Герой на пенсии

Зал «Славы и Равновесия» пахнет старым камнем, лосьоном для мебели и отчаянием. Сюда не водят экскурсии. Сюда ссылают.
Я сижу в кресле-качалке, стиснув ручку, что гнётся под моими пальцами, как пластилин. Мне приходится концентрироваться, чтобы не сломать её вдребезги. Всю жизнь я учился контролировать силу, а теперь эта сила — лишь источник проблем. Как и всё остальное.
Кирхнер, куратор Зала, сухонький человечек в идеально отглаженном костюме, листает мой файл. На обложке — значок: кулак, сжимающий молнию. Знак проекта «Атлас». Тех, кто мог летать, останавливать локомотивы грудью и видеть сквозь стены. Тех, кем я был.
— Снова, Зевс, — вздыхает Кирхнер, не глядя на меня. — Жалоба от заведующего кухней. Вы снова помяли дверцу холодильника. Это уже третья за месяц. Скажите, вам не кажется, что в вашем возрасте пора бы научиться… аккуратности?
«В вашем возрасте». Мне 53. Для обычного человека — расцвет сил. Для «Атласа» — дряхлый старик. Мои клетки регенерируют, но уже не так быстро. Реакция замедлилась на целых три сотых секунды. Слух, улавливающий когда-то шепот за километр, теперь притупился. Я выхожу из строя.
— Он хлопнул дверью у меня за спиной, — говорю я, и мой голос, способный когда-то оглушать толпу, звучит приглушенно, почти вежливо. — Сработал рефлекс.
— Рефлекс, — Кирхнер ставит на файле штамп с размашистой надписью «Инцидент исчерпан». — Дорогой мой, ваши рефлексы стоят бюджетных денег. Холодильники специальной конструкции делаются на заказ. И ресурсы сейчас… вы знаете политику.
Я знаю. Все знают. Политика «Рационального Распределения». С тех пор как кризис перенаселения достиг точки кипения, каждый джоуль энергии, каждый грамм стали, каждый кубометр воздуха на учёте. И мы, стареющие «Атласы», — ходячие энергетические и материальные дыры. Наше содержание, наше специальное питание, наши укрепленные комнаты — непозволительная роскошь.
— Ваш Индекс Полезности, — Кирхнер перелистывает страницу, и его голос становится холодным, клиническим, — упал до 0.41. Основные параметры силы и скорости держатся в пределах 78% от пиковых, но это уже ниже операционного порога для любых миссий, кроме учебных. Энергопотребление вашего метаболизма эквивалентно питанию малого квартала. Показатели психической адаптации… — он бросает на меня быстрый взгляд, — вызывают вопросы. Ностальгия, раздражительность.
— У меня нет ностальгии, — огрызаюсь я. — У меня есть память. Память о том, как я удерживал падающую орбитальную станцию «Зенит». Как отводил русло реки от города во время Большого Потопа. Где моя благодарность? Где…
— Ваш паек? Ваша пенсия? Ваша охраняемая жилплощадь? — Кирхнер перебивает меня, и в его голосе звучит ледяное, бюрократическое торжество. — Всё это у вас есть, Зевс. Пока есть. Но 0.41 — это предкритическая зона. Ниже 0.4 начинается процедура… оптимизации.
Слово повисает в воздухе, тяжелое, как свинец.
«Оптимизация». Это не про увольнение. Это про «добровольное возвращение ресурсов в цикл». Для обычных стариков и инвалидов это газовая камера, замаскированная под душевую. Для нас, «Атласов»… я слышал слухи. Нас не уничтожают. Нас разбирают. Наши почти неразрушимые кости идут на броню для новых солдат. Наши мускульные волокна становятся основой для экзоскелетов. Наши органы, способные годами работать в экстремальных условиях, консервируют для элиты. А наше сознание… есть тёмные разговоры о проекте «Прометей». О том, что наши нейронные сети пытаются интегрировать в боевые ИИ, чтобы создать идеального, лишенного страха и сомнений солдата.
— Я мог бы ещё работать! — рычу я, и кресло подо мной скрипит от напряжения. — Консультантом! Тренером!
— У нас есть голографические симуляторы для тренировок, — отвечает Кирхнер. — Они эффективнее. Они не устают, не грустят и не мнут дверцы холодильников. Ваш опыт уникален, но… не востребован. Мир стал слишком хрупким для грубой силы. Теперь нужна точность. Алгоритмы. Экономия.
Он встаёт, давая понять, что аудиенция окончена.
— Вас ожидает процедура ежемесячного медосмотра в 16:00. И, пожалуйста, Зевс… постарайтесь не сломать сканнер. Это оборудование тоже очень дорогое.
Я выхожу из его кабинета в длинный, пустой коридор Зала «Славы». На стенах — портреты таких же, как я. «Борей» — мог замораживать целые площади. Умер от спонтанной кристаллизации собственной крови в 45. «Факел» — управлявший плазмой. Погиб, пытаясь погасить лесной пожар, когда его силы уже были на исходе. Мы все здесь, в этих позолоченных клетках. Пока наши Индексы не упадут ниже роковой черты.
В коридоре я сталкиваюсь с Нимфой. Её настоящее имя — Лира. Она могла становиться невидимой, проходить сквозь стены. Её ИП упал до 0.38 неделю назад. С ней больше не церемонятся. Её сопровождают два молчаливых охранника в черном, с нейтрализаторами на поясах — устройствами, излучающими резонансные волны, которые причиняют нашим усиленным нервным системам адскую боль.
Её лицо, когда-то прекрасное и выразительное, теперь похоже на маску. Она смотрит на меня пустыми глазами.
— Зевс, — её шёпот едва долетает до моего затухающего слуха. — Они сказали… завтра. Проект «Прометей». Я видела… я прошла сквозь стену в архив… там чертежи…
Охранник слегка касается её плеча нейтрализатором. Она вздрагивает, как от удара током, и замолкает. Её уводят. В подвал. Туда, откуда не возвращаются.
Я остаюсь один. Стиснув кулаки так, что ладони кровоточат от впившихся ногтей. Я мог бы разнести этот проклятый Зал в пыль. У меня ещё хватит сил. Я мог бы вырваться. Но куда? Весь мир стал одной большой системой «Рационального Распределения». За каждым углом — сканеры, дроны, отряды быстрого реагирования с оружием, созданным на основе наших же устаревших способностей. Я — динозавр в мире умных крыс. Неуклюжий, сильный и обречённый.
Я иду на медосмотр. Это унизительная процедура, где безликие техники в защитных костюмах тычут в меня датчиками, измеряя остаточную мощность, плотность тканей, скорость нейронных импульсов. Как скот на убой. Мой ИП, по их предварительным данным, может упасть ещё на 0.02 после сегодняшнего «инцидента». Я в шаге от черты.
Вечером я сижу в своей «укрепленной» комнате. Стены из сплава, который я сам когда-то тестировал на разрыв. Окно — бронированное стекло в полметра толщиной. Вид на город, который я спасал десятки раз. Теперь его огни кажутся мне бесчисленными, холодными глазами системы, которая посчитала меня как погрешность.
Мне приносят ужин. Высококалорийный гель, обогащенный протеинами, необходимыми для поддержания моей угасающей мощи. Я ем его, чувствуя, как каждая ложка — это гвоздь в крышку моего гроба. Я кормлю машину, которую скоро разберут на запчасти.
Я включаю новости. Улыбающийся диктор рассказывает об успехах программы «Гармония» — так теперь называют «оптимизацию». Показывают кадры: счастливые старики в белых халатах идут в светлые комнаты. «Добровольный вклад в будущее!» — звучит голос за кадром.
Я выключаю экран. Тишина звенит в ушах.
Я встаю и подхожу к зеркалу. В нём смотрит на меня не легенда. Не герой. Смотрит крупный, седеющий мужчина с усталыми глазами и руками, которые могут согнуть стальную балку, но не могут удержать собственную жизнь.
И тогда я понимаю. Мне не нужен побег. Мне не нужна месть системе. Она слишком большая, слишком безликая.
Но завтра за Нимфой придут окончательно. И послезавтра, возможно, за мной.
Я смотрю на свои руки. Руки, которые двигали горы. Потом — на хлипкую, по моим меркам, дверь моей сверхпрочной комнаты. Она выдержит удар танка. Но она не выдержит целенаправленного, контролируемого давления в одну точку. Я знаю каждую её молекулярную слабость. Я проектировал такие двери.
Я не супермен, спасающий мир. Эта эпоха прошла.
Но я могу быть последним, старым, никому не нужным Атласом, который встанет на пути у двух охранников в черном, когда они придут за Нимфой. Который посмотрит в глаза бездушным техникам и скажет своё первое и последнее за долгие годы «нет».
Моя сила может быть уже недостаточна для того, чтобы летать. Но её ещё хватит, чтобы один раз, напоследок, встать. Чтобы сломать не дверцу холодильника.
Чтобы создать шум. Такой громкий, что его, возможно, услышат другие такие же, как я. Забытые, списанные, доживающие свои дни в золотых клетках.
Я подхожу к двери и кладу ладонь на холодный сплав точно над сцеплением замкового механизма. Я концентрируюсь. Не на грубой силе. На точности. На микроскопическом резонансе.
Металл под моей ладонью начинает тихо, едва слышно петь. Это звук его собственной гибели.
Завтра будет не «оптимизация».
Завтра будет небольшая, личная, абсолютно нерациональная и очень, очень громкая неполадка.
И этого, на моём излете, будет достаточно.