люблю - я поняла, что презираю его, что мой муж мне противен.
Она помолчала. Я видел, что ей сложно об этом говорить, - она делала паузы, подбирая слова, сглатывала слюну, хмурила брови, затем торопливо вытягивалась длинной фразой и вновь замолкала. Но говорила. И я ждал, стараясь не перебивать ее никаким даже движением.
- Я сказала ему все. Все, как есть. Точнее, как стало, что он сделал своими собственными руками. С нами, не только с собой, - вероятно, он всегда таким был, - но и со мной. А на это я не давала ему права. Он, разумеется, не поверил, едва не поднял меня на смех. Кто-то из экзистенциалистов говорил, что эгоизм произрастает из ненависти к себе, из нутряного ощущения неполноценности, ущербности. Целое семейство циничных и пошлых натур питается такой ненавистью. Так вот Сергей даже не был оскорблен моими словами. И тут уж без вариантов – мне не осталось ничего другого, кроме как уйти в ту же минуту. У меня не было времени даже обдумать, что именно буду делать, оценить последствия, я попросту не могла поступить иначе. Просто это невозможно было – как-либо иначе, - добавила она настойчиво, пристукнув напряженно растопыренной ладонью по рулю.
- И что теперь?
- Не бойся, я не нагряну к тебе с чемоданами, - нервически засмеялась Анна.
- Я не об этом, брось.
- Ну что теперь… Он конечно сам не уйдет. По разводу, вероятно, что-то получу, хотя бы свою машину.
О том, где собирается жить и есть ли, где ей вообще поселиться Анна умолчала и скомкала свой ответ.
- Как-нибудь все образуется, - сказала она.
- А что это за место, куда я заезжал сегодня за тобой?
- Подруга моя. Недавно переехала, - мебели почти нет. Говорит, живи сколько хочешь, - сказала Анна и добавила - Не надо, чтобы Сергей знал этот адрес.
- Я понимаю.
- Но там я конечно не останусь надолго – просто совсем некуда было идти. Всегда есть возможность вернуться к родителям, так что не страшно. А там видно будет…
- Я всегда рад тебе. Надеюсь, ты это знаешь. И… без обязательств.
- Не говори так, я понимаю, - и опять рассмеялась – Но не снимать же мне у тебя комнату.
- Ну что ты…
- Ладно, ладно. Давай о чем-нибудь другом поговорим.
Мне было приятно, что Анна казалась совершенно спокойной, даже чуть усталой, словно освободилась, наконец, от надоевшего груза, который можно было бросить, только сперва обесценив. Сейчас она была даже мягкой и с мечтательной нежностью щурилась на холодный свет апрельского солнца, которое восходило все выше над нами и порой на резких поворотах дороги брызгало в боковые стекла. Наверное, Анна сейчас немножко жалела себя, хоть и хорохорилась, мне захотелось обнять ее, спрятать ее вихрастую голову на груди, укутать своим пальто.
- Что-то не похоже, что будет снег, - сказала Анна и шутливо добавила, - Опять обманули.
- Погода переменчива в апреле. Погоди еще.
Я посмотрел по сторонам. Лес уже далеко проглядывался, но все еще оставался непроходимым, из его глубин, даже на глаз тянуло холодом. Деревья очистились, - те же ели, хоть и были еще темными, стояли, словно умытые, матово блестели малахитом, - но в подножии, в зарослях кустарника и валежнике, все еще глухо и тяжело лежали многопудовые сугробы, ноздреватые, как варенный жир. Казалось займись сейчас снегопад - и подобно верховому пожару, только пламенем голубым и студеным лес сомкнется над узкой лентой дороги, и мы будем погребены стылой тоской.   
- Давай перекусим? – предложил я, - И уж поменяемся местами, скоро нужно сворачивать с основной дороги.

Недели полторы назад Сергей вызвал меня на разговор. Я ждал и боялся этого – наша встреча, что бы он ни хотел сказать, чем бы она ни закончилась, теперь определяла очень многое в нашем общем будущем на годы вперед.
Прежде мы встречались часто и запросто, порой не подбирая заранее не только уж слова, но и саму тему для разговора. Сиюминутный поток сознания не смущал ни того из нас, кому приходила охота им фонтанировать, ни другого, на кого тот поток изливался, уже потому, что не было нужды заботиться, насколько корректны и предусмотрительны мы друг с другом бываем. Грубоватая фамильярность, освежающее пренебрежение щепетильностью – одно из достоинств тридцатилетнего, еще со школы, знакомства, в котором взаимное привыкание венчается, наконец, доверием. Да, это можно назвать искренней дружбой, которая терпела не только самые абсурдные идеи или тайны, но даже нелепые прихоти и жалкие капризы каждого из нас: «я хочу сказать – так выслушай же меня».
Но теперь нашу встречу приходилось согласовывать, выбирать для нее время и место, и тон. Слишком долго тянулась неопределенность, полная тревоги и сомнений, которая пропитала, казалось бы, самое время, сквозь которое нам выпало проходить. Не берусь судить, просочилась ли она в нас из внешнего мира, или, напротив, мы сами своими мыслями и поступками вызвали эту неопределенность, агента Апофиса к жизни. Не знаю, когда точно и как это началось, но вот полновесно состоялось.
Так мощный вирус невидимо атакует живой организм – поначалу чувствуешь, как сознание затапливает душный плотный жар, затем по членам медленно расплывается слабость, порождающая страх, и ты вдруг оказываешься в реальности отсутствия в твоем теле, а за ним и в душе каких-либо других потребностей, кроме единственной - односложной, тупой и скучной – выжить.
Я догадывался, чего мог ожидать от встречи с Сергеем, но все равно не был к тому готов. Или готовиться внутренне не хотел. Прошел год с того момента, как он приостановил свое участие в нашем проекте «Чистая река», возглавив запуск нового направления в консорциуме «Река – источник жизни», который мы рассматривали, как основного конкурента. И при этом проблема была не только в том, что мой друг отошел от наших общих дел в сторону нашего соперника. Ситуация усложнялась рыночной ролью консорциума, которая позволяла ему оказывать непосредственное влияние на всю экологическую и, шире, ESG-повестки.
«Источник», как мы кратко называли консорциум, представлял собой управленческую структуру такого масштаба, что невольно корректировала правила любой игры, в которой участвовала, включая законодательство. Что уж говорить о его влиянии на наш стартап – он мог с легкостью утилизировать всю деятельность «Чистой реки». Отчасти поэтому, моделируя свой проект, мы заклеймили консорциум, как ментально архаичную структуру и именно его выбрали в качестве рыночной цели. Мы вознамерились сначала обеспечить за счет «Источника» реноме «Чистой реки», а затем отвоевать у него долю рынка, насколько получится бОльшую. Как знать, со временем быть может нам удалось бы и вовсе снести его с игрового поля. Во всяком случае мы разжигали в себе такие надежды.
Но обстоятельства сложились иначе. В период первого наметившегося успеха Сергей неожиданно был вынужден сыграть, напротив, на стороне «Источника». Контракт пробный – полгода-год. Все это время я один оставался на хозяйстве в «Чистой реке», мы почти не общались и лишь изредка чувствовали присутствие друг друга в официальных коридорах. А теперь он вызывал меня на разговор в междуречье.
Сергея не хантили и он не напрашивался, назначение состоялось благодаря посреднику Дмитрию Дмитриевичу Курбаеву, - вельможе 2000-х, поднявшемуся еще на советской закваске. Этот господин Курбаев являет собой совершенно примечательную личность – обладая внешними чертами русской мужественности и отваги, с тем чуть лукавым прищуром в порой грозном, но открытом и добром взгляде, внутри он был убежденным адептом вековых традиций русского же холуйства. Он настолько честно и аккуратно отслужил свои 1990-е, что, обретя многочисленные связи по горизонтали во всех одиннадцати часовых поясах, а по вертикали до самых утренних звезд, был совершенно спокоен за свою будущность и развлекался составлением разнообразных кадровых пасьянсов.
«Хороший парень с крепким бэкграундом и очень хочет вам пригодиться. Испытайте же его в деле» - «Они очень в тебе заинтересованы, но хотят быть уверены, что ты чист от других обязательств. Не подведи меня». Я буквально слышу звук его голоса, чувствую обволакивающую интонацию Курбаева, когда он говорит нечто подобное попеременно той и другой стороне сделки, которую навострился устроить. Потому что не раз и не два это слышал применительно к третьим лицам. И нечто подобное, правда, давно выслушал и в свой даже адрес, несмотря на то, что мы недолюбливаем друг друга. Я зову его попросту «ДимДим», но не в глаза, конечно.
Сергей же более покладист по натуре, наверное, потому, что и честолюбия, и тщеславия, да и азарта, полагаю, в нем больше, чем во мне. Поэтому, Митрич, как зовет Курбаева уже он, находит в Сергее и более комфортного партнера и более благодарного протеже.
И этот последний год, когда Сергей в новой для себя роли был вынужден косвенно оспаривать и даже отрицать все, что мы сами же прежде строили в рамках проекта «Чистая река», стал для меня тем камнем преткновения, через который я не перешагнул до сих пор. Я не мог не поддержать друга в его решении принять оффер «Источника», раз уж тот был выдан, и я не мог принять того, что он так и останется в консорциуме. Ведь за косвенным отрицанием нашей прежней деятельности неминуемо последует прямое разрушительное воздействие на наше детище.
«Чистая река» обрела контуры практического стартапа отчасти благодаря именно «Источнику». Консорциум стал для нас тем самым прототипом, аналогом, который всякий новатор намеревается превзойти хотя бы в малой толике характеристик. Ведь никакие идеи не возникают и тем более не бывают реализованы в вакууме безжизненного пространства. Ориентируясь на «Источник», как структуру более мощную, чем мы вообще могли создать, выявляя недостатки и уязвимости консорциума, мы сформулировали идею «Чистой реки», как актуального для рынка проекта, который и каждому из нас обещал выход на новые профессиональные уровни.
Сергей давно искал такой выход, транслировал свое намерение и амбиции по всем возможным каналам, но непосредственного отклика в свое время не получил и тогда привлек меня к разработке собственного проекта. Я был свободен от других обязательств и с удовольствием согласился. Мы довольно быстро сформировали драфт, который заслужил высокие оценки экспертов, проработали детали и, убедившись в рентабельности, вышли на рынок. Но отклик на запрос Сергея о новом поприще все же пришел, с задержкой на три года, вместе с устойчивым успехом «Чистой реки». Пришел устами Курбаева, которому мой друг не мог отказать по моральным соображениям.
Я признаю ту патриархальную логику, которая подсказывает, что люди, с которыми ты делишь свое занятие, всегда важнее самого занятия. Она мне кажется несколько кривой и бессмысленной, но и глупо отрицать ее действенность, основанную на взаимных услугах. И чем весомее услуги, тем важнее для тебя оказываются люди, способные их оказывать. Стартапы стартапами, но что они всё такое по сравнению с потаенными токами грунтовых вод человеческих отношений, в определенных лишь местах выходящих на поверхность тихими освежающими ручьями, что затем сливаются в полноводные реки, на берегах которых и растут города? Я лишь не могу понять, как эти самые или чуть менее важные, как и любые другие люди могут решить за тебя самого, чем именно тебе заниматься.
Мы встретились c Сергеем в отдельном кабинете фешенебельного ресторана в неурочный час между ланчем и обедом, так чтобы чувствовать себя относительно свободно. Он не мог пригласить меня к себе в «Источник» и, конечно, не мог приехать в «Чистую реку», а здесь, на нейтральной территории, за вкусной едой и легкой выпивкой мы словно бы как прежде могли пренебречь формальной щепетильностью.
С первых слов дружелюбно, но деловито Сергей заговорил о преимуществах работы в консорциуме. Он говорил так, словно не убеждал меня в этом, или подсознательно себя уговаривал, а лишь подтверждал то, что каждый из нас и так уже якобы знал. Он придал нашей беседе характер некоего продолжения. Будто бы мы уже обсуждали все это, будто бы я что-то уже прежде спрашивал или даже просил у него, но тогда он не имел возможности ответить и мы не успели закончить, а вот теперь, наконец, все может счастливо разрешиться. Всем своим видом Сергей обещал щедрое великодушие по отношению ко мне. И я вскоре догадался, что таким образом он старается исключить возможные отклонения разговора в сторону, устанавливая свое в нем превосходство.
Поначалу мне показалось, что мой друг досадует на установившуюся между нами за последний год границу, которую уже невозможно было игнорировать, казалось, что он пытается эту границу преодолеть. Но нет, демонстрацией дружелюбного покровительства Сергей лишь дополнительно утверждал ее.
Я слушал, но разглядывал вилку, которую вертел в руках. Мне было неприятно видеть, как Сергей развалился на стуле, распустив галстук и уперев в меня испытующий взгляд совершенно непроницаемых глаз. Вилка же была тяжелая, с налитой каплеобразной ручкой, покрытой рельефным орнаментом; ее длинные стройные зубья в профиль изогнуты в форме черпака. Вместо того, чтобы прямо сообщить мне о своем намерении остаться в «Источнике», Сергей сделал мне предложение перейти в консорциум под его начало, в качестве той самой правой руки.
- Относись к этому практически – сказал он, - большая компания избавляет нас от большого геморроя - поиск финансирования, администрирование, юридическое сопровождение и прочая душная белиберда, ну ты понимаешь, вот это все -  оставляет одно лишь проектное творчество. Полная свобода действий - чего еще желать, а? – Сергей развел руками, - При этом «Источник» готов дорого покупать результаты работы, заметь, с бонусами в виде акций.
И я понял, что он так и не нашелся, как напрямую сообщить мне, что окончательно уходит из нашего проекта и все еще внутренне стыдится своего решения при том, что оно было совершенно органично ему, мы оба это знали. Стыдится, потому что, как ни крути, как ни играй объяснениями, оправдать свой переход к конкуренту все-таки сложно. Может быть для тебя в этом и нет ничего такого, но оправдать в глазах человека менее гибкого быть может и вовсе невозможно.
И потому я был искренне благодарен ему за то, что он все-таки сообщил о своем уходе, пусть и в форме приглашения следовать за ним. Меня даже тронуло, что он, предлагая мне выгодный контракт, тем самым просил моего благословения на разрыв своего собственного контракта, хоть и косвенно. Только позднее я подумал, что возможно таким образом он пытался от меня избавиться. Что его щепетильность оказалась лишь проявлением малодушия.
Но мы все-таки не конфету, оставшуюся последней в коробке ассорти, делили - я не счел нужным беречь его чувства, какими бы они ни были, и сразу отказался от предложения, исключив возможность торга.
- Дело не в деньгах, Сергей, - пояснил я, - Ты же помнишь, что мы затеяли «Чистую реку», как анти-«Источник» - другие принципы, другие средства, сам стиль нашей деятельности принципиально отличен, а значит и цели другие. Мы пытались выработать новые концепции и модели, вынести архаику с рынка, ведь так? А сейчас ты предлагаешь мне все пересмотреть, отыграть назад. У меня нет для этого оснований, я не вижу, что мы ошибались. Так что нет, в этот раз я не могу принять твое предложение.
Тут я и подумал, что быть может он рассчитывал на такой ответ. Я посмотрел на него и встретил взгляд игрока, который уже видит следующий ход. Но все-таки что-то его задевало в моих словах.
- На принципы опираются, чтобы идти вперед, - сказал он, - а ты ими, напротив, сам себе путь загораживаешь. Никогда в голову не приходило, что так в тебе душевная лень проявляется, даже не страх, а просто вялость?
Разумеется, я думал об этом, думал, как и всегда тяжело и вязко, так что в этих думах запутался. И, конечно, Сергей был прав, хоть я и не знаю, насколько отчасти.
- Хорошо, - продолжал он, - пусть принципы! - как всегда хочешь остаться чистеньким. Но ведь год назад ты даже помогал мне. Когда я начинал сотрудничество с «Источником» ты не возражал, сейчас же вдруг заговорил о принципах. А что собственно случилось? – всего лишь пробное сотрудничество оформляется, как постоянное.
Об этом я тоже мучительно размышлял все последнее время и не находил иного ответа, кроме не самого убедительного и, будем говорить прямо, довольно увертливого.
- Тогда дело было в Курбаеве, я это понимаю. Ты просил содействия и что тут поделать, если он исполнил просьбу лишь годы спустя – отказать ты уже не мог, ты слишком многим обязан ему. Но теперь, - я сделал паузу, настаивая на значении временного фактора, словно то был плотик, за который я хватался, удерживаясь наплаву в нюансах происходящего, - теперь же это твой личный выбор, именно выбор.
Изо всех душевных сил я пытался определить, где пролегает граница между долгом и выбором, не будучи вполне уверенным, что она вообще существует.
Сергей удивленно посмотрел на меня, даже хмыкнул и изменился в лице, побледнел. Некоторое время соображал, как стоит понимать мои слова.
- То есть ты считаешь меня предателем что ли?
Я чуть было не ответил «ты сам себя им считаешь», но сказал другое.
- Не надо громких слов. Не мне об этом судить, и я не осуждаю тебя, говорю лишь, что сам не буду в этом участвовать.
- Великодушный какой, - съязвил Сергей.
Затем поковырял вилкой салат, спросил, не поднимая глаз:
- И что собираешься делать?
- Продолжать все то, что мы начали. Пока, во всяком случае. Для меня ничего не меняется.
Сергей вновь помолчал. Затем в тон его голоса вернулась уверенность.
- Ты забываешь, что «Чистая река» и моя тоже – она войдет в контур «Источника». Модель ее поглощения пока не определена, возможно и вовсе будет закрыта. Совсем. Перестанет существовать. Так что, если ты не со мной…
- А что будет с проектами? С людьми?
Все последнее время я так тревожился о том, какое решение Сергей примет и что собирается мне сказать, что даже не попытался представить последствия самого простого из возможных его решений.
- Частью войдут в программу консорциума, частью будут закрыты, - проговорил Сергей, - А что касается людей – они же профильные специалисты, не принципами зарабатывают – будут делать то же, что делали, но на новом месте. Ну, наверное, кого-то потеряем…
- И сколько у меня времени?
- Пара месяцев. Но не забывай, что до «Чистой реки» ты больше года оставался не у дел, а сейчас найти проект не легче, чем тогда, инвестиционный рынок ушел в кэш, активность на минималках, как говорят, - Сергей усмехнулся, и я узнал злорадный блеск в его глазах.
Он вперил в меня этот защищенный взгляд и даже подался в мою сторону, навалившись на стол.
- Давай будем честны, ты всегда был только вторым. Да, ты незаменим в том, что касается стратегий, планов, концепций, но всегда за чьей-либо спиной. На что ты рассчитываешь сейчас?
Его слова меня задели, видимо он рассчитывал на это, но разговор уже принял такой оборот, что это не имело значения. Его попытка то ли подавить меня, то ли спровоцировать, сыграв на самолюбии, в любом случае была уже недружественной. И меня действительно встревожила складывающаяся перспектива.
- Надо подумать, - сказал я, - пока не знаю.
Он умиротворяюще улыбнулся, расслабленно откинулся обратно на спинку стула.
- Брось дурить! Сам же все себе путаешь. Оставайся и переходи со мной, еще раз предлагаю, - теперь в его голосе как будто прозвучала искренняя просьба, или я хотел ее расслышать.
- Ситуация, - продолжал Сергей, - с одной стороны безальтернативная, а с другой - исключительно благодатная. Ну подумай сам! Это же долбанный джек-пот, страйк, бинго, флеш-рояль, и что там еще. Такое бывает раз в жизни.
Этими колебаниями между просьбой и угрозами мне и запомнился наш разговор.
- Быть может ты прав, - согласился я, - но нет.
Еще не зная, что именно буду делать, я тем не менее твердо держался своего отказа, стараясь не утонуть в нюансах происходящего. Извечная формула русского распутья – отрицание без утверждения.
Я знал, что Сергей в целом безразличен к каким-либо абстрактным соображениям. Он учитывал их ценность для определенных людей и, конечно, умел это использовать, но считал чем-то бессмысленно сложным. Он даже признавал уместность апелляции к высоким материям в ряде случаев, хотя бы потому, что его жена Анна горячо и упрямо исповедовала их, но внутри себя самого не чувствовал к ним никакого вкуса. Бывал снисходительно любопытен к утверждениям общего порядка, к разглагольствованиям об убеждениях, он, вероятно, находил их даже красивыми, но не более.
Эта вот двусмысленность красоты – органичность, внутренняя непротиворечивость, гармония внутреннего содержания и внешней формы, или бесплодное и уже потому вычурное мудрствование, украшательство, любование. Думаю, именно на фоне Анны, которую Сергей считал человеком хоть и умным, но не практическим, зависимым от него, он полагал всю эту рефлексию делом все-таки женским, - настолько же милым, насколько и безответственным. Думаю, ему нравилось представлять, что именно его заботой, его усилиями, его трудом Анне и обеспечена возможность заниматься таким делом, которое не приводит ни к какому результату, словно то был домовой театр с бумажными декорациями. Да и не только Анне, но вот, например, и мне.
Я знал это за ним, но за тридцать лет давно уж примирился, отдавая Сергею должное за его энергичность и острый смекалистый ум, которые вызывали в нем химическую реакцию живого авантюризма, настолько внешне привлекательного, что порой он казался едва ли не образчиком истинного бескорыстия. Да почему казался, - я уверен, видел не раз, как Сергей увлекался чем-нибудь, идеей или женщиной, до полного самозабвения, пусть и в течение нескольких лишь месяцев.
Не могу судить, что примиряло с моральной неустойчивостью Сергея Анну, почему она вообще вышла за него замуж, ведь уже тогда наблюдала его подвижный характер и наверняка догадывалась о беспорядочной жизни. Предполагаю лишь, что на нее подействовал все тот же шарм устремленной вперед самоуверенности.
Уверенность в себе, гордость и любование собой вынудила Сергея и теперь заговорить о своих успехах в «Источнике», о планах на будущее, самых ближайших и на перспективу, далекую, очень далекую перспективу. Он с удовольствием рассказывал, как с помощью разнообразных ухищрений эту перспективу планомерно приготавливал.
Заметив мою растерянность, которую я прятал за упрямством отказа, и то ли пытаясь все-таки уговорить меня, или уж просто так, Сергей развернул прежде любимую нашу игру – представлять нечто блестящее и великое за непроглядным горизонтом будущего, соревноваться в масштабности чудесных представлений о нем. Бывало мы в мальчишеском азарте воспаляли фантазию до крайних степеней и словно бы наполняясь воздухом, становились легки и радостны. Мозговыми штурмами мы не проблемы решали, как это принято, а открывали будущее, подобно тому, как персонажи компьютерной игры открывают потаенные земли.
Он живо поедал баранину в сливочном соусе, запивая ее красным вином, и рассказывал, что удалось ему затеять, а иное и успешно завершить за последний год в «Источнике», замешивая в одно искрящееся, но довольно сумбурное повествование людей, цифры и обстоятельства. Не обошлось и без поучений практического человека.
- Ты мне сам рассказывал про Красную Шапочку, помнишь? А я помню. Вот идет она по лесу и боится – вдруг за кустами притаился волк. Где он? Здесь, или там? Или может его вовсе нет? Как быть, что делать?
- Ты к чему это? – спросил я.
- Ты говорил, что нужно провоцировать конфликт - возьми палку и брось ее в куст, проверь, кто в нем прячется, вымани его. Вот этим я и занимаюсь сейчас – действую сразу во многих направлениях, шагаю в разные стороны, смотрю на реакцию. Консорциум настолько большой, что сам по себе – целый рынок.
Сергей был воодушевлен, но во мне пробуждался не азарт, а скука – никогда не любил игры корпоративных карьеристов. Но я был рад, что он сосредоточился на своей собственной персоне и как будто перестал ковырять меня.
- Ты всегда умел удерживаться на плаву, - сказал я.
- Дело не в том. Вряд ли ты сам понимаешь свою притчу, - он отложил вилку и вытер салфеткой лоснящиеся губы, - Конфликт не только позволяет прояснить интересы, возможности, контур столкнувшихся сторон, но и парадоксальным образом открывает новые, несуществующие без этого конфликта возможности - эдакая отрицательная синергия, если хочешь. Она сама по себе может быть базой для разрешения противоборства – не компромисс, который не устраивает ни одну из сторон, а партнерство вчерашних противников на вновь открывшемся рынке, не усечение интересов, а напротив неожиданное их расширение. Вот в чем дело! Вот почему я аккуратно, да, но все-таки задираю значимых людей консорциума, а, прикрываясь ими, - и многих из тех за его пределами, до которых не мог дотянуться раньше. Для победы нужно столкновение, а столкновение неизбежно, тут ты прав, только если ты сам, - он покачал указательным пальцем, - если ты сам и обладаешь интересами, и действуешь.
- Столкновение полезно в одном лишь случае – если ты способен сохранить контроль над энергией конфликта. Иначе – взаимное разрушение, а не только уж усечение, - уточнил я.
- Риск есть, да, - признал Сергей.
- Но победа, если я правильно тебя понимаю, невозможна вовсе, - заявил я и испытал удовольствие от этой внезапно навернувшейся на язык формулы.
- Опять загадками говоришь.
- Нет тут никаких загадок, - я почувствовал, что мой плотик становился все надежнее, я все крепче устраивался на нем среди ядовитых нюансов происходящего, -  Невозможно победить в прямом смысле этого слова. Победить так, чтобы раз и навсегда. Ни в битве, ни в войне, ни в споре. Добро и зло, если хочешь, непобедимы и не уничтожаемы. Мне все больше кажется, что это попросту два раздельных мира, которые случайным образом совмещены в едином пространстве, – я уже видел способ закольцевать сюжет со своей, теперь укрепленной позиции, - Все что ты рассказываешь – противоборство, столкновения - все тот же бег по кругу, архаика, которую мы пытались, если помнишь, опрокинуть. Единственный способ расширения – стать лучше, а не победить. Это способ «Чистой реки». А ты просто тиражируешь практику «Источника». Точнее нет, не тиражируешь, но воспроизводишь, извини, самым иезуитским образом – старые смыслы в новых картинках.
Я напомнил Сергею наш бывший программный тезис, что река должна быть чистой сама по себе, потому что она включена во многоуровневую систему, нам до конца неведомую, и связана мириадами нитей со всеми без исключения элементами этой системы. Если же мы беспокоимся о состоянии реки только лишь потому, что она является источником ресурсов нашего жизнеобеспечения, то рано или поздно мы придем к мысли, что достаточно очищать лишь воду, которую мы непосредственно потребляем.
Признаюсь, я тоже не удержался от того, чтобы поддеть Сергея. Мог избежать этого, но нарочно выстроил фразу так, что разом обесценил его павлиний пафос.
Тогда он впервые назвал меня пустобрехом и сказал, что бизнес – есть бизнес и не стоит ничего усложнять. Я ответил, что это простейшая демагогия, потому что в разных видах деятельности рентабельность считается по-разному.
- Я не буду разрушать то, что сам же и придумал, во что верю, если хочешь, - сказал я, и Сергей посмотрел на меня, как на блаженного, путавшегося под ногами.
Тогда он впервые назвал меня чистоплюем.
Наверное, мы оба хотели удержать разговор в приличествующих хотя бы общему прошлому рамках. Но каждый рассчитывал, что от последнего слова удержится другой.
Я ушел, не кончив обед. Бросил на стол деньги за свою форель, не сверяясь с ценами по меню, на глазок и поднялся.
- Куда ты? Сиди, мы не договорили, - Сергей хотел было ухватить меня за руку, но я отстранился.
- Извини, если что не так, - проговорил я дрогнувшим голосом и со смешанным чувством горечи и злости, разочарования и обиды ушел.
Мне было обидно терять плоды многолетних усилий, я был зол на Сергея за то, что он так легко отказывается от независимости, автономности, свободы проекта, который мы вместе создавали. Мне представлялась особой ценностью дерзкая суверенность нашей «Чистой реки», и теперь я ругал и даже презирал старинного друга за то, что он запросто ею торгует, разменивает истинное сокровище на стабильность и масштаб. Но я чувствовал также и удовлетворение достоинства. Я лелеял себя за то, что не пошел ни на какие сделки, хоть и не представлял, чем теперь займусь. Черт его знает, возможно близорукое удовлетворение моментом – последнее прибежище идиотов. Ведь я ловил себя в то же время на мысли, что не готов самостоятельно развивать идеи «Чистой реки», сколько бы не гордился ими. Теперь, когда кто-то из нас с Сергеем покидал проект, эти идеи оказались словно бы скомпрометированы, замараны, осквернены. Было проще бросить и забыть, чем вернуть их к жизни. Даже продолжать спорить о том, кто же из нас действительно предал общее дело уже не имело никакого смысла.
А еще через неделю, в течение которой я не находил себе места, лишь написал заявление об увольнении, не представляя пока, как выходить из состава учредителей «Чистой реки», - стоит ли поторопиться до поглощения ее «Истоком», или же добиваться компенсации по типу продажи своей доли в капитале - появилась Анна, вся в зареве того пожара, который оставила за спиной. Когда она прикуривала сигарету, сидя на подоконнике в моей кухне, мне казалось, что сухожилия ее рук, пальцев все еще подрагивали искрами того пламени.

Я помню, когда они познакомились – Сергей сам со всей откровенностью живописал мне эту мизансцену; в то время мы после некоторого перерыва вновь сошлись в общем деле – придумывали то, что позднее стало «Чистой рекой». Помню его воодушевление, оно было обычно для него в любовных историях. Но в этот раз он огорошил меня решением во что бы то ни стало жениться на этой женщине. Примерно через месяц знакомства решил, - к тому времени я еще ни разу Анну не видел. Но когда мы с ней наконец встретились, - было лето и мы втроем пили шампанское на открытой веранде кафе, - его решение связать с ней жизнь больше не удивляло меня и не казалось пустой блажью, возбужденной страстью желтоглазых ночей. Когда я увидел Анну, когда расслышал ее, я почувствовал горькую досаду и всей душой согласился со своим другом – «ну да, как же иначе, конечно жениться».
Я подошел в назначенное место, когда они уже разместились в ротанговых креслах вокруг маленького столика и ели мороженное. Издали я узнал Сергея – он сидел, развалившись и вытянув ноги, вполоборота ко мне, меня еще не замечая. А его спутница уже приглядывалась к подходящему незнакомцу – прикрыв глаза ладонью, приставленной ко лбу козырьком, щурится влажной улыбкой. Что-то сказала Сергею – он повернулся, опираясь на подлокотники, и помахал мне рукой. Я подошел к ним и меня тут же охватила горячая, почти детская радость, какую испытываешь при виде бесхитростно открытого вихрастого подсолнуха - выгоревшие на солнце непослушные пшеничные локоны Анны, которые обычно отливают рыжей бронзой, тогда лопушились вокруг ее свежего лица горячим золотом. Сергей представил нас друг другу, подвинул мне кресло и заказал шампанское.
У нее и глаза желтые, - как у кошки, с темными вкраплениями, словно то был янтарь. А нрав в полную противоположность - от характерной природы собаки. Анна вырезала ложечкой шарик из блестящей на солнце, усыпанной шоколадной крошкой белоснежной горки мороженого и купала его в чашке кофе перед тем, как съесть - заливала сладкой смесью блюдце, роняла липкие капли на стол и вытягивала шею, обхватывая полными губами растаявший десерт. Смеясь, вытирала подбородок и облизывала пальцы.
Девичья нежность, которую ожидаешь при взгляде на нее, так она миловидна, через минуту общения оборачивается живой толкотней и речи, и движений, и даже, казалось, мыслей ее. Я сразу признал в ней ту веселую жизнеутверждающую импульсивность, которая заставляет думать, что сердце человека все-таки похоже на солнце. Ее искренняя увлеченность тем, чем она была занята, пусть даже и на краткое время, но при том мягкая деликатность ее манер смешивались в особый тип простодушной и озорной женственности.  Уже через четверть часа я был совершенно очарован ее прямодушием и добротой. Мне было очень тепло рядом с ней и щемяще сладко. Сердце захолонуло чистой радостью от того, что вот она такая воистину существует. Не уверен, что в наше время принято так выражаться, но так я во всяком случае почувствовал нашу первую встречу.
По образованию Анна врач-нарколог и в нарушение всех женских правил о том, что если хочешь нравиться мужчине, позволь ему говорить о себе, в тот день она рассказывала нам о характерных психотипах алкоголиков.
Нет, ни о чем таком я тогда не думал. Было радостно и светло, было лето, было начало большого серьезного дела. Мне было радостно встретить Анну, радостно за Сергея, и я желал им всего лучшего, без тени зависти или ревности – легко и беспримесно.
Мы довольно часто встречались втроем – я заходил к ним домой обсудить с Сергеем рабочие вопросы и оставался ужинать, или мы пересекались где-нибудь в городе – и постепенно у нас с Анной возникли собственные приятельские и все более дружеские отношения.
Это было забавно -  замечать в ней удивительные созвучия самому себе, или угадать то самое слово, которое она в запале разговора вдруг не могла вспомнить. Сергей бывало тряс головой, в ожидании, что вот сейчас она объяснит, наконец, что хочет сказать, а он никак не мог понять – и тут я договаривал за нее. Все вставало на свои места, и Анна бросала на меня совершенно откровенный, даже влажный слезой откровения взгляд, который казалось проницал меня насквозь. Сергей говорил что-нибудь дружелюбно снисходительное – «Ну навалились с разных сторон! Вас двое, а я один» - отшучивался и выходил из спора.
Со временем он, конечно, угадал мои чувства к Анне, но по привычке самодовольства был так уверен в собственном превосходстве, что никакого соперничества не допускал. И, разумеется, доверял мне.
Я довольно скоро заметил, что думаю об Анне, что о ней я думаю отдельно от Сергея. Думаю довольно часто и непозволительно. Мои представления о ней, мое любование превращались в грезы, в которых постепенно и все более остро прорастала тоска. Я смутился и подумал, что мое искреннее желание служить ей превращает меня в эдакого несчастненького приблудившегося постояльца их уютного дома. Я почувствовал себя лишним и старался реже появляться у них, совсем не бывать. Но само по себе ощущение лишнего, которое, кажется, испытал не я один, а в разной степени, но коснувшееся нас всех троих, означало, что было уже поздно что-либо предпринимать.
Я признался самому себе, что неизбывно люблю Анну. Сергей дал понять, что все понимает и сочувствует мне и «надо бы тебе все-таки подружку завести». А Анна вдруг обнаружила нити, которые прежде незаметно, но сейчас будучи натянутыми, тревожным биением связывали меня с ней. Я заметил, что она не намерена меня отпускать, не намерена со всем упрямством, которое проявляла даже и в мелочах, но важных для нее.
Я заметил и более того – ее собственное смущение и испуг, когда наши руки случайно соприкоснулись, словно бы ее пронизало какое-то внезапное чувство.
Тогда мы отмечали день ее рождения, - в ресторане собралось много гостей, не все были знакомы друг с другом, разбивались на группы, но перемешались уже ко второй перемене блюд, когда со столов начали убирать первые пустые бутылки. Я вручил ей букет рыжих и красных гербер, и шуршащий куль подарка, в котором был набор германских спиц и несколько мотков итальянской пряжи, - тогда Анна увлеклась вязанием, говорила, что это занятие ее заземляет. Она вскинула на меня взгляд, в котором читался ласково-взволнованный вопрос «Как ты?», и весело улыбнулась цветам; я дружески поцеловал ее в щеку. Но это все не то, потому что было ожидаемо. Анна вспыхнула нашим прикосновением позднее.
Мы сидели за одним столом и после официальных поздравлений, когда все разгорячились и принялись переходить с места на место, когда воздух в зале стал душен от запахов еды и парфюма, и вот уже зазвенела музыка и начались танцы, Анна разговаривала с неизвестной мне подругой, которая присела на опустевшее подле нее место Сергея. Они смеялись, обсыпали друг друга комплиментами и взаимно желали всего лучшего. Эдакий small talk, как сейчас говорят, в ходе которого именинница несколько раз машинально и не глядя трогала скатерть на самом краю стола. А там тарелки и приборы, и стеклянные бокалы. Я потянулся отодвинуть их и тогда Анна случайно ухватила мои пальцы. Вздрогнула, оглянулась, поняла в чем дело, но не выпустила моей руки. Та беззаботная радость, которую она накопила в щебетании с подругой, выплеснулась в ее огненных глазах на меня, словно оголив ее. Спустя лишь несколько мгновений, будто бы выдыхая, разжала ладонь и, потупив взгляд, вернулась к своей собеседнице.
А на мой день рождения Анна подарила мне индийскую шкатулку, инкрустированную перламутром. «Знаю, что ты любишь такие вещи, я и сама их люблю, - сказала она, - Не уверена, что кто-то пишет тебе бумажные письма, но любовные послания стоит и распечатывать, чтобы помнить, как оно все было прежде». Это был как будто их общий подарок, но Сергей не скрывал, что вдохновителем выступала именно его жена. «Она выбирала», - пожал он плечами, как бы говоря, не знаю, на что это может сгодиться, но вещица премилая.
Шкатулка действительно была замечательная и очень редкая – кустарная штучная работа из сандалового дерева. Такую просто так не пойдешь и не купишь, ее нужно заказывать загодя и оплачивать в валюте. Анна именно, что выбирала этот подарок для меня. И я долго потом размышлял над ее сопроводительными словами, над порядком этих слов – они не были случайны и явно обещали что-то, содержали для меня некие знаки и коды.
«Распечатывать» - это вскрывать, или пользоваться принтером? И что значит «как оно все было прежде»? Когда прежде и что именно было?
Сергей вернулся к своим любовным похождениям уже через год после женитьбы. С обычными своими яркими скороспелыми переживаниями, крикливыми эмоциями и всякий раз жалостливыми мытарствами под очередной уж занавес. Извинительно, и нисколько меня не стесняясь, говорил, что, мол, поделаешь с мужской природой, «а жена уже привычна и постоянно рядом, и все чаще чем-то недовольна, и пока не хочет детей». Не знаю, при чем тут последнее замечание, но, кажется, он мог сгрести в одну кучу оправданий все, что только в голову взбредет. Мне было очень больно и обидно за Анну. «Ведешь себя, как свинья, конечно», - сказал я, но Сергей отнес мои слова на обычное наше пренебрежение щепетильностью меж собой. Даже хохотнул, нарочито выставив и оглаживая свой живот.
Но даром ему это не прошло - Анна вскоре узнала об его измене и, конечно, не могла промолчать. Не знаю, что именно между ними произошло, но Сергей был вынужден переехать в специально снятую квартиру в ожидании, пока все утрясется.
В это время я не встречался и не связывался с ней. Она ни о чем меня не расспрашивала. Не буду скрывать, я ждал, я надеялся. Я не мог ей рассказать, что в действительности он не любит ее и даже не ценит, сентиментально любуется, наверное, но не более. Как не ценит и не любит никаких других женщин, которые были и, разумеется, еще будут, кроме тех, кто видел его слабым, кто сделал ему больно. Я надеялся, что Анна сама это понимает. Я хотел, чтобы это понимание привело ее ко мне.
Но она выбрала примирение. Или ничего иного попросту не нашла.
Сергей вернулся домой через месяц и все пошло по-старому. При первой после этой истории встрече с Анной я пытался разглядеть в ней какую-либо перемену, но она казалась совершенно прежней. Я невольно порадовался ее жизнестойкости. Что ж, она действительно зависела от него, мужская природа действительно примитивна, а взять и изменить свою жизнь, когда так много усилий вложено в нее, прежнюю - значит признать ее ошибочной. Хотя нет, почему ошибочной, это слишком идеалистично звучит. Просто обнулить эту прежнюю жизнь, сделать ее несущественной, несуществующей, не существовавшей. А сколько в ней прожито лет, какова эта часть того времени, которое тебе отпущено? И что же не мелочь по сравнению с этим временем, которого сколько ни дай, все окажется мало?
Нет, я не разочаровался в Анне, и обида, которую я принял за нее, ушла, как только снова увидел своих друзей вместе. Просто мой идол немножко опростился, стал понятнее и оттого роднее. Я все так же носил его у сердца, хоть и без того уж трепета, и все так же извлекал его в тихую минуту и с ним наедине разговаривал.
Вот только сейчас, когда нам во след летели проклятья, я захотел понять, что именно тогда произошло.
Через несколько дней после нашей с Сергеем встречи Анна позвонила мне и сказала, что необходимо увидеться; ее голос был встревожен и напряжен. «Лучше сегодня, сейчас», - добавила она. Я оглядел беспорядок холостяцкого жилища, вспомнил, какие продукты есть в холодильнике и сказал, что буду ждать ее к шести часам.
Она пришла, когда я жарил отбивные и резал овощи для салата. Обтерев руки полотенцем, я принял ее пальто, предложил свои старые вьетнамки вместо тапочек.
- Насквозь пролетишь, наверное, но ничего другого нет. Не торопись шагать, осторожнее шаркай, - усмехнулся я, глядя, как она прячет свои маленькие ступни в огромных шлепанцах.
- Да уж, но ничего, - ответила она.
Я вернулся на кухню, она направилась осматривать мою квартиру, в которой была впервые. 
- А у тебя уютно, хоть и немного пошарпано, - крикнула Анна из комнаты, как обычно с улыбкой, -  Дух хороший и – странно – почти совсем не пахнет табаком.
Вскоре пришла ко мне в кухню, мне показалось, поеживаясь. На ней джинсы и свитер, из горловины которого торчит голая тонкая шея.
- Прохладно, да, - сказал я, не отрывая глаз от ножа, которым нарезал помидор, - Дать тебе плед?
- Не нужно. Просто я с улицы, там ветренно.
Она взобралась на широкий подоконник старого, еще сталинской постройки дома. Здесь у меня лежат две диванные подушки в гобеленовых чехлах, - с ними Анна и устроилась.
- Так ты куришь здесь?
- Конечно.
Я подал ей пепельницу. Видимо, подал резко, занятый приготовлением ужина, потому что она шутливо заметила:
- Ух, какой серьезный! Брось, не суетись, мы же не торопимся.
- Скоро все будет готово.
Как человек, не имеющий привычки готовить еду и сервировать стол, я старался как можно скорее с этим разделаться, как бы оно ни получилось. Я был рад, что Анна пришла, потому что пришла именно она и потому что последние дни я проболтался в одиночестве и смятении. Я был рад, что сейчас вечер и что «мы не торопимся».
Она курила, я проверял отбивные и размешивал салат, нарезал подсохший уже сыр и колбасу, вывалил оливки из банки в вазочку. Мы молчали, привыкая к тому, что впервые остались наедине друг с другом.
Наконец я все устроил, или, точнее, закончил. Принес из комнаты бутылку Jameson – я храню алкоголь в одежном шкафу, в отделении с вешалками – достал пару стопок.
- Вина нет, извини. Можно водой разбавлять.
- И не нужно. Это самое то сейчас.
Анна спрыгнула с подоконника и уселась за стол, привалившись к стене. Теперь, согревшись, она выглядела усталой.
- Я ушла от Сергея, - сказала она.
Я ждал чего-то подобного, раз уж она пришла. Но моя рука все равно дрогнула, пока я разливал виски, и пытался понять, что это может значить в будущем и что это значит уже сейчас.
- И больше не вернусь, - Анна залпом выпила.
Я молчал, видя, что она не закончила, а лишь подбирает слова; она действительно очень устала.
- Он рассказал мне все, - продолжала Анна, - про «Источник», и про ваш разговор.
Помолчала. И через пару вдохов:
- Я очень тебя понимаю. Я хотела бы, чтобы мой муж сделал то, что сделал ты. Мужчина, которого я называю своим мужем, должен был так поступить. Но Сергей…
Опять пауза. Она горько усмехнулась.
- Думаю, ты представляешь с какой насмешкой он все это рассказывал. Ему ведь никто не нужен, уж прости… Есть такие цельные натуры, словно герметичные, про них принято говорить «никто другой не нужен». А этот формально именно такой, только пустой, как барабан – если перестанет шуметь, катиться, крутиться, все сразу заметят эту пустоту и голь.
Она попробовала мясо.
- Вот и бежит, все равно куда… Хм, а это вкусно! И я действительно проголодалась.
- Ну и хорошо, - отозвался я и тоже принялся за еду.
Я не хотел обсуждать с Анной Сергея, ожидая в ее теперешнем состоянии категоричных и уж потому только несправедливых оценок. Но ей было нужно выговориться, за этим она пришла и никуда в другое место за этим прийти не могла. Я налил еще и поднял свою стопку в знак приглашения.
- Как бы там ни было, за все хорошее! – сказал я.
- За него, - отозвалась Анна.
Глядя, как она пьет, я решил наливать в полстопки.
- Есть у меня такие подопечные, - продолжала она, - которые выглядят очень дружелюбными, чуть не ласковыми, они общительны, умеют нравиться, встречаются очень эрудированные и далеко не дураки. Но какая-то в них уязвимость, неполадка, ущербность какая-то, каверза, которая делает их ум настолько изворотливым… Ну в случае моих пациентов все понятно – алкоголизм в запойной стадии. В известном смысле их можно даже пожалеть, болезнь съедает их изнутри, высасывает все человеческое. Но вот встречаются и вполне здоровые экземпляры. Изворотливость ума и крайняя лживость натуры - совершенно бессовестные создания.
Я чувствовал, что Анна возгоняется к крайним степеням омерзения. И, ужасаясь ее словам, выжидал, что они должны кончиться, как выжидают наступления кризиса болезни, чтобы потом начать изгонять ее из тела. Она должна была выговорить, освободиться.
Мне показалось, что она хотела заплакать. Но у нее лишь покраснели глаза.
- Я не могу терпеть ложь. Точнее лживость. Эту беспамятную бесхребетную бессознательную уже вертлявость.
И вдруг она вскрикнула, передразнивая: «Я виноват? Вы хотите извинений?» и заговорила быстро-быстро.
- Да с превеликим удовольствием! Сколько угодно! Признания, что был не прав? Да пожалуйста! Никто же не идеален. И все как с гуся вода – побежал родимый дальше, такой же чистенький, как прежде, без морщинки, без пылинки, с ясным взором и самой доброй улыбкой. Да тьфу!... Он изначально собирался переходить в «Источник», ты должен это знать. Тебе неприятно это слышать, но это правда – он просто воспользовался тобой.  «Чистая река» была ему нужна, как демо версия, Курбаев давно уже вел переговоры и сотрудничество с консорциумом началось еще два года назад. Я ничего об этом не знала, он только сейчас мне все рассказал, после вашей ссоры. Я так и не поняла злится он, или ехидничает. Но ты его задел, да… И для меня все окончательно сошлось – и это, и все его женщины – в единый пустозвонный ряд. Я увидела его совершенно иначе. И уже не смогу развидеть.
- Так где ты сейчас живешь? – осторожно вставил я.
Она посмотрела на меня и рассмеялась.
- С тобой.
- Я не об этом.
- Съездила к родителям, сказала, что Сергей в командировке и мне захотелось провести с ними вечер. Придумаю что-нибудь, не надо об этом.
Вот так же она оборвет меня завтра утром, словно опять чужая, когда я провожу ее до такси и она уедет, не сказав куда и не подтвердив нашу следующую встречу.
Но пока она еще здесь, рядом со мной. И я уже знал, что она останется на ночь. Это знание делало нас удивительно свободными сейчас.
- Я все больше ненавижу этот город.
Анна вновь забралась на подоконник с сигаретой, курит в форточку, а я понимаю, что она не о городе говорит. В попытке ярче и яснее очертить все значимые для нее сейчас границы Анна простительно впадала в чрезмерные обобщения, отчаянно защищая «я» от «они». Ее «мы», которое единственно и способно согреть, распадалось, как истлевшая ткань.
- Он насквозь лживый! И хочется плакать от жалости к себе – думаешь, что участвуешь в игре и вдруг замечаешь, что кажется только ты и соблюдаешь здесь правила.
Я смотрю, как она тянет шею, тянет губы, когда выдыхает дым. Не вполне понимаю, о чем она, почему именно об этом, сейчас и именно так, но просто слушаю – лишь бы она понимала.
- Он весь напоказ. Как деревенский дурачок. Или шлюха, - она беспрерывно постукивает пальцем по сигарете, словно пытается стряхнуть пепел, - Только в этом показе и существует. В остальном, жизнь его биологическая, не отличимая от слякотной флоры.
- Вот скажи мне, как так получается, - почему люди не помнят себя. Ну знаешь, помнить себя! – Анна всплеснула руками, в воздухе повисла и закудрявилась петля голубого дыма - Быть в трезвой памяти - что сказал, кому обещал, кого заставил поверить и во что. Почему уже завтра все может быть не просто иначе, но и прямо наоборот? Как ни в чем ни бывало! Почему ничего не продолжается? Все постоянно заново. Лишь реакции на внешние раздражители, - она воткнула окурок в пепельницу, обхватила колени руками, смотрит в окно, вниз, на пятна света в темнеющем снаружи палисаднике, - Нет, я не говорю о противоречивости взглядов, или что взгляды не могут меняться, даже о незыблемости принципов не говорю. Но помнить себя! - почему ты поступил иначе, чем ещё вчера говорил. Почему сделал ровно то, что еще вчера поносил последними словами! Это же не хаос, это отсутствие.
Я потер лоб рукой, не находя, что ответить. Вот задай она мне сейчас прямой вопрос «Почему так?», «Зачем?» и «Как же быть в этой клубящейся суетой пустоте?» и я, взрослый мужчина не смогу ответить. Не найду даже слов поддержки. Надеюсь, что хватит хотя бы душевных сил молча обнять ее.
- Когда довольно близко общаешься с кем-то, - хорошо бы, чтобы эти кто-то были из разных тусовок, - замечаешь всю эту потную похотливую возню за кулисами, -  сплетни, взаимное презрение, примитивная корысть, едва ни брезгливость, а напоказ - благодушие, деланая искренность, живое чувство общественных интересов. Да тьфу! Порой удивляюсь, кто, какие такие мужики водят суда сквозь льды Арктики и изобретают очередную нанохрень. Неужели они и правда существуют?
Спрыгнула на пол.
- Ты вообще понимаешь, о чем я говорю?
Вернулась на место, взяла меня за руку, посмотрела в глаза, и я заметил, как ее брови дрогнули нежностью.
- Да.
- Правда?
Я усмехнулся:
- Правда.
- Тогда ты должен гореть желанием прекратить это все, - она улыбнулась, - Ты должен гореть желанием, слышишь? Мы чувствуем пустоту, мы опустошены, потому что уже не знаем, что именно чувствуем. Да, я начиталась в соцсетях цитат мудрецов и теперь тоже философ. Как и ты.
Анна засмеялась, отпустила мою руку и взяла свою пустую стопку. Я налил нам еще.
- А я знаю, что чувствую, - я пытался поддержать ее смешливый тон, - и потому немного остерегаюсь своих желаний.
- Вот и напрасно. Как же тогда объекту твоих желаний ответить взаимностью.
Мы выпили. Анна вернулась к остывающим отбивным и продолжала говорить все с тем же жаром, не слишком заботясь о логической связи своих мыслей и следуя лишь цепочке ассоциаций. Мне было очень приятно слушать ее голос. 
- Был такой фильм у Годара, краткометражка, там люди теряли память. Эдакая пандемия в результате то ли техногенной катастрофы, то ли природного катаклизма - вдруг все перестали друг друга узнавать, даже любовники.
- Был, - подтвердил я, запрокидывая голову назад, упираясь верхней частью затылка в стену.
- Но как они выживут, если не узнают друг друга?... Мой дед под самый уже свой конец тоже перестал узнавать нас. Он словно перестал быть не только нашим дедом, но и вообще человеком. Я вот думаю, может быть человеком - это значит именно помнить... Дети, которым еще нечего вспоминать, - это ведь лишь предчувствие человека, нет?
- Да, заготовка, баклуша, - проговорил я и заметил, упираясь затылком в стену, что, когда говоришь, двигается только нижняя челюсть, - в этом было что-то от куклы.
- Не смейся, я серьезно, это ведь так - они лишь обретают, принимают форму, готовятся... А как же тогда нарушить то, что ты помнишь - не забыть, а сознательно превозмочь? Это значит эту форму утратить, пусть и не сознательно, словно бы само собой. Но тогда получается, что не так уж и важно для тебя форму иметь. Значит можно без нее обойтись, или принять любую - Анна вдруг заговорила почти шепотом и округлила глаза, - Не знаю, как сказать...
- Я понимаю.
- Это же вовсе..., - она вновь вскинулась, - Это как замороженные ягоды, - когда оттают, становятся кашей, годятся лишь в компот, ничего определенного. Ничего конечно измеряемого, что можно взять в руки и иметь дело...
- Да, - выдохнул я.
- Или вот ещё - у Горбачева были часы «Ракета» с нулем вместо числа двенадцать. Иностранцы спрашивали, почему так, а он отвечал, что Россия начинает новую историю, новый отсчёт времени.
- Я слышал эту рекламную байку.
- Пусть так, пусть рекламная. Между прочим, реклама, пусть и в пошлой форме, но строиться же на архетипах, разве нет? Это вот «начать заново» - разве не характерно для нас? Да вся история России - это нескончаемая череда новых отсчётов!
Я засмеялся.
- Не смейся, это же правда. Поэтому, например, я не люблю Новый год. Всякий новый оставляет брошенными старые игрушки - людей, дела, ту самую память... Мы листаем страницы и неизвестно, что нам более привлекательно - открыть новую или закрыть старую. Мы не умеем жить на месте...
- Тогда всё остановится, - возразил я уже потому только, что, напротив, люблю Новый год восторженно, как ребенок. И в Деда Мороза мне проще верить, чем в Бога – верить в него не так страшно.
- Не знаю. Мы не проверяли, можно ли жить внутрь... Я не хочу отмечать Новый год, серьезно, - Анна посмотрела мне в глаза и вдруг поднялась, подошла и мягко, прижимаясь всем телом, села ко мне на колени, - Давай не будем отмечать Новый год, а? Так хочется хоть что-нибудь продолжить!...
«Ты можешь выбросить даже календарь, но продолжить ничего не сможешь. Только всякий раз заново, пусть и одно и то же», - подумал я.
Ее руки легли мне на плечи. Я тихо обнял ее за талию – мягкие под грудной клеткой бока, расступившиеся упругие бедра. Меня обволокло ее тепло, я чувствовал ее запах и вкус ее губ, еще не поцелуя, и пустил руку ей под свитер. Я смотрел в ее дрогнувшие желтые глаза, - в них был маленький, словно далекий я.

Мы остановились за пустой захламленной автобусной остановкой и разместили свои припасы в открытом багажнике. Маковые рулеты Анна предложила и вовсе пока не трогать, благо они были в фабричной упаковке, и открыла свой большой пластиковый контейнер, буквально набитый бутербродами с ветчиной и копченным мясом. Отсыревшие ломти хлеба ломались и крошились, жирное мясо скользило в пальцах; я догадался заранее приготовить влажные салфетки.
Пьяная ругань Сергея задела меня – я подумал, что как бы многое сейчас между нами троими ни происходило, было нечто такое, что все это связывало между собой в единый логичный ряд событий. Не могло не быть. И я силился понять, в чем именно это нечто заключалось. Но не столько понимал, сколько чувствовал, из глубин души слышал, что это нечто – мое бегство. Какую форму действий под ним ни понимай – эдакая метафизическая сущность. Нет, тут бесполезно рассуждать, оспаривать, я не проговаривал это даже про себя, не аргументировал, просто именно о бегстве я сейчас и думал, все именно так вдруг мне и представилось – почему и от чего же я убегаю?
Мы съели все бутерброды. На свежем апрельском ветру было очень вкусно. Второпях, стараясь не выронить, проглатывая крупными кусками, – было очень сытно. Желудок наполнился приятной тяжестью и все тело отозвалось негой. Кофе, распаренный в термосе, был жирен и сладок, немного отдавал металлом и приятно обжигал. Покончили с перекусом, прибрались и поехали дальше; я сел за руль.
Через два километра свернули с шоссе на местную сельскую дорогу. Лес стеснился вокруг и даже сейчас, когда ветви его голы и будто поджаты, порой сходился сетчатым шатром над головой. Летом же, когда в солнечном зное вскипает листва, здесь формируются сводчатые галереи, полные скользящих теней и слепящих брызг солнечного света. Попадаешь в эти тенистые чертоги - голова кружится и сердце щемит. Я помню. А если выйти на воздух, грудь наполняет марево, в котором топятся ароматы горьких трав, высохшей хвои и грибов; близкий дятел долбит кору, или далекая кукушка перекликается с судьбой. Чувство полноты останавливает время. 
Я заметил, что Анна с интересом оглядывается по сторонам.
Может быть в корне моего протеста против сделки с «Источником» всего лишь желание удержать эту женщину? Выделиться, заявить о себе, отойти в сторону так, чтобы мой демарш был заметен, чтобы он раздражал, провоцировал и в первую очередь провоцировал ее, на выбор, именно в тот момент, когда в ней зародилось сомнение и она оказалась смущена. Так резко, на сторону подсекают клюнувшую рыбу. Может быть поэтому я и должен был бежать.
Или меня попросту изгнали? Использовали, а затем исключили, как бесполезный уже элемент. Или оттолкнули, как неспособного участника команды, который не оправдал надежд. А вместе со мной оттолкнули и ее. Возможно наше с ней «вместе» - всего лишь слабовольное проявление взаимной жалости. Исход изгоев.
Чего во всем происходящем было больше - моего горделивого выбора неучастия, или чужого враждебного решения мое участие исключить, или же просто стечения неумолимых обстоятельств? Мне казалось я знал ответ, но сейчас и чем дальше мы уезжали в глухую немоту спящего леса, тем больше сомнений во мне зарождалось. Я чувствовал, что начинаю нуждаться в подтверждениях. Это было нужно для уверенности в себе. В том числе, если не в первую очередь, я нуждался в подтверждении ее любви.
И, разумеется, я настоящий трус, если обо всем этом думаю сейчас.
Все дни после того памятного вечера я вспоминал слова Анны о лживости, ее брезгливость к бесстыжей беспамятности и внутренне согревался тем, что она именно со мной разделила свое искреннее невоздержанное негодование. Это укрепляло мой непреклонный стоицизм, воодушевляло и на большее, поощряя гордыню.  Счастливый уже только ее присутствием, опоенный нашей близостью я словно бы замыкался ею и ни на что другое не обращал внимания.
Но теперь, когда Сергей яростными телефонными звонками ворвался в нашу машину и все в нас переворошил, когда, заподозрив нашу связь, он ее тем самым признал, я вспомнил и другие слова Анны – о том, что история с «Источником» была заранее спланирована – и чувствовал себя едва ни смешным в своей гордыне, настолько оказался, выходит, предсказуемым. И вот я бегу, - не столько не участвую, сколько не оказываю сопротивления. «Победить невозможно» - теперь звучало как самооправдание.
Мне показалось, что-то такое чувствовала и Анна.
- Вот мы и остались одни, - вдруг проговорила она.
Интересно, перезванивал ли ей Сергей еще раз, быть может несколько раз, снова и снова. Я видел, что она не брала трубку, но догадывался, что болезненно сжималась, если чувствовала дрожание вибро-вызова и не подала мне вида. 
- Что ты имеешь в виду? – спросил я.
- Совершенно пустая дорога. Словно мертвая. Здесь, наверное, одни только деревенские лихачи попадаются.
- Ага. «Лада-баклажан», - усмехнулся я, - Как-то раз я чуть не влетел в хайло комбайна, который шел навстречу. Хорошо, что хоть не в перелеске встретились – в поле есть куда посторониться. Но, знаешь, его этот режущий аппарат, он же много шире кабины и основной конструкции, а вечерело, сумерки сходили и никаких ограничительных огней на нем – в общем, едва не въехал в его молотильные ножи.
- Ты был один?
- Нет, - нехотя ответил я.
Анна не стала расспрашивать.
А потом действительно пошел снег. Белесое небо, хоть и очистилось к полудню от туманной пелены, просветлело до водянисто-голубых прогалин, из которых щедро сочился золотистый свет, в этом северном краю вновь отяжелело и наполнилось хмурью; с северо-востока даже мерещилась туча. В воздухе замелькали редкие крупные хлопья, они липли к ветровому стеклу, словно собирались в узорчатый пазл. Затем смешались с дождем, стали мельче и пошли плотнее, под сабельным углом к дороге, так что нам стал слышен шорох и частый настойчивый стук по крыше машины. Заметно стемнело, на быстро заносимой снежной крупой дороге проявился свет фар; я включил дворники и сбросил скорость.
- Ох, какой плотный! – не сдержалась Анна.
- Тебе страшно?
- Жутковато, да.
Мы словно въезжали в эпицентр – снег повалил непроницаемой стеной, тревожил быстрым кружением в свете фар, который растворялся буквально в нескольких метрах от машины; дорога побелела. Я насколько мог притиснулся вправо и остановился на относительно ровном, без поворота участке, включил дальний свет. Беспрерывно мечущиеся дворники скрипели кристалликами льда, но не успевали очистить лобовое стекло, боковые же залепило буквально за несколько мгновений.
- Мы сейчас, наверное, как эскимосы в сугробе, - сказала Анна.
-  Скоро придет медведь и будет пыхтеть над самым ухом, - отозвался я.
- Не пугай меня.
Я взял ее за руку и улыбнулся.
- Это ненадолго. Эдакая зимняя гроза с белой молнией.
- Хорошо бы. Ведь и правда жутко. Я еще совсем не знаю этих мест. Тут люди-то вообще живут?
- Конечно. Но мало. Скоро будет деревня, вполне крепкая. За ней – даже целый поселок лесорубов, тут строевой лес некогда выращивали. Потом мост, - надеюсь, еще стоит, да, шучу я, шучу – а там мы почти приехали. Лишь бы снег не зарядил – дороги тут все-таки не городские. Устала? Потерпи.
- Нет, ничего, - Анна откинула голову, потом повернула ко мне шутливое лицо, - Но помни, что мне ни о чем не придется беспокоиться в течение трех дней.
- Подтверждаю – совершенно ни о чем.
- Вот и хорошо. Целых три дня! Быть может статься, что это больше, чем вся жизнь. Представь только такую плотность времени, когда каждая минута… Интересно, есть ли у времени глубина?
- Ну а почему бы и нет, - сказал я, все еще держа ее руку в своей, нежно проминая каждую косточку ее худой кисти, - Если несколько мыслей, несколько дел одновременно, чувств – наверное они и формируют глубину времени.
- Пространство все-таки не так интересно, - отозвалась Анна, - Кажется тише стало, нет?
Она сама отняла руку.
- Сейчас посмотрю, - сказал я.
Я открыл дверцу, но как ни старался аккуратно, все равно мне на плечо, рукав и джинсы упали охапки снега. Поморщился, выбрался наружу и обмел перчаткой край крыши. Пурга стихла, кружились лишь редкие снежинки, но оставалось сумеречно – теперь уже не просветлеет, - дело к вечеру. Надо ехать.
- Все кончилось, мы спасены, - шутливо сказал я Анне, склонившись в салон, - сейчас очищу стекла и помчимся.
Она тоже вышла из машины, смотрит вдоль дороги назад и вперед, рассматривает березовую рощу, вновь до самых макушек запорошенную, словно на новогодней открытке.
- Как тихо!
Анна прислушивается к звукам своего голоса, своему дыханию и мерному шороху моей щетки, которой я обметаю с машины снег. Желтый свет фар на белой дороге обещает скорый уют, тень фигуры женщины на его устремленном в неясную перспективу фоне обещает покой. Мы остались совершенно одни.
Еще через полчаса мы наконец добрались. Сумерки наползали так быстро, что буквально заливали нам спины.       
- Догоняй! – крикнул я, подходя нагруженный сумками к широкому крыльцу с двумя висячими под навесом фонарями.
Я слышу, как она хлопает дверцей, и машина отзывается кликом включенной сигнализации. Она спешит следом, поправляя шарф, оглядывая новое для себя место. Наш приземистый старенький «форд» смешливо смотрится среди попсовых дальневосточных внедорожников. Они стоят, выставив к выезду со двора огромные уродливые зады. Я оглядываю номера – ни одного знакомого. Сыро и мерзло под ногами, шагаю по свежевыпавшему весеннему снегу; завтра во дворе будет грязно.
Входим через высокий порог, Анна придерживает для меня тяжелую дверь, - попадаем в сенцы. Здесь уютно пахнет печью и сумеречно той особенной желтой тенью, что дымчато зависает в нетесаных русских срубах. Худой монах в серой мешковатой рясе и громоздких сапогах встречает нас. Приветствует едва уловимым поклоном, широким рукавом показывает дорогу.
Мы проходим в небольшую залу с высушенными головами диких зверей на стенах. По углам – колеса от телег, седла, грубый кованный инструмент с щербатыми деревянными рукоятями. Кругом развешаны на крючьях пучки сухих трав, мято-серебристых рыбин, длинные нити черных грибов. Под потолком подслеповатый громоздкий светильник. В обе стороны из залы тянется коридор, а напротив нас выход в сад. Там – двери еще не отперты после зимы, но я помню - цветочные клумбы, фруктовые деревья в строгом квадратном порядке. По весне их стволы вымазывают мелом.
Дальше, по склону к Ветлуге - деревянная беседка с пологой крышей и массивным столом. Еще ниже – часовня. Она стоит на высоких сваях, на случай большой воды, рубленная, коренастая, - из нее хорошо видно уходящую на противоположном берегу на север, в туманную даль молодую тайгу.
Я бывал здесь раньше и мне тихо, и покойно, как только за нами захлопнулась дверь. Вижу внутренним оком всю округу. Анна же озирается, трогает ногой домотканую дорожку.
Монах провел нас в комнату и, молча, ушел.
Я бросаю сумки, падаю в кресло.
- Ну вот и добрались. Как тебе?
- Ты заговаривал о базе отдыха, но здесь…
Анна стоит посреди комнаты и настороженно осматривается.
- Не нравится?
- Ну, - протянула она, - Чистенько вроде, - улыбнулась, - Экзотично, во всяком случае. Но я тебе доверяю.
- Хорошо.
Это не монастырь, не пансионат и не загородный клуб. Монахи называют его гостевым домом, я - скитом. В обоих крылах большого дома по шесть таких вот комнат-келий, убранных иконами едва не под самый потолок. У Владимирской Богоматери горит лампадка. Если вечером не включать свет, то ее огонек гуляет масляной тенью по золотистым ликам архангелов, святых и страстотерпцев.
Скит сложен из старой жилистой сосны, треснувшей черными щелями по ароматным, оранжевым как подсолнухи волокнам - прижимаешься к ней лицом и закрываешь глаза, замираешь в душном сухом мареве горькой смолы и войлока, и топленого воска. В келье широченная кровать, срубленная из бруса и досок, с полатями, что креплены к потолку цепями. На крючках висит забранный до летних комаров тюлевый балдахин.
Печь встроена в стену подтопком наружу, в коридор. Когда монахи топят, слышно, как в глубине беленого камня гулко трещат дрова. Два кресла – в одном сижу я, на спинку второго Анна кладет пальто - и стол. На столе три серые свечи в плошках, Библия и псалтырь. И никто не скажет ни слова, если ты их даже не откроешь.
- Я догадалась! – вдруг воскликнула Анна, - Это наша исповедальня.
- Если захочешь, - я не знал, насколько она сейчас серьезна, - Не довольна? Мы можем уехать в любое время.
- Но только не сегодня.
- Все-таки не нравится тебе…
- Отчего же. Очень красиво. Но почему мы именно здесь? Ты всех своих женщин сюда привозишь?
- Нет. Но мне нравится здесь бывать. Изредка. Захотел тебе показать…
- Здесь тихо и пахнет как в детстве, - сказала Анна и, обходя комнату, ласково коснулась моего плеча.
- Здесь очень тихо, - сказал я, - Через пару дней ты вовсе не захочешь уезжать. Это все с непривычки.
Я распаковываю вещи, чтобы скорее обжить пространство среди неокрашенного дерева. Вешаю наши пальто на крючки у двери, достал из рюкзака полотенца и бросил их на полати.
- Я буду наверху, - я счел нужным пояснить, что нам вовсе не обязательно спать в одной постели и отшутился, - Там теплее.
Анна ничего не ответила. Я вынес туалетные принадлежности в ванную комнату.
- Душ здесь неудобный и холодный, к сожалению, - крикнул я через дверь, проверяя горячую воду; включился и зашумел котел, - Но есть баня. Специальный привратник держит ее под парами чуть ни круглые сутки.
Вернулся в комнату. Анна зажигала свечи.
- Ничего, переживем, - сказала она.
Села в кресло и закурила.
- Надеюсь, тут не слишком строгие порядки. Я не люблю слишком строгие порядки. Во всяком случае не вижу пожарной сигнализации.
- Делай, что хочешь. Давай только задернем шторы, а то как на столе у хирурга.
Я подошел к окну; меж рам стоит стакан с солью, укутанный марлей. Выглянул наружу – темные пятна деревьев, фиолетово проглядывает снег, лишь далеко в небе гуляют неясные следы прозрачного света – за окном спускалась вязкая ночь. Я резкими движениями туда-сюда задергивал шторы, - кольца с трудом скользили по карнизу. Наконец края клетчатых занавесей, похожих на пледы, сошлись.
- Но монахи…, - напомнила Анна.
- Ничего. Не крестоносцы, - возразил я, чувствуя, что вслед за ночью на мою подругу в незнакомом архаичном месте может спуститься грусть. 
- Они здешние? – тихо интересовалась Анна.
- Да. Монастырь неподалеку. Не знаю, правда, насколько признан епархией – он из новых, живет именно что приходом, местными жителями, собственным трудом живет. Будем гулять – увидишь его. Это у них – как называется? – служение что ли.
- Интересно… Судя по джипам, большие пацаны любят это место, - Анна курила без видимого удовольствия, или ее все-таки смущала близость икон.
- Большие пацаны – нет. Ни разу не встречал. Молодняк поперхнувшийся – да.
- Ищут смысл?
- Не знаю. Кто что. Может, и ищут. Я здесь отдыхаю. Тут всего двенадцать комнат и очень просторно. Некоторых постояльцев и не видно вовсе. Еду по комнатам, случись что, разносят. Если хочешь молиться, я не знаю более короткой дороги, чем здесь.
- Какими набожными все стали, - Анна принялась рассматривать потолок.
- Живем быстро. Да и без памяти. Для меня так просто очень красиво. Чисто…
- Да. Разврат и святость - думаю, это очень твое, - она помолчала и добавила, - И мое.
Я посмотрел на Анну, не понимая, что она имеет в виду, и ничего не ответил.
Она усмехнулась, полузакрыв глаза:
- Эстетство. Голое холодное эстетство. Как зеркала. Это ведь нечестно, - нам быть здесь.
- Почему?
- Мы не верим.
Я вздохнул, посмотрел на ее пальцы с зажатой сигаретой, затем – на ее спокойный профиль, увитый тихими волнами табачного дыма.
- Веришь ты, или нет – это твоя только тайна. Да и во что ты веришь. Да и проверить как? Остается лишь вербальное признание. Суррогат, конечно, формальный признак, - проговорил я.
Анна затушила сигарету в одной из плошек со свечой, поднялась, обходит комнату, смотрит иконы. Они смотрят на нее бесстрастными очами, убаюкивают бестелесными складками одежд, поднятыми перстами, старославянской вязью.
- Кто это? – спросила она, остановившись у одной их них.
Я подошел.
- Спаситель, - я осматриваю рядовые повсеместно встречающиеся списки, - А это Троица. Иоанн Предтеча. Николай Чудотворец. Архангелы Гавриил и Михаил. Андрей Первозванный. Наш вот Серафим…
Останавливаюсь, сунув руки в карманы, испытывая привычное желание кончить мысль круглой фразой:
      -  Целый эпос нагородили, чтобы укоренить Бога. Чистая готика – не люди, а функции.
Я едва касаюсь пальцем окладов - гнутая травленная временем жесть. Я улыбаюсь наивной чистоте рук, что рисовали без морщин лица из детской книжки. Их нужно смотреть издалека, их видно лишь из недостижимого далека.
- А это что? Никак грехи? – удивилась почти с радостью Анна.
- Похоже, - я присмотрелся к иконе, которая привлекла ее внимание, - Ну вот, видишь - семь смертных грехов в материальной форме. Какая старая икона! Редкая. Я не встречал подобных…
Прямо под Владимирской – треснувшая, закопченная временем, почти черная икона, без оклада, на грубо выдолбленной доске. На ней, по верху - фигурки людей, алкающих удовольствий, внизу – демоны, пожирающие их души. Их жизнь откровенна до камасутровой неги, их смерть страшна, как детский кошмар – черная вздыбленная шерсть и алые глазищи. И пакостный огонь из зубастых пастей. Кисленьким вкусом ереси притаилась эта чернавка среди светлых легитимных в каноне ликов.
- До ужина еще два часа. Пройдемся вокруг, покажу тебе все? – предложил я, стараясь не дать Анне заскучать.
- Стемнело уже, давай завтра покажешь. И устала я...
Анна приблизилась, наконец, к кровати, отбросила покрывало, и мне показалось, что принюхалась к потревоженному им воздуху; постельное белье – все в огромных сине-зеленых цветах. Отогнула край тяжелого одеяла, встряхнула подушку – действительно нюхает, даже наклонилась.
- Ну как? – спросил я.
- Лежалое, но, кажется, чистое.
- У них рядом с баней – прачечная, а машины в ней покруче, чем у меня дома. Ты не смотри, что внешне архаично, здесь все хорошо организовано.
- Вот и здорово! Тогда я поваляюсь до ужина.
Анна вновь собрала постель, вынув наружу подушку, и с видимым удовольствием улеглась, вытянулась, запрокинув руки за голову. Я сел в ближайшее к ней кресло.
- У меня есть бутылка дагестанского коньяка, если хочешь, - предложил я.
- Нет, он меня сморит, - проговорила Анна, потягивая слова, - Не люблю эту неопределенную пору весны – текучая и холодная – всегда простужено слабой себя чувствую. А тут еще дорога и… всякое такое, - и вдруг встрепенулась в своей импульсивной манере, -  Давай, знаешь что! Выстави коньяк на стол, и мы постараемся не откупоривать бутылку.
- В смысле?
- Пусть стоит непочатая – будет свидетелем. А потом заберешь ее с собой, выпьем по особому какому-нибудь поводу. Или, скажем, - Анна заложила ногу на ногу и закончила с несколько мечтательной интонацией, - ровно через год.
- Хорошо.
Я вынул из рюкзака бутылку с коньяком и поставил ее на стол.
- А вообще-то ты мне нисколько не помогаешь, - проговорила Анна с шутливой сердитостью.
- В чем?
- Я совершенно ничего о тебе не знаю. Будто ты не стремишься мне понравиться. И я не понимаю, что мне с тобой делать.
- Не люблю говорить о себе. Но тебе расскажу все, что хочешь знать.
На меня тоже сошла та особая после дороги, в тепле и ожидании ужина истома и тихий бестревожный покой. Казалось и мыслей никаких нет. Я был готов безропотно стелиться за звуками ее голоса. Полулежал в кресле, запрокинув голову и свободно положив руки на подлокотники; глаза едва ни слипались.
- Ты глубокий…- тихим грудным голосом проговорила Анна, - Я ведь давно наблюдаю за тобой - весь в омутах, как река… я никогда не знаю, где ты.
- Я с тобой.
- Мне очень нравится звук твоего голоса, когда ты спокоен. И уверен. Но ты редко бываешь спокоен. А в ином случае рядом с тобой становится неудобно – ты путаешь и заставляешь сомневаться. Ты подавляешь. Это пугает и зачаровывает. Порой мне кажется, могу взять тебя в ладони и укрыть всего. Порой ты много-много больше… Ты ускользаешь. Женщину это тревожит.
- Не говори так – я не знаю, что ты хочешь услышать в ответ.
- Скажи, что хочешь сказать.
- Я с тобой, - повторил я.
Анна помолчала и на той же ноте, словно бы мы говорили о чем-то, что нас и не касалось вовсе, спросила:
- Почему?
- Не знаю. Когда ты рядом, чувствую, что развязываются шнурки, - выдохнул я.
- И сейчас?
- И сейчас.
Анна зашевелилась, я посмотрел на нее. Она повернулась на бок лицом ко мне и оперла голову на согнутую в локте руку, другой легонько постучала по покрывалу перед собой.
- Иди сюда.
Я с дурацкой улыбкой присел рядом с ней на корточки. Джинсы натянулись в поясе – неудобно и тесно – я перевалился на колени, устроился и взял Анну за руку. Она следила за моими движениями своими кошачьими глазами.
- Ты будешь мне другом? – спросила она.
- Я постараюсь. Очень-очень.
Мне физически трудно смотреть в глаза настолько близко, я моргаю и отвожу взгляд.
- У тебя не может быть друзей, - прошептала она, вглядываясь в мое лицо, словно впервые его видела - Но я буду тебе другом. Запомни это, хорошо?
- Хорошо, - сказал я.
- И не беспокойся за меня. Устрой свои дела, - Анна ловила и удерживала мой взгляд, - устрой их так, чтобы ни от кого не зависеть. Так, как ты хочешь, - она пожала мою руку, - Не оглядывайся и не сомневайся. Пожалуйста, - она стиснула мою руку и встряхнула ее, словно бы горячо просила и делилась последней надеждой, - а я устроюсь рядом.
Я глубоко вздохнул, не сдержав трепета, и, пряча собиравшуюся выступить слезу, положил голову на ее руку. Я слышал над собой ее дыхание.
- А я и правда проголодалась, - все тем же тоном проговорила Анна и вдруг засмеялась – Это ведь твой прием сбивать пафос - видишь, я осваиваю.
- Я в таких случаях обычно говорю что-нибудь нарочито грубое, эпатажное, - уточнил я, в свою очередь подтрунивая над ней, и поднялся на ноги, - Рулет давай, наконец, съедим, и осталось немного кофе.
- Давай.
Анна села на кровати и в ожидании принялась крутить ступнями ног и шевелить в носках пальцами. Я вынул из кармана складной нож, аккуратно вскрыл упаковку и в ней же, как в походной миске нарезал рулет кусками. В моем рюкзаке были стопки, но тарелок не было.    
Пока мы перекусывали и ждали ужин, я рассказал Анне вкратце всю свою биографию. Сам удивился, что в сущности и рассказать-то было нечего из того, что называется фактами, а вот впечатлений, клубящихся дум вспомнилось так много, так разнообразны и широки они были, что я в своем рассказе едва прошмыгнул мимо, чтобы не увлечься и не погрязнуть в них.
Анна расспрашивала, а я осторожно проскальзывал между одной своей настоящей жизнью, которую чувствовал, и другой, которую мог облечь в слова. Как назвать тот путь, ту узенькую тропку, с которой я боялся сейчас невольно свернуть – ракурс наблюдателя, что ли. Подобно зайцу, раскосому своей природой, снабдившей его лишь двумя парами резцов, я хорошо видел по сторонам, но знать не знал, что находится впереди меня, прямо передо мной, - как заведенный, грыз свою невидимую морковку.
Мне нравилось быть абсолютно честным с ней. Я был готов даже и выдумать, нет, не соврать, но добавить в свой рассказ каких-либо нелицеприятных и даже мерзких деталей, лишь бы не утаить ничего, а утаив произвольно, по забывчивости, компенсировать, так сказать, с лихвой. Я испытывал чувство свободы и пользовался ею. А потом, когда Анна перестала расспрашивать и мы отправились на ужин, я удивился, какой вдруг оказалась моя рассказанная жизнь; ее стоило было запомнить, наверное, как еще одну настоящую, настоявшуюся теперь уже в Анне.
В коридоре - едва мерцающие лампы и скрипучие половицы. Мы идем мимо жарких подтопков, в одном из них звонко трещат дрова – вероятно, осина, или старая сосна – и сыпятся искры на поддон, в трубе гудит. Мы никого не встретили. За стенами лишь приглушенные звуки, будто бы кашель. Я иду за Анной справа и чувствую, как вязнет сердце в печном травном тепле.
Постояльцы уже собрались в трапезной, молчаливые монахи разносят блюда. Мы мельком оглянули всех, - не встретили ничьих взглядов.
Светлая горница с длинными выскобленными столами и лавками. В глиняных горшках мясо с картофелем. В мисках соленые грибы, кислая капуста и сало, брусничное варенье.
Появился настоятель, мужчина средних лет с тяжелой поступью и ясными глазами. Он в черной суконной рясе, на его груди стальной крест, седеющие волосы собраны в тугую косицу. Он встал под образами, оглядел всех. Постояльцы послушно поднялись для молитвы; мы остались сидеть. Анна шевельнулась было, но я придержал, зная, что она испытает неудобство от необходимости креститься.
Она ухаживает за мной, подкладывает еду в пустеющую тарелку. Следит за лицами, казалось, равнодушными к нам лицами, и улыбается мне - гордится тем, что она здесь единственная женщина среди стольких мужчин. Где-то в прохладной глубине души она бессильна от того, что я единственный здесь мужчина, который решился разделить свое одиночество.
Ужин вкусный - неторопливый, под тиканье часов с кукушкой, под треск дров за спиной, где к печи пристроен камин, под неспешный стук ложек и сдержанные хлюпы и сопение соседей. У них круглые стриженные головы на крепких шеях, у них сосредоточенные лица. Они не смотрят на нас, и она смелеет, шепчет мне что-то эдакое, улыбаясь, раскрасневшись от горячей еды. Она, наконец, пообвыкла.
Внесли самовары. Монахи убирают посуду и разносят чашки. Я говорю «спасибо», но моя благодарность никого не интересует. Здесь каждый при своем, натужно или отрешенно при своем, никто здесь не вместе.
Анна радуется ароматному пузатому чайнику, крутит его, рассматривает со всех сторон, приоткрывает крышку, обжигаясь, выпуская облачко горячего пара. Пьет монастырский чай, в котором замешано трав едва не больше, чем в вермуте, хрустит дешевым печеньем. И вдруг говорит «мне очень хорошо с тобой», говорит таким тоном, словно бы я справился об ее самочувствии, а она сказала «хорошо», подумала и подтвердила «да, все хорошо».
Вернулись в комнату уже как домой – знакомые вещи и запах, даже постель смята. Анна сказала, что не пойдет в душ и вообще никуда не пойдет, устроилась в кресле, поджав ноги, и занялась смартфоном. Я заметил, что когда она включила его, то пролистала несколько уведомлений, возможно о пропущенных звонках, или это были сообщения. На мгновение нахмурилась, вздохнула, но ничего не сказала.
- Я выйду на воздух, - откликнулся я, решив оставить ее одну, - выкурю сигарету, подышу ночнойсвежестью.
- Запри меня, - сказала Анна.
-  Хорошо, - усмехнулся я, - Но ты всегда сможешь изнутри открыть, если понадобится.
- И, если я усну, не буди. Еще рано, конечно, спать, но тут так тихо и тепло…
- Хорошо.
- А что мы будем делать завтра? – вдруг спросила она, отложив телефон.
- О! Много всего интересного! Перво-наперво поедем кататься на лошадях.
В ее глазах отразился испуг, который тут же обернулся восторгом.
- Живых?
- Ну конечно.
- Которые с плоской шеей и вытянутой, как дыня головой?? – она широко раскрыла глаза.
- Да.
- Хвос-та-тых??? – уже таращится и тянет шею.
- Да, - смеюсь я, - Тебе понравится, поверь мне. Тут смирные лошади.
- Ладно, - Анна нарочито упрямо мотнула головой и вернулась к смартфону.
Я оделся и вышел во двор. Входная дверь была еще не заперта, и я поостерегся отходить далеко, чтобы не остаться снаружи на ночь. Прошел туда-сюда, глубоко вдыхая свежий стылый воздух вперемежку с сигаретным дымом, пытался было завернуть за угол, в сторону реки, но сразу вернулся, так непроглядно черна была ночь. Стоило лишь выйти за пределы желтых квадратов света, падавшего на утоптанный снег из широких окон скита, ничего уж было не разглядеть, даже собственные руки казались призрачными. Черные тени хозяйственных построек, окружавшие двор со всех сторон, распознавались лишь по слабому свечению фонарей, размещенных над их входами. Там, справа конюшня, - на ее воротах мерцает плоское пятно света, изнутри мерещится храп. А там, мастерские – я помню, как несколько лет назад, дело было летом, я пересыпал в пальцах пахучую смолянистую оранжевую стружку и не мог оторваться. Купил тогда резной ларец с высокой, четырехскатной крышкой. Видимо, рассказывал о нем и Сергею с Анной, если она затем подарила мне ту кустарную индийскую шкатулку. Здорово, что мы сюда приехали!
Продрог и вернулся в дом. Придумал дойти до трапезной, посидеть у камина – вдруг Анна сейчас занята, не нужно ее смущать, в этот день и без того слишком многое болезненно оголилось. Но место у огня было занято – настоятель и один из гостей, не монах сидели рядышком и тихо разговаривали. При моем появлении еще ближе склонились друг к другу. Я придумал выпить чаю и направился к самовару, надеясь, что он не остыл. Заметив, что я трогаю бока самовара, настоятель обратился ко мне:
- Горячий? А то я позову дежурного.
Он заметно шепелявит и подтягивает губы, стараясь, видимо, лучше замаскировать бородой и усами отсутствие многих зубов.
- Да, не беспокойтесь, не стоит, - поторопился ответить я.
- Хорошо. Чашку в горке возьмите, а в шкафу варенье есть.
- Спасибо.
- А закончите, так все на столе оставьте, - приберут потом, -сказал монах и вновь обратился к своему собеседнику.
- Хорошо, - сказал я уж больше для порядка, давая понять, что так и сделаю.
Я сбросил пальто на лавку, налил чаю и уселся за стол спиной к собеседникам. Гостя я почти не слышал, он старался говорить так тихо, что слов было совсем не разобрать – видимо стеснялся и меня, и вообще. Но настоятель – я не разбираюсь в церковных чинах и рангах, знаю лишь, что он тут, в гостевом доме за главного, быть может, дьякон, - говорил просто, и если понижал голос, то затем только, чтобы меня не отвлекать.
- …это полнота души, когда все ладно и мирно в ней, - басил он легко и будто бы весело, - Люди ищут радость в удовольствиях, а это все равно, что чистый сахар есть – лишь притупляет чувство сладости, делает его недостижимым вовсе. Бросают одно, хватаются за другое – а оно все то же. Вот и вы маетесь. Что тут скажешь – ищите, что отыскать невозможно, или отворотитесь от пустых хлопот. Трудно это, знаю, но так уж есть. Мне повезло, я куда ни посмотрю, ответ один всюду вижу – Бог. А про вас – не скажу. Одно могу посоветовать - старайтесь, держитесь догматов евангелических – надо же чего-то незыблемого держаться – и милостью Божией станете.
Гость что-то зашептал, мне показалось слово «вера», герметичное в своей округлости, без шелестящего раскроя мягких согласных.
- А то ведь – есть любовь! – воскликнул радостно в ответ ему настоятель, - ведь спроси влюбленного юношу, маму нежного дитяти, или мастеровитого умельца хоть: «Любишь?» - они ведь ни на мгновение не задумаются: «Люблю!» Во всякое время, при любых обстоятельствах, хоть ночью разбуди – ответ всегда один и тот же будет. Так и здесь: «Веруешь?» - «Верую!» Ответ сладчайший, возвышающий, исцеляющий надеждой. Это не бремя, не клятва, это творящая сущность жизни. Досадно мне, что не знаю, не могу объяснить, как веру обрести, нет общего правила. Все мы разными дорогами и в разных частях мира ходим, а Он - в центре всего. Как к нему добраться? Я ведь только о своем пути могу рассказать. Но поможет ли вам это – вопрос. У каждого ведь своя дорога. Поначалу идем по указанному нам неким взрослым, неким примерным. Брать пример, повторять, быть подобным - это ведь инстинкт. А со временем нащупываем путь собственный. Не мне судить, какой из них правильный, но путь должен быть. Выбран он сознательно, или душевно обретен, но важно держаться его, что бы ни было, держаться. Иначе легко утратить себя, - потеряться между путями. Слишком многие ведь именно потому и несчастны - на позитиве, в ресурсе, результативны и эффективны, так ведь говорится, но без пути. Беспутные. Непутевые.
Я услышал в последних словах настоятеля ироничную улыбку и она понравилась мне даже больше, чем его простенькая доброта. Я усмехнулся, обнимая ладонями горячую чашку, вдыхая горьковатый аромат травного чая.
- Одно могу сказать, - продолжал монах, - если обретете, узрите Его, не глазами, а самым сердцем, как некое непреложное знание, то вот оно – счастье-то. А уж прав я, или нет, с вашей тропки глядя, не мне решать, просто ничего другого я не знаю.
Мой длинный день завершался сказкой. Я допивал свой чай, усмехаясь на слова настоятеля, произносимые вслух, среди внешнего мира будничных, практических, избыточных в своем разнообразии вещей – всякая для исполнения определенной функции, - и среди живых людей, эти функции ежедневно исполняющих. И в то же время, более, чем собственно чаем согревался теми же словами, которые и с удовольствием слышал, и с неподдельной радостью сам проговаривал внутри себя, там, где никаких функций не существовало вовсе. Некоторое лишь смущение, какое порой вызывают дети, еще не знакомые с нормами приличия, вызывало во мне то, что настоятель, кажется, не видел никакой границы между внешним и внутренним.
Я оставил свою чашку на столе, подхватил пальто и отправился в нашу комнату. Гость, заметив, что я ухожу, оживился и зашептал активнее, а настоятель все также басил внутренней радостью, но я уже не разбирал его слов.
Счастье. Я и сам думал о нем почти непрестанно. И тем упорнее, тем жалостливее, чем чаще постигали меня неудачи. Эта женщина, которая плутала во мне, беззастенчиво разглядывая моими же глазами все самое мое сокровенное, моя «Чистая река» - то ли тщеславная декларация, то ли смиренное исполнение долга, - и прежние мои попытки, все сплошь бесплодные, укоренить в ненадежном мире что-то действительно важное и значимое, да и самое чувство жизни, все более острое, чем ближе подступал ее конец, нисходили корнем к нежному донышку души, где простое и ясное таилось ожидание счастья. Неловко признаться в этом ожидании и привык не замечать, но в минуты ночной тишины угадываешь его по щемящему томлению, явственно слышишь в напряженной вибрации лунного гонга, на который воют собаки.   
Последнее время, ведь опытность – это всего лишь разнообразие страхов, когда сомнения принялись не на шутку одолевать меня во всем уж чего ни коснись, я придумал, нашел выход в расщеплении этого термина. Раз уж «законность» может и не быть обще признаваемой, и возникает потребность в применении «легитимности», то почему бы по аналогии с парой «воскресенье – воскресение» не вернуть в оборот устаревшее «счастие». Не взамен, но в уточнение того, за чем охотятся толпы людей на протяжении всей своей жизни.
В отличие от «счастья», которым принято называть крайнюю степень радостного удовлетворения, но которое ощущается крайне редко и мимолетно, а осознается и вовсе исключительно ретроспективно, мое обновленное «счастие» кодифицирует состояние гораздо более стабильное. Это когда ты действительно старался понять, старался упорно, не виляя на сторону, и пришел, наконец, к некоему выводу и принял его, как бы ни был он тяжел, противоречив и, более того, ни ограничивал твои собственные притязания и порывы. Когда ты непреложно утвердился в этом единственно верном выводе, многократно убедившись в его обоснованности и справедливости, а затем действительно сделал все, что мог для его реализации, все, на что достало твоих сил. «Счастие» - это когда ты опять молодец, несмотря на то даже, что окрест рушится и осыпается во прах. Мне показалось, что именно так и достигается истинная полнота человека – гармонией единства интеллекта и чувственной сенсорики, его протуберанца. 
Не будем лукавить, ни один человек не способен достичь такого просветления, чтобы осознанием преодолеть суетливую эмоциональность. Но всякому доступна зрелая неподдельная радость преодоления сентиментальности и самой изворотливой, наркотической ее ипостаси - жалости к себе. 
Я вошел в нашу комнату – свет был включен, Анна все так же лежала в одежде на кровати, закрыв глаза.
- Ты спишь? – осторожно спросил я.
- Тебя жду, - она разлепила веки, - Где был, что видел?
- Видел ночь. И слышал церковное наставление о счастье. Все нормально у тебя?
- Да, - Анна ответила с некоторой даже скукой, - И что там, в наставлении, кроме Бога?
-  Кроме него, как известно, есть только плоды его Творения, чаще всего недостойные. Так что ничего нового.
Я подсел к ней на кровать, и Анна мягко завозилась бедрами, повернулась на бок, животом ко мне, подложила ладони себе под щеку. Я оперся на правую руку за ее спиной, а левой коснулся ее волос, убрал с лица челку.
- Думаю, какими же пустыми Он создал нас, если мы без него совершенно теряемся. Или злыми, какими бывают дети, которые не хотят быть сами, хотят, чтобы их сдерживали лишь наказания, - сказал я.
- Он создал этот мир для себя, как прежде и его солярный прародитель. Чтобы мир благоденствовал Ему же во славу, - сонно проговорила Анна, - Ему дети и нужны, Он и не хотел, чтобы дети взрослели.
- Или Он сам и есть этот мир.
- Тогда Его попросту не существует, как отдельной сущности. Что, впрочем, всем известно, но никому не хочется.
- На том и договоримся, - усмехнулся я, - Давай-ка спать.
- Давай.
Но зародившаяся мысль была так остра, словно семечко растения, заряженное беспроводной природой на тысячи мегаватт жизни, что не затерялась в усталом сознании, а продолжала развиваться во мне.
Я погасил свет, зажег свечи – «Задуешь, когда ляжешь», - затем быстро разделся и взобрался на свои полати. Цепи, которыми они крепились к потолку, заскрипели, казалось и винты в стене поддались.
- Ты не свалишься оттуда в мои объятия? – Анна, конечно, шутила, но все-таки спрашивала.
- Надеюсь, - сказал я и огляделся. Мне впервые приходилось ночевать в этом доме на верхней полке.
Было довольно тесно и душно. Потолок совсем близко, и даже в полумраке я видел жгуты пакли в щелях меж досок. Наверняка, при перепадах температуры, из щелей сыпется ворс и мелкий мусор. Я повернулся на бок, поначалу к свету, но внизу переодевалась Анна, устраивала себе постель - ее тень колебалась в зыбком трепете свечей – и я перевалился, путаясь в одеяле, лицом к стене. Полати скрипели, но не прогибались.
- Видишь, крепко все держится. Не беспокойся, - сказал я.
- Хорошо, - Анна легла, задула свечи, - Тогда спокойной. Если будет страшно, спускайся ко мне.
Я невидимо в темноте улыбнулся, испытывая особенное удовольствие от того, что сегодня мы не будем делать то, что сделать могли бы и ответил:
- Спокойной. С тобой я ничего не боюсь.
Спустилась гулкая тишина. Тем отчетливее проявились далекий шум ветра в лесу и неясные звуки, - шорохи, потрескивания, скрипы - которыми полнятся все деревянные дома. За стеной, у соседей тихий говор, спокойный и мерный, кажется, на два голоса, в коридоре как будто шаги, как будто покашливание. А я думал о том, как миф о счастье сначала зародился в чувстве Бога, затем обрел собственное бытование и Бога того в конце концов преодолел, опроверг и отринул. И теперь мы оказались здесь, в жалкой попытке вернуться к источнику, лелея в себе грусть о том, что вернуться никуда нельзя.
Анны совсем не слышно. Было лишь очень хорошо от того, что этой ночью она так близко и так открыта, и так нежна.
В какой-то момент, быть может даже в тот самый, когда в первом человеке зародилось сознание, которое и со мной сейчас играет каверзную шутку, мы придумали, что именно в счастье, в обретении веселого состояния души состоит даже не только удовольствие, но и самый смысл жизни. Такое наслаждение доставляли редкие всполохи всеобъемлющей радости, что показались они некоей вершиной иерархии развития, апогеем бытия.
С тех пор все интеллектуальные усилия сосредоточены на изучении феномена счастья, поиске пути к его обладанию, как можно более надежному производству, наконец. И вот теперь у нас есть не только шоколад и тотальное потребление в любом месте, в любое время, в любом объеме, но и чудесные антидепрессанты, и чародеи-психологи. Только ирония промысла Божия оказалась не в том, что, освоив изготовление разнообразной радости в промышленных масштабах, мы не стали счастливее. А мы будто бы забыли на своем непрестанном пути, что собственно такое есть человек, тот самый, который к этому счастью так жадно стремится. Не что отличает человека от всех прочих тварей или даже явлений Божиих, - с этим мы худо-бедно разобрались, - а что его определяет непосредственно, чем он характеризуется. Человека бы стоило описать не только через отрицание, но и путем утверждения. Иначе, как убедиться в том, что наши изыскания в области счастья корректны, а выводы достоверны?
Если не довольствоваться простейшей маркировкой человека, как одухотворенной физиологической единицы, то стоит признать, что во всяком случае в последнюю эпоху вопрос «что такое человек?» заботит нас гораздо менее, чем его пресловутое счастье. Преодолев Бога, мы совсем перестали интересоваться собой. Увлеклись объектностью, утратив субъектность.
По окну веером ударил свет фар, сканирующей полосой меж задернутых занавесок желтый луч проплыл по иконам на стене и замер посреди широкого тающего блика, красно-голубого, под цвет клетки на просвеченной ткани штор. Я насторожился внутренней тревогой беглеца. Через минуту свет погас, раздался звук нескольких захлопывающихся дверец автомобиля, хлопнул багажник, следом отозвалась стуком и входная дверь дома, вошли мирные голоса, послышались шаги нескольких ног - затихают в дальнем крыле. И вскоре вновь растеклась тишина. Новые постояльцы словно уложили в нашем доме новый слой покоя – я погрузился еще глубже в распускающийся поток дремоты. 
Объектность без субъектности. Соблазнились. Но вдобавок к тому и о диалектике забыли. Не только о стыде в отсутствие родительского гнева. Словно в суете выпустили из рук и не можем теперь вспомнить, где оставили то простейшее утверждение, что человек вовсе не метафизическая сущность. Что ошибочно полоскать этот термин при всяком удобном случае, не подразумевая внутреннюю его эволюцию. Что человек не просто развивается (и вероятно вовсе не линейно, не в едином предзаданном направлении, а во множестве мутаций), но может, например, и не сформироваться вовсе.
Понятно, что термин все-таки стоит прежде определить, чем пускаться в предположения вокруг его бытования. Но что произойдет, если сейчас, в отсутствие Бога вернуться к догадке, что пусть не смысл, то хотя бы цель жизни заключается в том, чтобы человеком именно стать, развиться в него из простейшей одухотворенной физиологической единицы?
Совсем ведь ничего нового нет в той мысли, что человек не единожды рождается и даже напротив рождается по-настоящему вовсе не в тот миг, когда несчастная счастливая матерь впервые слышит крик своего плода. Выражением той мысли являются все ритуалы разнообразных посвящений - от инициации мужчины в древних племенах до пострига монашествующих в племенах позднейших. Им и имена принято давать совершенно новые при этом, уже не к хронологии, но к символам отсылающие.
Тем более странно, что образование человека, процесс формирования личности мы превратили в настолько линейно-утилитарную вещь, не заботясь о том, чтобы изначально пустая болванка становилась человеком, а не только обретала навыки для производства и потребления счастья. 
Прежде я думал, что человек умирает, когда наконец все вокруг поймёт и оттого уж умолкнет наполненный. А теперь допускаю, что иной, или уж многие, возможно даже критически многие, напротив, уходят в царство мертвых в тот момент, когда вдруг задумаются, что же, черт возьми, я такое есть. Одинаковой пустотой, словно порожние ведра на коромысле, грохочут и рай, и ад. Их населяют всё без оглядки отдающие и лишь под себя загребающие, но одинаково ничего, кроме страстей своих не осознающие.
Кто я? Будет ли что ответить, когда ключник Петр предстанет пред тобой, или перо Маат зависнет над чашей весов, кроме того, что, мол, был я отцом, врачом, или хоть даже учителем и интересовался вопросами социальной справедливости. Кто я? Без какого-либо имени, рода и места. Что я такое есть?
А кто она, та, которая сейчас засыпает в разделяемой со мной темноте? Что она мне, для меня? Что именно для нее я? И что означает тот факт, что сейчас я думаю об этом, вместо того, чтобы делать с ней то, что мы можем и что так просто и естественно делать?
Даже если мы не знаем, что такое человек, если мы ленимся в каждом новом поколении заново определять его и нам проще с жадным сладострастием окружать себя древними трактатами и прятаться за минными полями цитат, стоит признать хотя бы, что никакое право не возникает само по себе. Права человека обретаются лишь человека становлением. Не все скопом. И возможно лишь последним из них, крупицами золотого песка дается право на счастье.
Мы хотим нравиться себе, мы капризно требуем от других признания. Но единственный путь к достижению этого состояния - неудовлетворенность, неприятие себя, во всякую минуту неполноценно состоявшегося. Или даже себя непринятие. И вместо признания должны бы испрашивать у мира прощение.
В этом доме никого, кроме нас нет, никто не утрет наши слезы, никто не вознаградит и не избавит от ответственности карой. Пора взрослеть.         
Утро пришло тихо. Я открыл глаза и увидел чистые святые лики, и новый свет подступающего дня, который густел буквально на глазах и наливался цветом желтой тесаной сосны на стенах, расцвечивался радостным блеском икон. Я посмотрел на часы – почти четверть седьмого. Здесь ранний завтрак – пора будить Анну.
Стараясь, как можно тише и осторожнее я спустился с полатей, оделся и присел на корточки перед ее кроватью. Смотрю на нее – смешная, словно бежит и собирается что-то перепрыгнуть во сне, рвануться куда-то вверх – носик вздернут, губы вытянуты дудочкой, волосы разметались по подушке, по розовым щекам. Я склонился над ней, приобнял. «Доброе утро, красавица! – прошептал – Просыпайся, пора»
Анна раскрывает губы у меня на щеке, чмокает ими и открывает глаза; тихие со сна слезинки тают в самых их уголках.
- Доброе утро.
Ее голос изменчив, она улыбается.
Я знаю, что буду вспоминать, как Анна проснулась сейчас в огромных сине-зеленых цветах деревенского белья. Вспоминать долго, через годы. Очень многое забуду, очень многое не захочу помнить, но это простое улыбающееся лицо со спутанными волосами, со следом подушки на щеке и запахом молока я буду вспоминать. У нее на шее влажно, как у ребенка. Я провожу пальцем, я тихо дую ей за ушко, я целую ее, не выпуская из своих оживающих просыпающихся рук. Она вскоре находит их на своем теле – потягивается.
- Ну все, поднимайся, - уже бодрее сказал я и первым поспешил в ванную.
В новом незнакомом месте нужно переспать, чтобы сроднится с ним; я чувствовал себя удивительно легко. Анна была молчалива, но я видел, что проснулась свежей, ее глаза были светлы.
Примерно через час мы, держась за руки, пришли в трапезную. Постояльцы еще не все собрались, тем заметнее были незнакомые лица прибывших ночью. Один из них, заметив нас, помахал рукой, будто приглашая подсесть к ним; его движение напомнило мне о Сергее, да и внешне он был похож на него дерзкой приветливостью, вытянутой худой шеей, такой же темноволосый. Я присмотрелся – нет, не Сергей. Вряд ли тот знал об этом месте, но ведь всякое бывает. Мы переглянулись с Анной, выясняя, не знаком ли этот парень кому-то из нас. Нет, никому – и мы проигнорировали неуместное приглашение. Вероятно, незнакомец попросту реагировал на появление женщины. Он был настойчив, еще раз махнул рукой и собирался даже заговорить, но сосед его одернул и что-то ему сказал. Тот откликнулся с некоторым раздражением, посерьезнел, во всяком случае не выглядел виноватым. «Может увязаться», - подумал я.
На завтрак была крутая пшенная каша, варенные яйца, масло и местный тяжелый сыр. Анна явно потешалась, легонько разбивая скорлупу об стол и отколупывая ее мозаичными чешуйками, раскусывала белое тельце яйца, открывая его ярко желтое рассыпчатое ядро.
- Надо запивать – сейчас горло сдавит, - сказала она.
Я налил ей чаю и намазал пару ломтей подового хлеба сливочным маслом.
После завтрака мы отправились кататься на лошадях. Ей выбрали вороную кобылу Смолку, мне достался гнедой рысак Барон. Монахи показали, как держать повод, как вести лошадь, что делать, если та захочет лечь, или вдруг взбрыкнет.
Анна была возбуждена и суетлива, с некоторой опаской подошла к своей кобыле, готовая тут же отбежать, если та начнет хотя бы просто поворачиваться. Монах сказал, что Смолка должна ее увидеть – «Погладьте ее по шее» - Анна нерешительно приблизилась к морде лошади, осторожно коснулась короткого жесткого ворса, тихо провела рукой. Смолка стояла смирно, покорно склонив свою красивую голову и что-то жевала. Анна, раскрасневшись от волнения, рассмеялась, как ребенок и теперь уж сама ласкала кобылу, оглаживая ее лоснящуюся шею, заглядывая в темные выразительные глаза.
- Она хорошая! – чуть не кричала Анна и почти запрыгала в нетерпении взобраться в седло.
- Хорошая, - весело подтвердил конюх и подсадил Анну, пока я придерживал ее ногу в стремени. Она едва не сбила его клобук с головы, когда переносила левую ногу через лошадиный круп. Смолка принялась топтаться на месте.
- Вот держи поводья, - сказал я, - Она должна их чувствовать, но не рви сильно. И не бойся – пойдем шагом, я за тобой.
Монах отправился с нами показать лесные тропки, чтобы не заблудились. Лихо вскинулся в седло, оправил рясу вокруг обутых в грубые сапоги ног и поехал вперед. Мы тронулись за ним.
День обещал быть теплым и солнечным. После вчерашней пурги небо очистилось и словно бы поднялось, светлело на глазах; голубой воздух переливался розоватыми бликами. Деревья и кусты, и постройки сочно почернели, словно залитые водой угли костра, и снег вокруг них заметно осунулся, дорожки протаяли до тонких влажных слюдянистых корочек. Весна открывалась, словно девушка, прохладная, наполняемая просыпающимися солнцем и ручьями, смешливая.
Лошади идут известной дорогой. Меж ушей Барона я смотрю на вихляющий круп Смолки. Анна непривычно качается в седле, устраивается удобнее в стременах. Оборачивается ко мне и взволнованно смеется. Охает, теряя равновесие, и поворачивается обратно; я буквально чувствую на расстоянии, как она вцепляется сейчас в поводья, как напрягаются ее ноги и спина.
Мимо дворовых построек, мимо вновь закладываемой избы мы выходим на самый берег. Над убранной льдом рекой легкий туман, за ней дыбится молодая тайга. Огромные лохматые мшистые ели дышат на километры прелой хвоей, уходят тяжелыми волнами темно-зеленного за самый горизонт, вязнут там в голубом небе.  Последние звуки поселения тонут у нас за спиной, слышны лишь качели лошадиной поступи и здоровый выдох огромных, как кузнечные меха, легких. Хвост плещется по лоснящейся коже, приглушенно вздрагивает уздечка. Внизу невидимо тихо течет могучая вода.
Я привстаю в стременах, срываю молодую ветвь. Тру ее в пальцах, - она отзывается запахом острой горечи. Я не знаю, как это выразить, я не знаю какое место мне здесь занять. И я пою.
Я пел всю дорогу, оглядываясь по сторонам и запрокидывая голову, наблюдая, как надо мною плывут кроны деревьев и неохватное небо. Я пою, слушая свой голос в груди, но надеюсь, что Анна слышит меня. Я хотел, чтобы она разделила со мной вихрастую ширь этого утра, как разделила и уютную собранность минувшей ночи.
Я пою, и мой тихий голос растворяется в высоченном молчании такой близкой, наотмашь тайги. Он растворяется в моем шарфе, но она все-таки слышит. Эта бесконечная тайга слышит. Есть песни, есть музыка, смысл которой, тот смысл, который зудит, и ты рывками, кашлем пытаешься заточить его в словах, понятен только в заспанной на некрашеном полотне весне. Потом забывается и приходится долго ждать прежде чем время придет вновь.
Лошади идут известной дорогой. Ведомые старым жеребцом монаха, они не срываются в рысь. Понурым шагом бредут по самому берегу меж редкого орешника. На голых ветвях частые капли. Я тянусь рукой, я щурюсь на талые теплые брызги. Мои пальцы, чужие в этой бесконечной тишине пахнут конским потом и острой горечью пробуждающейся зелени.
Я свободен. Моя жизнь открывалась ясной и чистой, без кулачков за спиной и зажатых обидой губ.
Мы катались почти до обеда.
- Понравилось? – спросил я, когда Анна едва не повалилась мне на руки из седла.
- Очень, - выдохнула она мне в лицо, ее глаза лучились радостным солнцем, - А ты доволен?
- Да.
Я обнял ее, и она на миг замерла. Затем встрепенулась.
- Ноги вот только, бедра натерла – ходить неудобно. И наверняка вся пропахла лошадьми.
Анна принюхивается к своим перчаткам, пригнулась к джинсам, даже расставила ноги.
- Как заправский наездник, - смеется, - Ну и пусть.
Она решила не переодеваться до вечера.
- Мы ведь в баню пойдем, да? Ты говорил…
Я говорил, но мы не договаривались еще.
- Хорошо, если хочешь, - ответил я и, проводив Анну в комнату, пошел разузнать, в какой час нас могут пустить в баню.
Вернувшись, я не нашел ее, подумал, что в доме ей особенно нечего делать и вышел во двор. Анна курила на самом углу скита, глядя в сторону цветников и сада. Я подошел к ней.
- Вон там монастырь, видишь? – я показал на низкое строение в правой стороне, за ним виднелась стройная одноглавая церковь.
- Прогуляемся до него?
- Сейчас?
- Нет, после обеда, сейчас я устала. А когда обед, кстати? Я проголодалась.
- В час, времени еще много.
- Нет, не пойдем, позже.
Я тоже выкурил сигарету.
- Куда здесь выбрасывать? – сказала без вопроса Анна, протягивая мне свой затушенный окурок.
Я выбил уголек из своего и спрятал оба в карманную пепельницу до удобного случая – урны нигде не было видно. Мне показалось, что Анна будто задумчива стала – поездка на лошадях уже отступила в память.
Мы вернулись в нашу комнату.
В этот раз перед тем, как лечь, Анна сняла джинсы и легла в одних трусах, запахнув покрывалом оголенные ноги. Я сел в кресло, не зная, чем занять руки, повертел оставленную свидетельствовать бутылку коньяка и вновь поставил ее на стол.
- Рассказывай, - сказала Анна, подложив под голову согнутую руку; ее грудь поднялась под свитером, на ее шее образовалась смешная складка.
- Опять? – шутливо отозвался я, - Что на этот раз?
- О чем думал вчера. Я слышала, что ты долго думал о чем-то перед сном.
- Аа! Ты будешь смеяться.
- Не буду, рассказывай.
- А ты отчего не засыпала?
- Я потом расскажу.
- Но не смейся, хорошо?
- Обещаю.
- Я думал о том, что такое человек.
Она помолчала.
- Зря ты так.
- Как?
- Перед сном не надо об этом думать. Перед сном нужно о приятном.
Но Анна была серьезна.
- Это ведь совсем не смешно, - сказала она, - Мы с коллегами вот тоже не можем решить, в какой момент сознание алкоголика или наркомана перестает быть человеческим. Биологически мозг еще жив, а сознание уходит. Мы же сознанием определяем человека, да?…
- Кажется уже не совсем. Искусственный интеллект заставляет нас все больший вес придавать эмоциональности.
- Ну этого добра у совершенно беспамятных наркозависимых хоть отбавляй, - засмеялась Анна и уже вполне серьезно добавила, -  В присутствии искусственного интеллекта гуманистические принципы, конечно, будут пересмотрены.
- Я где-то читал, что при программировании беспилотного автомобиля встает этическая проблема, - подхватил я, – в случае, когда наезд на того или иного человека неизбежен, то кого выбрать в качестве жертвы - женщину, ребенка или старика. Биологический человек на фоне своей эмоциональности действует случайно, срабатывает так называемый человеческий фактор - мол, на все воля божья. А тут необходимо выбрать заранее, путем какого-либо логического расчета, осознанно… Но я не настолько размашисто думал сегодня ночью.
- Но достаточно для того, чтобы отвлечься.
- Отчего?
Анна помолчала.
- Мне вчера Сергей весь день названивал. Я не брала трубку – что толку разговаривать, пока он пьян, - но вечером, когда ты выходил, я говорила с ним.
Анна нервически вздохнула, я выжидал, что она скажет дальше.
- Он не соглашается на развод.
Опять помолчала.
- Спрашивал про тебя.
- Ты сказала, где ты? – спросил я.
- Нет. Было легко не отвечать на этот вопрос, учитывая его навязчивое преследование. Но я сказала, что, если ты позовешь, я буду с тобой. Не хочу врать, даже если он не готов это услышать, а ты - признать.
- Я понимаю, - проговорил я, смутившись таким парным взглядом Анны на нас с ее мужем. Но ведь, как ей еще на нас смотреть – она неизбежно выбирает. 
- Он очень зол на тебя, - продолжила Анна.
- Что ж…
- Больше ничего не скажешь?
- А что тут можно сказать?
- Что ты собираешься делать, например.
- Пока не знаю.
Я встал и отошел к окну.
- Думай скорее. От твоего решения очень многое зависит. Нет, - оговорилась Анна, - я ни на чем не настаиваю, ни на чем, слышишь? И ни к чему не подталкиваю, боже упаси, это твое решение. Я просто ставлю тебя в известность. Я не хочу врать.
- Я понимаю. Не стоит ничего пояснять.
Она помолчала.
- Почему ты не займешься «Чистой рекой»?
- Один? Не знаю…. Да и потом это изначально было предложение Сергея, его инициатива. Мне интересно, но не уверен, что это действительно мое дело, - я вдруг понял, как жалко это сейчас прозвучало и добавил, - Мне многое интересно. Собраться с мыслями нужно.
- Один, да. Это единственное мерило – то, что ты можешь делать сам по себе, - горячо воскликнула Анна.
Я слушал ее голос, в котором одновременно звучали и просьба, и надежда, и как будто требование, и понимал, почему Сергей, несмотря ни на что держался этой женщины. Нет, конечно, по доброй воле он не согласится на развод.
- Скажи прямо, если чего-то ждешь от меня, - проговорил я.
- Нет, это не так. Я ничего не жду. Я лишь мечтаю. И могу сказать, о чем. Я хочу просыпаться с тобой каждое утро, не знаю почему, но я уверена в тебе. Но сейчас ты неудобен, как комод.
- Что это значит?
- Не знаю. Ты будто закрыт. И тяжел. И угловат весь, с какой стороны не подойди. Будто ты не подпускаешь. Мне совершенно все равно, чем ты будешь заниматься. Просто мне кажется, что если ты сам про себя это, наконец, поймешь, может быть ты станешь пусть и менее интересным, менее загадочным, но станешь более живым, - Анна была болезненно откровенна и под конец съязвила, - Что такое человек, говоришь?...
- Я не вижу себя загадочным, по-моему, все в моей жизни линейно и объяснимо. Ну может быть не совсем линейно, но прямо, во всяком случае.
- Или ты умудряешься постоянно все как-то объяснять. Нет-нет, ты не думай, пожалуйста, я уверена, что объясняешь ты все в первую очередь себе. Это такой кокон. Осы такие плетут собственной слюной, кажется, - кстати, стерильный материал. Вот я и позволила себе расковырять. Ты не против, нет? – шутливо добавила она.
- Я бы тоже хотел получить объяснения, если позволишь.
- Слушаю.
- Тот первый раз, когда он изменил тебе, когда вы разъехались…
- Да.
- …почему ты приняла его обратно? Что это было? Нет-нет, меня не интересуют ваши дрязги, я хочу лишь понять тебя…
Анна поменяла позу – повернулась на бок, лицом к стене, подогнула ноги. Я вернулся в кресло.
- Мне стыдно за то. Да, ты поймал меня. Если бы не было той истории, то сейчас все было бы иначе. Я словно бы мщу, да, я понимаю, так выглядит. Но мщу не с тобой, а тем, что иду с ним на разрыв любой ценой. Это не месть, это накопленный кредит, предъявленный к немедленной оплате.
Она опять опрокинулась на спину и, глядя перед собой, в дно полатей, принялась постукивать коленками друг о друга.
- Он обманул меня тогда дважды, - твердо и упрямо сказала она, - Первый раз своей изменой. Если бы он ушел, было бы больно и унизительно, да, но понятно, - об этом я и вовсе не говорю. Я могла бы и страстишку на стороне принять, тяжело, с отколотым разочарованием сердцем, но все-таки принять, как нашу коллективную что ли ответственность. Ведь он мой муж. Я готова была поддержать его. Готова была принять запах той женщины и на свою кожу, раз уж так вышло. Если бы и он принял свой позор, если бы он покаялся. Ведь я жена ему, и он предал меня.
Анна повернула голову ко мне, поймала мой взгляд.
- И ты знаешь, он ведь покаялся, - на коленях, с повинной головой. Уж настолько искренним в тот момент показался! Хотя вероятно, это я сама нуждалась в том, чтобы эту искренность обнаружить в его словах. И вот это был второй случай, когда он обманул меня. Потому что та измена оказалась не позором мужчины, который я готова была разделить, как его жена, а вульгарной жизнью дворового пса. И тогда уж я смыла всех его женщин со своего тела, они все лишь на нем остались, как блохи на шелудивом кобеле. Знаешь, - вдруг засмеялась она, - Нет, дай я тебе расскажу. Так с запойными алкоголиками бывает. Вроде держится, долго, молодцом, все окружающие уже вздохнули свободно – вот, человеком стал, можешь ведь. А он тут бац – и опять налакался, опять в блевотине спит. Сначала это злит, а потом просто машешь рукой – ну что с него взять, - Анна опять посерьезнела, - вот так и муж мой. Если хочешь знать, последний уж год, ничего между нами нет, только хозяйство, как французы говорят, menage, - Анна с брезгливостью протянула это слово, - И вот этого я стыжусь – не смогла разом, мне нужно было собраться с силами, нужен был повод, чтобы…
- Ладно, извини, - я потер лоб, чтобы отвести взгляд.
- Не за что, - голос Анны потеплел, - Я должна была тебе рассказать, а ты имеешь право знать. Я не хочу, чтобы между нами осталось что-то затаенное. Тебе, верно, не приятно это слышать, но зато теперь все знаешь, мне нечего скрывать. Я хочу, чтобы мы были полнее, чем то, что осталось без нас. Иначе…
Я подсел к ней, взял за руку, она посмотрела мне в глаза.
- Не нужно ничего говорить, - сказал я.
На обед были щи из соленой баранины, так забитые крупно нарезанной капустой, что требовалась вилка ее поднимать из тарелки, - Анна намучилась с ней, трапезная полнилась горячим ароматом и безудержным сочным хлюпаньем. Вторым блюдом подали куриную котлету с картофельным пюре.
После еды мы отправились прогуляться до монастыря. День разгорелся щедрый и уже как будто обмяк к тому времени – теплый, ласковый воздух стоял неподвижно и тихо сиял далеким отраженным золотом; мы, сытые и горячие, расстегнули свои пальто и распустили шарфы. Обогнули гостевой дом, прошли мимо цветников, еще полных лежалым серым снегом, мимо укутанных в мешковину кустов, мимо беседки - я усмехнулся на вездесущий мангал, несколько жеманно для этих мест спрятанный позади нее. В беседке сидели двое постояльцев и молча курили, Анна дернула меня за рукав и показала глазами на урну – я опорожнил в нее свою карманную пепельницу.
Дальше – небольшой сад, сейчас, без цветов и плодов на низких деревьях угадываемый лишь по строгой посадке и характерному лохматому лишайнику на кряжистых стволах. Здесь есть яблони и вишни. Вишни, помню, совершенно замечательные – с мясистыми кисловатыми ягодами, возможно лишь чересчур толстокожие. Но они вызреют много позже, в августе, ближе к сентябрю.
Тропка привела к коренастой, вознесенной на бетонных столбах часовне. Она стоит на склоне, сбегающем к самой реке, и в иной год, когда выдается особенно бурный паводок, вода подходит к самому ее подбрюшью, так что в ветреную погоду с высокой волной заливает брызгами глухие, без окон стены; ко входу уставлено высокое пологое крыльцо, почти мост. Внутри часовни одна единственная икона Преображения Господня с негасимой лампадкой под ней, в углу низкая скамеечка – вот и все убранство.
Мы остановились подле, смотрим на реку. В равномерно сереющем снегу трудно определить, где именно пролегает граница ее русла - и на берегу, и на стремнине одинаково мутнеет стылая короста, и тут и там в ней пролегают темные проплешины невидимого таяния. Скоро треснет и сломается, вода взойдет поверх льдин, затопит и начнет вздымать их, отражая солнце, поворачивать и сталкивать друг с другом. Сейчас же все тихо, лишь слышен гул тайги с той стороны реки.
Я обнял Анну за плечи, она мягко подалась ко мне, и мы направились вдоль берега к монастырю. Здесь ничто явным образом не огорожено, лишь редкие участки тесного кустарника и низкие плетни кое-где, выставляемые на тропах диких зверей. Вот и монастырь безгранично раскинулся на открытом со всех сторон пологом холме. Тропка ведет через арку, собранную из бревен, с резным карнизом и крестом на угловатой макушке, без ворот и заборов; вокруг пустынно. В мелких оконцах келий мелькает свет, два монаха прошли друг за другом из церкви, безразлично посмотрели на нас. Странно видеть, как здесь ничего как будто не остерегаются, не улыбчиво приветливы, или скромно смиренны, но словно привычны всему. У церкви вкопана высокая, сваренная из швеллеров арка, на ней подвешен небольшой колокол. Видимо это его приглушенный звон время от времени мерещился нам, сливаясь с шумом леса.
Мы обошли церковь кругом и нерешительно вступили под ее кров; Анна покрыла голову шарфом. Сумеречно, пахнет ладаном. Одинокий монах, монотонно торопясь, начитывает по толстой книге, гудит из самой груди, склонившись над горящей свечой.         
Я не знаю священных текстов, я знаю, что мы под пологом. Мы держимся за руки, как дети на новогоднем утреннике. Сейчас я должен ее выпустить. Она должна договориться сама. Как должен и я. Может быть, об одном и том же, но договориться должен каждый сам по себе.
Монах тянет простые слова, он прячет их в умершем языке. Они не имеют никакого смысла. Они лишь помогают закрыть глаза и склонить голову. Они помогают смотреть прямо в глаза, постепенно, по чуть-чуть стирать в туман всю суету вокруг до тех пор, пока не заглянешь в глаза самому себе. Кто же я? Очищенный и безымянный, вот стою здесь.
И я чувствую, как Анна вновь ищет мою руку.
- Пойдем, - тихо проговорила она.
Мы отступили назад, не решаясь повернуться спиной к иконостасу. В пол-оборота, боком вышли.
- Мне тяжело, - добавила она и глубоко вздохнула, когда мы вернулись на воздух.
Я и сам чувствовал во рту сладкий масляный запах ладана. После свечной духоты, во дворе, казалось, похолодало. В небе приготовляли закат. Нутряное золото богородичной лазури в нем уже поблекло и с востока показались фиолетовые облака, полупрозрачные еще, но все гуще, все глубже восходящие. Солнечный свет потек получашей, широким ободом, все дальше расходящимся вдоль горизонта на западе.
Так или иначе мы все друг другу скажем. Нет никакого смысла расспрашивать и торопить, так много чувств и их отблесков – мыслей, теснились и в душе, и в голове, что стоило помолчать, дать говорить глазам, губам, рукам. Анна держала меня за руку и переминала мою ладонь, словно лепила что-то. Горячая нежность к ней переполняла меня и пробуждала слезы. Словно спелёнатый, словно недвижимый, я надрывался внутренним криком.
Через час мы сидели в парной, своими тесанными стенами, древесным духом и желтым светом почти не отличимой от всех прочих здешних интерьеров. Разве только не было икон и свечей, и стоял душный жар, словно мы забрались в герметичное лоно, в крипту той сущности, что иконами и свечами обозначают. И сидели голые рядышком, прижавшись друг к другу плечами и бедрами, смешивая пот, обильно стекавший по нашим телам. У меня раззуделась левая лопатка – я изловчился поскрести ее распаренными мягкими ногтями. И не удержался от того, чтобы легонько тронуть ее налитую грудь и увидеть, как та качнется; Анна посмотрела на меня, как на мальчишку.
- А если я? – с поучением, но и с улыбкой спросила она, - Дай я тоже.
Я прикрылся от нее плечом.
А потом мы, смеясь, вытирали друг друга полотенцами, я промокал ее подмышки и ерошил волосы, а Анна растерла мне спину. Быстро оделись в холодном предбаннике и почти бегом, наперегонки по простывшему двору - домой. Где вновь гудела печка и светились образа. Мы потушили свет и, лежа в постели, долго ласкались, как молочные щенки.
Когда мне пришлось встать, чтобы принести ужин, моя голова была пуста, как резиновый шар. Боюсь, что я и вел себя, как пьяный на дрожащих ногах, с вялыми руками. Во всяком случае, не уверен, что правильно оценивал размеры окружающих предметов и расстояние до них, все вокруг казалось мягким и податливым, таким же как я сам невесомым.
Вчерашнее мясо в горшочках, пироги с капустой и картофелем, все тот же чай. Мне пришлось несколько раз ходить туда-сюда, чтобы все это, наконец, принести. Монахи вызвались было помочь, но я отказался, не объясняя им того, что у меня в комнате угнездилась первородно-обнаженная женщина. То была пещера, в которую я сносил припасы для нее.
Следующий день мы были ленивы. Опоздали к завтраку, потом долго собирались, но небо заволокло пеленой, заморосил тихий дождь, и мы остались. Мы целовались; Анна лежала на моем плече.
Перед обедом все-таки выбрались наружу, чтобы хоть нагулять аппетит, опухшие и заспанные, вновь вышли к реке и слушали, как шуршит снег, напиваясь теплым дождем. Все было сыро серо, воздух свеж и тяжел, в нем сильно тянуло зеленью.
Мы тихо переговаривались ни о чем, я спросил, понравилось ли ей здесь, Анна ответила, что еще не думала об этом. И засмеялась, взяла меня за руку – «Мне некогда об этом думать, я занята тобой», - и, утирая мокрое от дождя лицо, повлекла меня в беседку. Послышался звук автомобильного двигателя, мы оглянулись – кто-то уезжал. И оттого стало немного грустно – завтра уедем и мы.
- Что ты скажешь о конкуре? – спросил я, отряхивая капли дождя с пальто и волос, и усаживаясь на скамейку.
- В смысле? Это ведь выездка лошадей…
Мы закурили.
- Ну да, но… Это преодоление препятствий на лошадях. Дело не в лошадях конечно. Как тебе такое название?
- Не путай меня, я и так сейчас туго соображаю. О чем ты говоришь?
- Да вот пришло в голову. Пока не знаю, о чем. Это красиво – потому что лошади. И это воодушевляет – преодоление препятствий, как декларация. А?
- Я ничего не понимаю, прости.
Анна замотала головой.
- Ну и ладно.
Я почти не выпускал ее руки из своей и просто размышлял вслух в ее присутствии.
После полудня распогодилось и мы, повалявшись после обеда – тогда был рыбный день и аромат печеного минтая еще долго томил гортань, - мы все-таки выбрались на прогулку. При этом проявили даже некие амбиции – по случаю дальнего пути взяли с собой термос с монастырским чаем и пироги. В паре километров, отсюда дальше по дороге размещался поселок, некогда бойкий, мануфактурный, но сейчас державшийся лишь присутствием дачников. Там был магазин, и мы надеялись разыскать приличного вина для последнего прощального вечера. Ту бутылку коньяка, что так и стояла на столе в качестве свидетеля, решено было не трогать. 
Мы шли по пустой просыхающей дороге, - от нее ощутимо веяло теплом - и, держась за руки, раскачивали ими в такт шагам. Я уже предчувствовал завтрашнее расставание, возвращение сомнений и неопределенности, но не хотел об этом думать, хотел наполнить оставшиеся до вечера часы разнообразными событиями, которым здесь неоткуда взяться. А потом еще будет целая ночь вместе, а потом длинная дорога до города, думал я, словно бы удерживая плечом, упираясь всем телом в невидимую дверь, за которой в мой мир наваливалась зимняя стужа неумолимого времени.
Мы говорили о всяких глупостях и мне казалось, что Анна за лесной капелью, которой искренне радовалась и всякий раз, когда лес подпускал совсем близко к дороге молодую березку или какой-нибудь куст, останавливалась, чтобы пересадить с дрожащей ветви себе на палец одну из капелек, ощущала тот же ток времени. И как только я замолкал, не находясь, какую историю еще рассказать, тут же подхватывала истончаемую грустью нить разговора.
Я не знал, как она отреагирует, я еще и сам не был уверен и почувствовал себя трусом потому, что вот, выходит, не доверяю ей. Если и размышляю вслух, то все-таки не договариваю.
В поселковом магазине нашлось крымское каберне – ординарное и честное, не вполне, правда, подходящее рыбному дню. Мы взяли две бутылки, а на обратном пути, чтобы облегчить мой рюкзак выпили почти весь чай из термоса в приглянувшемся Анне месте – у тихой взъерошенной пробуждающейся весной елочки. Мы сделали селфи – мой нарочито дурацкий прищур и ее светлая улыбка. Здесь же я сфотографировал ее одну, в коротком пальто, с вихрастой головой на ту же елочку похожую. Я беспрестанно обнимал ее на всем пути обратно. Не мог отделаться от мысли, что это или то мы сейчас, в этой счастливой поездке делаем, возможно, в последний раз – вот в последний раз идем по дороге. Я чувствовал, что мое желание удержать Анну могло обмануть меня в другом важном для меня выборе. Я не мог сосредоточиться во многозадачной неопределенности.
Мы откупорили вино, как только вернулись домой. Мы вновь забрались в нашу, все еще теплую постель. И мне пришлось вновь подниматься, чтобы натаскать в комнату тарелки с ужином – в последний раз.
Мы пили вино по очереди из крышки термоса.
- Я не буду продолжать проекты «Чистой реки», - сказал я легко, словно в забытьи, - Я вернусь к тому, с чего начинал много лет назад, хоть и не уверен, что это кому-нибудь сегодня нужно.
Анна тихо лежала рядом, уткнувшись лицом в подушку, и я не видел ее глаз.
- Слишком многое между нами с Сергеем сказано, слишком многое сделано. Очень жаль наших лет – это ведь почти целая жизнь! – но что ж поделаешь, если все вот так вышло. Я не хотел этого. Но после всего, что произошло, словно бы этих лет и не было вовсе – я не хочу впредь сталкиваться с ним на одной поляне.
Анна не отвечала, лежала недвижно, словно спала.
- Я очень ему благодарен за все эти годы. И, знаешь, поэтому не могу поддержать твою категоричность в его оценке. Да, я понимаю, и это твое право, но… Это действительно целая жизнь – ее не отменишь и не забудешь. И еще неизвестно, что будет за ее пределами, как будет иначе. Но впредь я не хочу иметь с ним ничего общего.
Я помолчал. А потом пытался усмехнуться:
- Так что чистый конкур!
Но Анна все еще ждала.
- И я хочу, чтобы ты осталась со мной. Если ты все решила – я никоим образом, ни единым словом не пытаюсь вмешиваться и решать за тебя, даже невольно, лучше мне и вовсе отстраниться – если ты решила с разводом, то просто оставайся. Заедем завтра к подруге за твоими вещами, накупим продуктов – холодильник у меня вечно пустой – и оставайся. Но еще раз – я отвезу тебя, куда скажешь, к ней, или хоть к нему, если ты сомневаешься. Я не тороплю тебя. Ничего уже не изменится. Я… Я тебя люблю. Вот и все.
Я смотрел вверх, на извивы древесного волокна досок, из которых были собраны полати, и чувствовал себя совершенно спокойным.
Анна шевельнулась, поднялась на локте и склонилась надо мной, щекоча мне лицо своими волосами. Она ласково улыбалась.
- Хорошо, - сказала она, - Как скажешь.
Я присмотрелся к ней.
- А что я по-твоему сказал?
- Всё, - ответила она и поцеловала меня в нос.
Она была близко-близко. Я чувствовал мягкую округлость ее живота на своей руке, ее груди – на своем плече, ее губы шептали в моих губах. А в ее глазах был маленький, словно далекий я.
Перед сном мы вышли во двор выкурить по сигарете на свежем воздухе. Темнота близкой ночи подступила уже к самым окнам дома, тем более плотная оттого, что прошедший дождь растопил почти весь снег вокруг. Стылый мрак клубился у самой земли и давил тишиной. Но небо! Высоченное, чернильно-созревшее в вековом молчании небо полнилось неясным шорохом белесых теней. Мы смотрели вверх и мне казалось, что это небо таит в самом пупе своем память о чистоте, что оно сейчас оголяет эту память. О чистоте летней, оборотившейся годовым махом вокруг слепого солнца и вот уже совсем скорой лазури - голубые играющие на ветреном просторе собаки. И лепестки разодранных ромашек на их мордах.
Мы стоим в центре под черной полой дремотной овчинной шубы апрельского вечера, что запахивается у нас на глазах, нам на глаза. И ждем, когда возгорится звезда - тускло, но все ярче. Вон повис уже сбоку молодой острый месяц. Я принялся раскачивать его, наклоняя голову то в одну, то в другую сторону. Анна улыбалась.
Как бы то ни было и что бы там ни случилось, для меня уже ничего не изменится.
Наутро, после завтрака мы уехали.