Спор о двух чашах

В тени старого караван-сарая, где пыль веков ложится на плечи одинаково ровно и визирю, и погонщику верблюдов, сидел Хайян. Перед ним стоял кувшин, в котором плескалось жидкое рубиновое пламя.
К нему подошел юноша, чей кафтан был расшит золотыми именами его предков. Он гордо выпятил грудь и сказал:
— Посмотри на меня, мудрец! Мой род восходит к великим царям, мой титул звучит как гром в горах, а печать на моем перстне открывает двери во все дворцы Хорасана. Неужели ты, измеряющий звезды, не видишь, что я выше этой толпы?
Хайян медленно поднял чашу, посмотрел сквозь нее на заходящее солнце и ответил:
— Послушай, сын мой. Вчера я был в мастерской гончара. Он яростно мял ногами глину, из которой когда-то были слеплены головы великих шахов и плечи прекрасных дев. Глина не помнила своих титулов — она просто хотела стать формой.
Он жестом пригласил юношу сесть на пыльную землю и продолжил:
— Твой титул — это лишь эхо в пустом кувшине. Когда ты идешь по рынку, люди кланяются не тебе, а твоей парче. Сними её — и ты станешь просто человеком, жаждущим воды. Ты гордишься тем, что ты «Наместник» или «Князь»? Но разве ты властен над своим следующим вздохом?
Хайян усмехнулся и начертил на песке круг:
— Вот мир. В нем ты — точка. Твой титул — тень от этой точки. Солнце зайдет — и тень исчезнет. А теперь взгляни на эту чашу вина. Она честнее твоих грамот. Вино не спрашивает, чьи губы его коснутся — раба или султана. Оно дарит истину обоим, напоминая, что мы лишь гости, заглянувшие на пир к Вечности на один короткий час.
Юноша посмотрел на свои золотые нити, и в свете сумерек они показались ему похожими на паутину, которая вот-вот порвется.
А Хайян, поправив старую чалму, негромко произнес четверостишие:

Ты титулом блестишь? Но это лишь обман.
Ты правишь миром? Знай: ты — утренний туман.
Всё, чем владеешь ты — лишь взято на мгновенье,
Ты — надпись на воде, летящая в лиман.