Восьмая Марта

Рассказ из сборника "8 марта в цветочных историях", который доступен на Литрес и других книжных площадках, в том числе и на Прозе.ру в соответствующем сборнике.



 Сегодня восьмое марта. И Марта тоже восьмая. Всю жизнь этот восьмомартовский каламбур и без того вертелся в ее голове, да и никак ведь не мог не вертеться: когда ты родилась в международный женский день, и в честь этого, да и вообще - потому что просто имя красивое - назвали тебя Мартой - то уж восьмого марта ты непременно внутри себя проговариваешь: "Восьмое марта - восьмая Марта". Но никогда ещё в жизни её не был настолько этот каламбур, действительно, полон смысла, как в этом году. Сегодня она размышляет о жизни, стоя с охапкой цветов посреди большой шумной улицы у метро и, раздавая по одному всем проходящим мимо женщинам - кому только успеет - приходит к выводу что, пожалуй - она теперь стала, действительно, ещё одной, новой, восьмою по счету собой. Восьмой Мартой.
 Первая Марта была ребенком. Ещё ничего тогда в жизни её толком не происходило тяжелого, сложного - всё только легкое, светлое, радостное - как и у любого ребенка - за исключением мелких каких-нибудь передряг и разладов с родителями - таких, какие обычно приводят к стоянию в углу, получению ремня и прочим детским обидным неприятностям, из-за которых краснеют у попадающих в таковые щечки и глазки, да дуются губки и льются соленые слезки. Но в остальном - Марта тогда была легкой, как желтенький шарик мимозы, не отягченной какой-либо болью, тревогой, нуждой и сожалениями. Марте тогда жилось просто. И Дни рождения встречала она очень радостно, чисто, прекрасно. Тогда мир вокруг нее полнился только лишь, может быть, по одному этому поводу, как казалось, цветами, и все в мире радовались тогда только тому, что она родилась, и что ещё у неё есть такая красивая мама, которую все в этот день поздравляют с тем, что она женщина, и что вот такую прекрасную дочечку миру людей подарила. Тогда папа восьмого марта всегда приносил маме и Марте букеты - дарил медовую яркую свежесть, в которой морозные капельки от упавших на цветы по пути домой снежинок казались чудесными, самыми драгоценными, камушками на земле. Тогда Марта и не представляла себе даже что могут быть в мире какие-нибудь другие ещё восьмые марта. И могут быть в мире другие какие-то ещё цветы.
 Она поняла это только когда стала Мартой второй - той, что была уже четырнадцатилетним подростком. В тот год на восьмое марта папы уже рядом не было - его не стало прошлой осенью - а мама болела, и Марте пришлось самой как-то тащить эту новую, маленькую теперь совсем, версию их семьи на себе. Она подрабатывала где могла после школы, ходила пешком до метро и обратно, хотя это было не близко - чтоб сэкономить хоть чуть на проезде - пыталась собрать как-нибудь на еду, на лекарства для мамы, на мыло, шампунь, зубные пасты, коммуналку, новые сапоги вместо тех, что текут, на проезд тот же самый. Ей, к счастью, почти даже это и удавалось, с учетом того что и родственники помогали порой. Они жили все далеко от нее - совсем в других городах, но оттуда ей слали какие-то деньги - кто сколько мог, понемножку. Тогда Марта вдруг очутилась в другом восьмом марта. Оно оказалось совсем-совсем новым. И так наступило оно вокруг неожиданно, резко... и очень болезненно... что она и не ожидала того - насколько же сильно её этот день - всегда прежде такой радостный, полный счастья и света - на этот раз ранит. В тот день она шла от метро - как обычно, пешком - возвращаясь с одной подработки, которая показалась настолько хорошей, что даже и в свой День рождения не захотелось её упускать. И восьмое тогда это, новое, марта вокруг ликовало цветочной пургой, кружило мимозными сладкими вихрями, и открывало себя ей всё больше с каждым шагом - показывая: "Вот я бываю какое" - с каждым новым прохожим с цветами, прилавком, заваленном тюльпанами и мимозными веточками, с каждой яркою праздничной вывеской - оно становилось больней и больней... Оно было очень тяжелым - это новое восьмое марта. В нем не было папы, и никого вообще, кто бы мог подарить ей цветы - мама, конечно, не в счет: она бы дарила, естественно, если бы только могла выходить сейчас из дому. В нем не было никого, кто бы радовался этой жизни - родившейся только что заново, зашедшей на новый виток своей жизни, достойной вдвойне, может быть, самых-самых душистых, красивых цветов в этот день - от того что ещё в этот день родилась, но... нет никому совсем дела до Марты, что мимо идет - все о чем-то своем в мире радуются, а о том чтоб и ей подарить бы хоть капельку счастья - никто и не думает вовсе. Знай эти, занятые сейчас только своей, личной, радостью, люди о том что бредет мимо них так нуждающаяся в поддержке усталая бедная девочка, что старается как только может для мамы и для себя же самой, что нуждается в самом необходимом - а уж о цветах и помыслить не может - и что настолько теперь одинока она в большом этом мире - так как-нибудь, кто-нибудь хоть улыбнулся бы ей или просто сказал: "Поздравляю!", но... нет. Даже родственники, что конечно сейчас избегают общения, чтоб лишний им раз не нарваться на просьбу о помощи - не поздравили вовсе. Одна только тысячеюродная, незнакомая толком ей, тетя с утра в мессенджер скинула дежурную открытку - да и то: может просто нечаянно пальцем она промахнулась, когда захотела кому-то другому отправить. И цветы... Как они ранят - цветы!.. Когда их вокруг так немыслимо много... и все они словно кричат тебе хором, насмешливо дразнятся: "Нас, вот, тьма тьмущая - нами весь город завален - но ни один из нас - не для тебя!" Эти тюльпаны - как пики вонзаются в сердце. Эти мимозы - как ядовитые желтые комочки серы разъедают грудь, как огненные раскаленные шарики жгут душу. Да, цветы могла Марта купить и сама - подарить хоть на праздник маме - но денег сейчас не хватает настолько, что эта её праздничная денежная трата не будет подарком - она, напротив, лишит её маму столь нужных сейчас средств на необходимое самое, которых и так просто нет. Даже после хорошей, удачной очень такой подработки как в этот вечер - позволить себе хоть один единственный даже тюльпан, хоть одну даже веточку только мимозы для мамы - вторая Марта никак не могла. И... да - Марта восьмая сейчас думает о себе той, признавая что слишком уж эта вторая она себя сильно жалела. Сжигала буквально себя изнутри этой жалостью. И это не очень-то верно, по мнению Марты восьмой, с её стороны тогда было. Но... Её и упрекнуть в этой сильной, избыточной жалости к себе - наверное тоже нельзя - точно так же как и упрекнуть невозможно безжалостный к ней по незнанию мир. Сейчас понимает восьмая она, что беда была главная в это время не в том что никто не способен был ей подарить в этом мире цветов - а как раз-таки в том что она не способна сама была праздник дарить, не имела возможности маме вручить хоть один только раз в год букетик - об этом бы стоило ей тогда больше переживать, и жалеть, и сетовать, чем о том что осталась сама без цветов. Это был, ясное дело, со стороны второй Марты большой эгоизм. Но как ты могла тогда знать?.. Когда ведь ещё и предположить не могла ты того, что настанут однажды те дни, когда станешь дарить своей маме цветы регулярно - но только вести их для этого нужно уже будет через весь город, и отдавать ей не в руки, а класть под гранитную фотографию, где, расчистив руками уже затвердевший немножечко, вешний, подтаявший снег, их оставишь, и не услышишь в ответ её ласковых слов, не увидишь сияния глаз, не ощутишь на щеке нежный мамин поцелуй, а на плечах - её добрые руки... Конечно - она не могла тогда знать. Конечно - тогда ей самой было больно. Конечно - знай Марта - так в тысячу раз бы ещё тогда больше работала... как-нибудь, где-нибудь... забыв о своем личном большом одиночестве - только бы подарить успеть лишний, ещё один, раз своей маме цветы.

 Третья Марта купить цветы маме смогла. Цветы эти были не самыми лучшими, не такими что часто красуются в магазинах на полках повыше, горделиво на шею свою - там где ленточка-ожерелье - надев как кулон белый ценник с четырехзначною цифрой. Нет. Они были простенькими - из тех что похуже и подешевле - все что могла пока Марта позволить себе. Взяла их она из специальной пластмассовой вазы, где уже не самые свежие цветочки, за совсем малую цену хоть, просили прохожих себя взять домой, и понуро склоняли головки в знак покорного и смиренного принятия своей дальнейшей увядающей судьбы. Но пахли цветы эти ещё по-прежнему медово - пахли первой победой над крайней нуждой, над собственным бессилием что-либо сделать - они были первыми весенними, раскрывшимися назло всем обстоятельствам, бутонами её по-настоящему самостоятельной жизни - свободной от необходимости обращаться за помощью к родственникам и ориентироваться на чье бы то ни было мнение... Этой, третьей уже, Мартой она стала лишь с наступлением своих шестнадцати - когда её взяли на более, наконец-то, серьезную работу, и получать она стала там больше в разы, хотя и работать в разы больше тоже. Теперь была эта работа почти постоянной - не разовой, как до этого, очередной счастливой случайностью - и стало им с мамой почти что хватать. Теперь себе Марта позволила этот малюсенький скромный букетик из трех, чуть подвядших, тюльпанов, и эти три хрупких цветочка так были похожи на жизнь что вела теперь Марта: они - как она в своей новой эре - так ярко цвели, наконец-то дождавшись весны, словно символ той жизни, что обязательно после всех трудностей, все же, начнется... но были помяты так сильно, так увядали теперь, ещё на заре своего существования - как и Марта как раз в эти дни. Ей не по силам была та работа, которой так рада была сейчас девочка, и конечно её очень сильно выматывали непривычно тяжелые смены. День путался с ночью, а смены тянулись так до-ооолго... Ещё и готовиться ей к поступлению нужно было - собирать как-то в кучку сознание и начинать понимать сонным, вымотанным мозгом хоть что-нибудь уж из написанного в затертом от бесконечного ношения всюду с собой, но толком ещё так и не прочитанном пособии. Работала она в общепите - у жарящих плит и фритюрниц, которые воздух как будто бы сам заполняли расплавленным маслом, в котором варился и мозг, в котором весь день она плавала и ужаривалась только больше и больше... К тому же - весь день на ногах - от прилавка до кухни и с кухни обратно... К тому же - и беспрерывное пиканье касс и сигналов готовности чьих-то заказов... Все это съедало последние силы сознания, тела, души. Конечно - в шестнадцать ей было уже двадцать с лишним на вид, и усталость сквозила как через глаза, так и сквозь ранние, кое-где уж заметные, микро морщинки. Она стойко днями держалась на ногах, как эти тюльпаны на вянущих, но не сломленных ещё, стебельках, а внутри ощущала что скоро завянет совсем. И знала что выручить за свою, вкладываемую целиком в тяжелую работу, жизнь - она тоже способна немного: как и никому не нужные эти цветы. Но в любом случае -  цветы эти были её самой первой победой над мучительным безразличием мира вокруг, что не ранило больше так сильно, когда уж сама она теперь могла обеспечить себе хоть что-нибудь из того, в чем нуждалась, и чего, за неимением возможности организовать это сама, так болезненно раньше ждала от огромного мира.

 Четвертая Марта пришла домой с пышным огромным букетом для мамы и более скромным, но тоже хорошим - для Марты самой. Ей был уже двадцать один год, и теперь она, отучившись как в школе, так и в институте, куда поступила достаточно рано, не смотря на расплавленный в масле фритюрниц свой мозг, работала теперь в крупной компании - работала с финансами и финансы появлялись в достаточном, наконец-то, количестве и у нее дома. Теперь она, в коем-то веке, впервые, совсем, как казалось ей, ни от кого не зависела в мире и торжествовала победу. Теперь она отвечала тому безразличному миру, который уже столько лет, вот, дразнил её в этот день бесчисленными своими цветами в руках своих бесконечных прохожих - отвечала теперь громко, гордо и даже с усмешкой - большими, пышными, дорогими букетами в своих руках. Казалось бы - мир был повержен. Но всё ещё, торжествующая свой личный реванш, Марта в глубине сердца ждала от него, как и прежде - всё так же болезненно и безнадежно - любви. А цветы, что купила сама для себя - отзывались внутри пустотой и каким-то брезгливым к ним и к себе отторжением. Цветы появились в жизни, а одиночество из нее не прогнали. Боль тоже. Боль оставалась всё той же - но только носила теперь уж победную, гордую, кривоватую усмешку на лице, вместо прежней разбитой растерянности. В цветах этих не было главного - не было той любви, тех внимания и заботы, тех мыслей о ней или чувств, что на самом деле хотелось ей так получить в целофановой плотной хрустящей обертке. Цветы были будто бы для кого-то опять - ведь, хоть и куплены для нее, но и куплены ей же - а значит ютилось в них чувство подарка, который извне для твоего мира, с чувством подарка, который из твоего мира во вне. Одновременно цветы эти она и принимала, и отдавала - и ощущала себя, да, навещенной наконец весенними яркими этими ароматными гостями, но и покинутой снова. Она ощущала цветы эти мертвыми - не какой-то другой, дивной, краткою жизнью, которою, вот, захотели с ней поделиться, и что продолжит свое существование даже после кончины букета - в её, оживленном на миг ими, сердце - а жизнью, которую сама она сейчас обрекла на бессмысленную, медленную но верную смерть на своем столе в вазе, за собственные же большие деньги. Больше самой себе Марта решила цветов не дарить. Маме - да. А себе ни за что. Слишком горько она над бессмысленным этим, пышнейшим, букетом проплакала, признавая себя вновь разбитой и побежденной, да и немыслимо гадкой в своей глупой гордости и заносчивой мести, которая так и виделась ей в этих статных, роскошных розах-аристократках, доживающих кое-как свою жизнь на её одиноком столе.

 Марта пятая получила впервые в подарок цветы. Впервые за все эти долгие годы. И тотчас же - в огромном количестве. Она к этому времени, будучи уже взрослой, ухоженной, статною женщиной в возрасте тридцати одного, осанка которой была независимой, гордой, взгляд жестким, оценивающим с весомой позиции всех окружающих, и знающим цену самой себе, а место рабочее - столь сильно внушающим уважение и подобострастие приходящим к ней на поклон посетителям госучреждения, в котором теперь она заседала - что и цветы на волнах этого робеющего лизоблюдства и заискивающей перед ней жажды выгоды, к берегам её рабочего стола прибивало на новое это восьмое марта, немыслимое для других, прежних, Март количество. Цветы эти были различными - пышными и не очень, дорогими и вовсе копеечными. Но ни один из них не имел для души её истинной ценности. Как будто наоборот - отнимали они что-то даже у Марты, а не обогащали. Может быть потому что они и подарены были с желанием выгадать что-нибудь для себя, а не дать ей?.. Они вытягивали её жизнь, а не наполняли новою. Они были противны, они были болью - уже новою болью, исполненной жуткой обиды и горечи, на которую из глубины прошлого отзывалась та маленькая, никому в этом мире ненужная, ведь ничего из себя и не представляющая, вторая Марта. Цветы, что дарили сейчас Марте пятой - казались ей отнятыми у той маленькой девочки, что нуждалась в них так абсолютно по-человечески чисто и невероятно, поистине, трепетно, в отличие от новой Марты - той сильной, властной женщины, что нуждается в них только лишь как в разменной валюте во взрослых, замусоренных подхалимством, деньгами и выгодой отношениях. Они были нужны этой девочке так, как кусок хлеба оголодавшему нищему... И никто не давал ей хоть крошки, когда она глядела на них со слезами, с мольбою в голодных, усталых глазах. Все тогда просто шли мимо, не замечая её, им ненужную, жизнь. А теперь люди сами несли наконец к ней в таком изобилии пищу - будто сейчас ей она очень сильно нужна - как будто сейчас голодна была Марта и угасала от истощения - в то самое время, как Марта, напротив, сейчас восседает на бюрократическом мраморном троне и объедается этими лишними, чересчур многочисленными, слишком жирными, сладкими, тяжелыми, вредными, хоть изысканными, цветами, которые даже не лезут уже больше в горло. Любой из букетов, которые Марта несет к себе после работы домой и придумывает уже даже с трудом - куда же она сейчас будет их ставить, ведь вазы, имеющиеся дома, всё это никак не вместят - взять, разделить бы на десять, а то и больше частей, и одну только часть эту дать бедной девочке из её незавидного прошлого - так она бы расплакалась тотчас от боли ненужности, что отступать начала бы с одним даже, самым ничтожным, цветком, что угасла бы от одной даже этой медовой душистой таблеточки, исцеляющей душу, и одновременно ещё бередящей в ней свежие раны. Да, Марта вторая предполагала что первый тот раз, когда ей кто-нибудь, хоть когда-нибудь, наконец-то подарит цветы - непременно в ней вызовет бурю эмоций и слезы болезненного, долгожданного счастья. Но слез сейчас не было. Ни единой соленой хрустальной росинки на веках - одна пустота и непонимание во взгляде, зарытом в цветочной бессмысленной гуще, которая вся говорит на совсем незнакомом ей языке - не похожа ничуть эта глупая тарабарщина на те тихие, проникновенные, смыслом исполненные дивные речи, что ожидала вторая несчастная Марта услышать от первых же, кем-то подаренных ей в будущем дивных цветов.

 Марта шестая - нашла что-то лучшее в жизни, чем просто работа, которая деньги приносит. От денег - одна пустота - даже большая чем в их отсутствии. Пустота изобилия невыносима, ведь не оставляет тебе даже шанса хоть жалость к себе проявить - а за что?.. Ты и так ведь ни в чем не нуждаешься. Когда пустота окружает тебя в нищете - ты способен хотя бы ещё призывать справедливость, которая, в жалость к тебе облаченная, появляется как чуткий друг и одна составляет тебе в одиночестве этом компанию, утешает хотя бы тем самым, что родственное какое-то имеет ещё к тебе отношение, даже если других близких рядом с тобой вовсе нет - ты ещё можешь хоть сам то почувствовать - вместо кого-то - что любишь себя и жалеешь. За что же жалеть себя можно, когда у тебя, вот, есть всё?.. За что же любить, когда есть у тебя обожание мира - пустое внутри, но формально занявшее место недостающего сердцу внимания?.. Мир людей, что не любят её - любят деньги, с ней связанные - занял, словно бы, штампом о браке фиктивном, страничку в её внутреннем паспорте - не оставляя уже вовсе места для сочетания с истинно любящим миром, которого, всё же, ещё она ждет, и которого всё ещё ей так не хватает. Быть в мире с деньгами большими уж слишком, и слишком уж малыми - одинаково больно. Но только та боль, что приходит с большими деньгами и властью - не оставляет тебе даже права на собственную же жалость, на малую хоть, но моральную компенсацию от себя же самой. В тот год, когда Марта шестая встречала свой тридцать шестой День рождения - она наконец занялась и душой: наконец-то нашла в себе силы и время в насыщенном графике на то чтобы творчеством хоть, но раскрасить бессмысленность собственной жизни. Она поступила в ансамбль при местном ДК, где прозанималась пол года, и вот - на восьмое, как раз-таки, марта уже выступала в концерте в честь праздника. Цветы в первый раз в этот день ей уже подарили за что-то, что не касалось совсем денег - всем юным, и пожилым, среднего возраста и ещё совсем маленьким крошкам-участницам ансамбля, что в ярких узорчатых сарафанчиках выступали сегодня на сцене ДК, вручили по маленькому цветочку - и хотя тот из них, что достался и Марте, не вызвал ещё, всё же, слез - но уже стоил, кажется, больше во много раз, чем цветочное изобилие, принесенное ею с работы. Цветы эти были подарены, пусть ещё не за то просто ей, что она существует - но за то хоть, в чем отражает как может свое существование - за творчество.

 Марта седьмая из всех прежних Март была самой несчастной и самой счастливой. Ей было уже тридцать восемь. Теперь её жизнь утопала в цветах. И в любви. Начав поиск себя просто с творчества - Марта нашла понемногу себя вообще. Нашла в том же творчестве, в жизни и, что самое главное - в Боге. Нашла наконец ту великую справедливость, которую призывала всегда, и которую чувствовала, но не знала по имени - которая все эти годы, на самом ведь деле, её окружала - нашла ту великую Божью любовь, что вмещает в себя все возможные виды любви и по силе своей превышает любовь всего мира и всех в нем людей вместе взятых. Нашла в себе то утешение, что Бог дает всем одиноким своим, любящим детям: весь мир и всё в мире принадлежит лишь Ему одному, и даже если весь мир, провозглашая противную Богу, свою собственную, волю будет против тебя - то ведь Бог больше их всех вместе взятых, и если Он любит, считает достойной тебя, и хочет того чтобы ты радовалась: то не в силах никто отобрать у тебя это право. И все цветы мира - они для тебя. Даже если тебе запретят прикасаться к ним и ни к одному ты не сможешь приблизиться - но все они принадлежат только Богу. Это Он дает им силы расти - равно как и тебе. И Бог скажет: "Это цветы для тебя! И ты не одинока в большом черством мире - Я всегда рядом с тобой!" - и эти слова будут сильнее всех криков толпы - пусть даже и многомилионной, пусть даже и многомиллиардной, пусть даже и состоящей из всех людей на земле. Марта открыла в тот год свой, собственный, большой магазин цветов, вложив в него все накопленные свои средства, которые остались ещё не смотря даже на то, что уже удалось ей приобрести две квартиры - для мамы и для себя - и ушла со своей работы. Теперь ей хотелось пожить наконец не для денег, а для себя и для Бога. Ведь Бог, появившись так явно теперь в её жизни, в которой она захотела Его наконец-то заметить - столь явно же для нее открывал и саму её - Марту. Теперь Марта знала, что создана не для вечной борьбы за жизнь с жизнью - а для жизни. Жизни вечной. Жизни святой. Если хочет она быть счастливой - то не должна больше думать о том, что ей счастье приносит неполное и частичное - то, которое счастьем совсем и не назовешь. Она должна думать о свете и о любви в чистом виде - не связанных со благами мирскими. Теперь ей на это хватало и средств - она, вот, могла быть спокойной за материальное положение мамы и собственное, а значит - пора уже было заняться и тем, на что раньше не оставалось энергии, времени, мудрости. Теперь она стала всё время свое посвящать изучению Библии, познанию Бога, развитию творческих своих качеств и душевных тоже, уделять больше времени маме - свое личное ей дарить больше тепло и внимание, а не только лишь деньги домой приносить - а её новый, тоже любимый, цветочный бизнес, который дарил красоту ей самой и другим - функционировал почти без её участия. Наемные рабочие исполняли поручения, служили каждый на своей должности, выполняли все самые важные и самые незначительные функции. А Марта лишь приходила к себе в магазин - любоваться цветами, и благодарить Бога, осознавая что Он подарил ей ту жизнь, где цветы каждый день, и не просто живут каждый день в её жизни - но и приносят кому-нибудь пользу. Теперь не она от людей ожидала цветов, а сама поставляла их им. Теперь она сознавала себя наконец-таки вне этой замкнутой, ограниченной, странной системы, где цветы появлялись, как будто бы, вне магазина впервые - лишь только тогда, когда кто-нибудь их уж оттуда забрал. Сама суть того положения, что владела она теперь и цветами, ещё находящимися на прилавке, ещё не купленными никем, ещё не оплаченными земными деньгами - не в счет её собственная закупка, ведь Марта всё равно уже поднялась над тем уровнем понимания существования цветов в городской праздничной жизни, когда они появляются в жизни лишь вынырнув из пластмассовых ваз, попадая кому-нибудь в руки и отправляясь в руках этих по новым своим домам - давала Марте хоть некоторое осознание и того, ещё высшего уровня существования цветов - что они появляются на земле только лишь по желанию Бога, а не по воле людей, что купили, продали и транспортировали их друг другу. И, точно так же - осознавать она начинала и высший же уровень существования любви: то что она не тогда начинает существовать в этом мире, когда кто-нибудь её ощутит и проявит к кому-нибудь - но существует она изначально вся в Боге - и только когда кто-нибудь здесь захочет принять её в душу, приблизиться к Богу - пусть и неосознанно - и проникнуться чувством святым, высшим, вечным - тогда человек этот, словно свеча, загорится от света великого Божьего, и начнет тоже здесь, на земле, своим сердцем, любить. И если нет никого, кто поджег свой фитиль для нее - то не значит ведь это того, что любви для нее в мире нет - вся огромная Божья любовь для нее остается, горит немыслимо ярким огнем, и для нее у Бога всегда есть огромная бесконечность, полная этого света. Когда она только сама не совершает ничего из такого, что может лишить её этой любви навсегда - Марта всегда окружена Его светом.
 В этом году ушла и её мама. И вот - новое для нее восьмое марта настало без самого близкого на земле человека, но с новым в её жизни Другом, Родителем, Проводником - который не дал ей, любовью и светом Своим, потерять смысл в жизни. Вот - мама ушла... И это тоже ей помогло ощутить высший уровень жизни: ведь если ты даже ушел и совсем с этой земли, и совсем не находишься среди людей - то ведь ты не теряешь ни Божьей любви, ни вечного счастья, ни права на то чтобы жить и иметь свою ценность на свете. Ей это подсказывало все внутри - ведь иначе и быть не могло! Марта даже представить себе не могла варианта другого, о маме думая - если б мама могла раствориться, исчезнуть в пространстве теперь, после своей смерти - то это значило бы отсутствие полное справедливости. А ведь без справедливости все законы мироздания давно бы разрушились. Но они ещё действуют. Значит мама жива - только там где-то, в новом, прекраснейшем, мире - у Бога в Раю. И значит... Что толку мечтать о любви от людей, о цветах из их рук, о понимании из их глаз и жалости из их сердец - когда все это прейдет, или перенесется туда, тоже - в новое, светлое измерение Божьей реальности?..

 Марта восьмая встречала свое сорокалетие - юбилей. Поистине одинокий впервые, но поистине полный любви и поддержки с Небес. Она знала что Богу нужна. И нужна уже, может быть, даже совсем - нужна в Его, светлом, прекрасном, вечном мире. Она встречала вердикт от врачей, который ещё где-то месяц назад прозвучал - не как приговор, а как оправдание: её отпускали из зала суда в ту чудесную, новую жизнь, где ждала её наверняка та единственная, самая близкая, душа, что была с ней здесь, в этом мире - мама - и самый её любящий вечный Отец. А может быть - что и папа земной тоже будет с ней там, ведь его она помнит прекрасным поистине человеком. А мир... Мир жесток, как и был, безразличен все так же, и холоден, как и всегда в эти первые дни не похожей ещё на весну зачастую весны. Пройдя курс из нескольких химий, перепробовав несколько клиник, с десяток врачей, и услышав в конце концов, что её рак гортани уже и на лимфоузлах пустил корешки, и ещё где-то глубже, и больше уже не способны врачи ничем Марте помочь - она не содрогнулась от мысли о том, что вот-вот станет новой, девятою, Мартой - обретшей покой и безмерное счастье в руках своего вечного Папы - но даже немножечко выдохнула с облегчением. Бороться за жизнь приходилось всегда - и в последние годы, и в ранние: но самой жизни Марта ещё никогда не видала - такой, где не надо спешить, и кому-либо что-то доказывать, заслуживать чью-то земную любовь и тратить последние силы на то, что не нужно совсем... Немножко она пожила этой жизнью в любви своего Бога - в последние годы, когда наконец-то Его нашла - но всегда мир сбивал эти волны безмерной любви и поддержки, что получала она от Небес - им препятствовал каждый раз так или иначе, озоновый слой человеческих жадности, безразличия, черствости - что собой закрывали от Марты сияние небес, и в слиянии с болью земной атмосферы она наблюдала прекрасные все ещё, пылающие справедливым огнем на стыке этих двух реальностей, лучи Божьего Рая, как дивное северное сияние. Марта любила свою новую жизнь, что ждала впереди - вот уже много дней как любила, и будто жила, тоже, в ней краешком верхним души. Но теперь - эта жизнь оказалась настолько, как никогда, к ней близко - что Марту заставила осознать: сколь же её пути, всё ещё, до невозможности земны. Она ощутила дыхание Рая, его всеобъемлющую, чистейшую, искреннейшую любовь - и впервые сама пожалела весь мир: вот бедный!.. Как он так живет и не видит?.. Живет и не знает?.. Как жалко что раньше сама не любила она мир так, как только могла бесконечно - ведь, может быть, здесь хоть кому-нибудь тоже могла передать бы тот свет бесконечной любви, что жизнь её освещал теперь с Богом. Да, Марта сама ведь должна была мир жалеть - за грубость его, черствость, за безразличие и безжалостность... но... Марта тогда не могла ещё знать. Теперь же - желание самой мир согреть в холода - тот мир, где сама она мерзла так долго, и где так мучительно одиноко ждала от кого-то любви - полюбить - побудило её сделать то, что должна была Марта и для других, не заметных таких же, озябших, продрогших людей на земле, что нуждались в поддержке не меньше, в любви - точно так же, в тепле - столь же сильно.
 Восьмая она продала две квартиры, что все равно ведь никому не достались бы здесь, на земле - продала и сложила все деньги на карту. Ещё и свой бизнес закрыла - работников всех предварительно рассчитав, да с большими-большими надбавками, премиями, и другими подарками (даже цветы им все те, что ещё не распроданы оставались - позволила взять и сама предложила), а вырученные средства - опять же на карту. Все прочие ценности и пожитки, что были - распроданы были теперь ею тоже. Сняла себе Марта квартирку - приличную но небольшую, с посуточной скромной оплатой, и в преддверии марта восьмого отправилась в мир - согревать его и любить. Мимо шли по большим оживленным холодным улицам, на которых так часто в толпе ты совсем одинок - сотни, тысячи Март - вот таких как вторая, как третья, первая, седьмая, шестая, четвертая, пятая Марта - а может быть что и восьмые здесь Марты тоже встречались. А наша Марта, с охапкой цветов, что теперь покупала почти что без перерыва во всех попадавшихся только цветочных, и по цветочку раздаривала тем бесчисленным Мартам, что спешили куда-то - в свою собственную весеннюю, полную горестей, радостей, любви и одиночества, жизнь - смотрела на них и с замиранием сердца ловила улыбки и искренний радостный смех незнакомых ей Март, что среди своих дел получали спонтанное, неожиданное, от нее исходящее, человеческое добро, и с каждым подаренным новым цветком ощущала как и те Марты, что в прошлом её ещё жили - вот так же сейчас улыбаются, тают как снег под лучом золотого мимозного солнышка, расцветают над стойким тюльпаном, и задумываются так тихо и нежно над этой подаренной розой о том что любовь и добро все же есть в этом мире. Она любила тех женщин, которые мимо нее проходили, которых не знала она никогда, и наверное, ведь, не узнает уже - если только лишь там - в своей и их будущей жизни - она им дарила добро - как могла: хоть улыбкой и ярким душистым цветком (сказать "Поздравляю" сейчас было сложно - немыслимо сложно сказать просто вслух по болезни, но внутренне всем говорила конечно и Богу молилась за этих, ей незнакомых, прекрасных людей), она им пыталась частичку тепла передать в этот влажный холодный и ветреный день - а казалось так, что все это она сама делает и себе. Наконец-то её одинокая бедная Марта из прошлого - получала все те, неподаренные ей за тянувшиеся долго так годы цветы, и улыбку, и чудо простого участия незнакомого ей человека в своей скромной жизни. Седьмое число завершилось, и Марта вернулась к себе - в свою новую съемную комнатку - кое-как дождалась до утра, молясь Богу о том чтобы краткое только лишь время прожить ещё здесь и успеть подарить все что может тем людям, которых так много, и для которых так мало любви у других на земле. Утром восьмого - пораньше, в пять встав по будильнику, Марта отправилась снова к метро - к тому, где ещё не была. И одной из первых за сегодня вошла в открывшийся тоже пораньше цветочный. Показала продавщице, виновато указав сперва на горло из-за которого сложно ей говорить, на телефоне стандартный, написанный для этого, текст - тот, что показывала в магазинах цветочных ещё и вчера:
 "Здравствуйте!
Хочу у Вас купить все цветы, какие только есть - не оформленные ещё в букеты - но буду их брать по чуть-чуть - сколько могу в руках унести. А потом возвращаться за новыми. Поэтому, пожалуйста, пока отхожу ненадолго - не отсчитаете ещё цветов примерно пятьдесят или сто - смотря какого размера - чтоб я потом, когда опять подойду через несколько минут, их взяла сразу, оплатила и долго мы их не считали. И так же, если можно, со следующими. Если сможете заказать ещё партию чтобы Вам подвезли - то и их куплю тоже. Оплата картой. Спасибо!"
 И новый день восьмой Марты в цветах начался. Тем, ранним пташкам, которые в праздник свой даже спешили куда-то работать - невыспавшиеся, усталые, хмурые - цветы дарить ей ещё было даже приятнее чем после - в другие часы. Зажечь сейчас свет их глаз, что вокруг освещали промозглый утренний сумрак - значило весь их день чуть исправить, и сразу заполнить медовой, душистою красотой - от которой в груди у ей незнакомых людей будет весь этот день тихо теплиться радость и благодарность, вместо горьких уныния и обиды. Возможно что многие из людей этих - женщин и девушек, девочек и бабушек, что получают сейчас от нее цветы - совсем в них ещё никогда не нуждались так остро, как Марта сама эти долгие годы. Но все же и им ведь нужна доброта и любовь - пусть уж даже и та, что имеется у них и так в изобилии - но просто... Её никогда не бывает ведь лишней. Вся та доброта и любовь, что на свете сейчас существует - она, даже вся на земле вместе взятая - меньше любви, что теперь знает Марта от Бога. А значит - и люди, что здесь вот имеют любовь в изобилии - всё равно ещё обделены, ведь великая Божья любовь - куда больше, чем всё, что они здесь имеют.
 Раздавала цветы Марта до вечера - до самого позднего. Почти что не отходила на перерывы - лишь только меняла свою диспозицию время от времени, чтобы ещё новых девушек, женщин, поздравить в другом районе города. Наконец - поздним вечером пикнул терминал перед ней красным: деньги на карте, специально ею отведенной лишь для покупки цветов, кончились. Теперь растворились в цветах две квартиры и многие прочие сбережения - и как-то от этого стало немыслимо, даже, легко. Марта тотчас же приложила свою, личную карту - где было ещё чуточку для себя на последние дни оставлено. Ничего страшного - не обеднеет она от покупки букета. Тем более неизвестно ещё - сколько дней ей посуточно остается оплачивать свою квартиру. Может быть - что совсем и не много. Цветочный как раз закрывался, да и цветов в нем оставалось уже всего ничего - как и людей на улице - поэтому Марта решила не возвращаться уже за следующей охапкой, хотя хотелось бы не прекращать до последней копейки. Но уже ведь на полках осталось всего только пара букетов - больших и дорогостоящих. Их жалко ей было бы, презирая труды флориста, разбирать на составные части. Она и так уж за эти два дня очень сделала многое. Очень. Хотя недостаточно много, конечно же, если распределить это на Мартину целую жизнь.
 Раздав потихонечку эту, последнюю самую на сегодня, охапку цветов - Марта села напротив метро на скамейку, и, улыбаясь устало, на мир вокруг стала глядеть. Какой он несчастный!.. Как много людей, что идут и идут - не кончаются... И все они жаждут любви. Как сложно ей даже и людям всего одного только города всего лишь по одному только цветочку вручить и всего по одной только улыбке! А Бога - на всех них хватает. На всех - и в большом этом городе, и в огромной стране, и в гигантском немыслимо мире. И на всех тех, кто когда-либо жили и будут однажды в нем жить ещё. Как хорошо что есть Бог - для нее и других свет горит в одиноком, темнеющем мире, и свет этот способен всех-всех обогреть и пути осветить даже самые сложные и одинокие. Как хорошо что она знает мир теперь, что ещё больше этого, что заполнен Его, высшим, светом до самых краев, и любовь где всегда и везде - так же, как воздух сейчас - заполняет пространство. Как хорошо что она не боится теперь потерять мир земной и не чувствует брошенной здесь себя - хотя, вот, сейчас бы казалось ей точно иначе, что брошена она всеми и вся. Покинута, одинока. Не знай она Бога и вечной любви - то это, последнее наверняка для нее, марта восьмое - заполнено было бы болью и горькой обидой: ведь мир, даже не думает хоть слегка пожалеть о ней, уходящей отсюда. Нет - знает теперь Марта, что это он - как раз он: этот праздничный мир, где никто не задумается ни о ней, ни о том, что внутри у нее, ни о том что её ждет сейчас впереди - как раз он и нуждается в сожалении. Он одинок. Он потерян. Он ранен.
 Может быть то и плохо, что Марте здесь, на земле, не случилось ещё испытать до сих пор той простой человечьей любви, что пришла бы, как ей и хотелось всегда, откуда-нибудь извне просто так. Просто из-за того что она существует, из-за того что она - тоже жизнь - она что-то, что ценно само по себе. Может быть это и грустно... Не смотря на то что такую же, только умноженную во сто крат, любовь Бога ей удалось испытать... Грустно - но как же теперь она может винить этих бедных людей, из которых никто, никогда так и не догадался её полюбить просто так - в том, в чем она и сама виновата?.. Она точно так же всю жизнь прожила, а любить людей просто за то что они в мире есть - начала только нынче. Нет, Марта винить их не может. И обижаться на них. Она только сидит и тихонечко молится Богу о том чтобы тысячи Март, и других незнакомых ей женщин, мужчин, и зверей даже тоже - нашли на земле ту священную Божью любовь, что всегда будет с ними, да и друг друга любить научились в то время, пока здесь живут - чтобы не опоздать и не раскаиваться потом как она - в том что так мало успели любить других в мире... И чтобы никто в этом мире не уходил на тот свет, не испытав и любви человеческой, здесь, не узнав счастья жизни в тепле и сердец столь земных и продрогших... чтоб каждый узнал ещё здесь тишину и покой среди шума больших городов...

- Здравствуйте!.. Простите пожалуйста... - услышала Марта во время молитвы и, обернувшись, увидела переминающегося неловко с ноги на ногу рядом мужчину, её где-то возраста, с огромным красивым букетом - одним из тех, что как раз оставались в цветочном поблизости. - А можно... Вам подарить?.. С восьмым марта поздравить?

- Спа...спасибо... - растерявшись сначала совсем, хриплым голосом выговорила в ответ Марта и почти уж взяла в руки букет. - Но... Спаси...бо... зачем Вы?.. - переспросила на всякий случай она, - Не стоит.

- Да нет, Вы берите! - поспешил настоять на своем мужчина, - Я... от всего сердца, понимаете! Это - просто так... Это - для настроения. Вы, просто, сидите совсем тут одна и... без цветов даже. А праздник. Вот и захотелось поздравить Вас и...

- Секундочку... - прохрипела она, улыбнувшись, достала свой телефон и напечатала фразу чуть подлинней - чтобы дать прочитать человеку с букетом. И он прочитал:


"Здравствуйте. Простите пожалуйста, сложно сейчас говорить - проблемы с голосом. Спасибо огромное Вам за букет - он очень красивый. Но я не могу его от Вас принять. Давайте мы сразу же с Вами сейчас объяснимся - чтобы не вышло недопонимания. Мы ведь с Вами взрослые люди и понимаем прекрасно - что дарите Вы цветы, наверняка, не просто так - Вы, скорее всего, так хотите со мной познакомиться. Но я Вас должна, в таком случае, сильно расстроить, но и, может быть, дать Вам шанс вернуть ещё за букет Ваши деньги. Простите пожалуйста, но мне не удастся сейчас заводить знакомства с кем бы то ни было. Скажу это сразу, чтобы Вы не потратили на меня только даром и средства, и время. Я доживаю последние дни на земле. И даже почти говорить не могу - рак горла в неизлечимой стадии. Денег тоже уже почти нет. Жилья - тоже. Ничего. Поэтому я не могу никакого достойного Вам сейчас обеспечить общения, и поэтому - думаю честно мне будет об этом сказать сразу, пока Вы не стали знакомиться и не оказались в неловком совсем положении. Спасибо за Ваши цветы - я их обязательно буду помнить, но сдайте их лучше опять в магазин. Мне и так уже очень приятно. Надеюсь на Ваше понимание."

- Так... - мужчина задумался и присел рядом с Мартой на лавочку. - Знаете, я всё равно бы хотел познакомиться. Как и хотел до того - Вы абсолютно правы. Уж извините пожалуйста - Вы меня не убедили в том что знакомство для нас невозможно. И нормальное общение - тоже. Я каждый день почти с неизлечимыми больными, как раз-таки и общаюсь - я их лечу, даже более того, как могу.  Виталий Семенович - натуропат. - протянул руку для рукопожатия Виталий Семенович.

- Марта... - хрипло ему улыбнулась, пожав руку, женщина.

 - Очень приятно, Марта. И... считаю что мы, во-первых, все жизнь нашу будем ещё продолжать после смерти здесь, на земле - вместе с Богом... если, конечно, Вы верите и хотите быть с Ним... А во-вторых - нельзя так сдаваться, пока Вы ещё на земле. Прожить Вы здесь можете дольше намного, чем Вам обещают врачи - если правильно подойти к поддержанию здоровья... А если, вот, даже и нет - то никак это нам не мешает общаться, ведь все, рано или поздно, уйдем на тот свет. И продолжим, я верю, общение там.

- Да... и я тоже верю. - ему улыбнулась в ответ наша Марта. - Согласна с Вами.

- Ну вот - и тем более. С праздником Вас. - протянул ей букет снова её новый случайный знакомый.

- Цветы я и сам не люблю вот такие - убитые. Ну не то что бы не люблю - а точнее их жалко. Но здесь уж хоть что-то Вам подарить. Я сам цветы у себя в саду вокруг дома ращу: вот тогда мне они больше нравятся - живые, от почвы ещё не оторванные. А те что здесь - в магазинах - продают... они ведь как люди, которые Бога не знают. Живут ещё, но совсем скоро завянут. Кто с Богом - тот словно на почве живет. Отцвецет тоже на этой земле, да, однажды - но... Знаете, кажется что цветы в магазинах достигли, такого... успеха, одним словом, цветочного - они на полках стоят, все их видят и ценят. Они людям пользу приносят здесь, но... Мне кажется - счастливы больше те, что цветут на земле и не сорваны. Пусть даже и под дождём, на ветру, никому не известные может быть, никем не выращиваемые, не отдающие жизнь свою на то чтобы кто-то использовал их в своих целях - но... Всё же - счастливые. Свободные. Божьи. Поэтому я больше дома свои люблю цветы в саду. И те что даже там сами, как сорняки, вырастают. Я их никогда не убиваю. Но сейчас не сезон ещё - я даже ещё пока клумбы не начал к весне раскутывать - март что-то очень холодный пока ещё в этом году. Потом уж и травки засею, опять же. Какие-то у меня уж на подоконнике ждут - пока высажу. А часть я, вообще-то, и круглый год ращу. Знаете - у меня есть оранжерея большая в доме: там самое нужное весь год растет, чтобы и мне, и моим... ну, знаете, я пациентами их никогда не зову - просто друзьями. У меня многие там живут - загородом. У меня дом большой, возле леса. Воздух чистый, тишина, красота... Хотите к нам тоже?.. Раз Вы говорите что и жилья у Вас нет... ну - Вы не подумайте что я к Вам как-то... навязываюсь... Но просто раз так вот совпало - чудесным каким-то, Вы знаете, образом... То, быть может, нас Бог с Вами свел - чтобы и Вам дать покой в нашем домике, и нам всем там - нового друга?.. Да и продлить жизнь Вам, может быть. Вы знаете, есть те случаи, когда официальная медицина разводит руками, и только - но Божьи дары исцелить ещё могут, хотя люди в них зачастую не верят - казалось бы: что там - ну, травки!.. Растут и растут. И от того ведь никто ими вовсе не пользуется. И кажется всем что они, от того, не помогают. А люди ведь просто не пробуют даже. Не верят никак что они помогать как-то могут. Хотите к нам?.. Я сам, вот, проездом сейчас в городе - вот, собирался в метро уже прыгать, и после - на электричку. Но только вот Вас на скамейке увидел и... захотелось Вам очень цветы подарить. Сам не знаю отчего даже. Но... может быть нужно было. Ведь есть такие люди, которых никто никогда не замечает - и никогда просто так им приятно не делает. И очень жаль... Я не знаю - я, может быть, ошибаюсь... Простите меня, если что. Но мне Вас, чего-то, так жаль сразу стало, что... вот. Хорошо хоть цветочный ещё не закрылся. У них там последний букетик остался - вот этот. И... Вы подумайте - мне, лично, кажется это каким-то, ну... удивительнейшим совпадением. Вам не кажется?.. Может Вам, правда, поехать? У нас там всё есть - и своя есть библиотека, и маленький кинозал, и вообще... Мы с моими... друзьями... прекрасно живем. Интересно и весело. Слово Божье ещё изучаем по вечерам. И вообще - общаемся. Так что если хотите... Я не спешу. Если хотите - могу ещё в городе на пару дней задержаться. Хотите - я Вас подожду: соберете все вещи и... Завтра поедем. Или даже попозже?.. В любое время. Пожалуйста. Как захотите. А мне будет очень приятно тогда... Всем нам, уверен. У нас люди чудные. Очень хорошие. Как Вы... считаете?..

 Марта хотела сказать очень много - как этому странному, неожиданно так появившемуся из ниоткуда мужчине, так и её лучшему Другу, небесному вечному любящему Отцу... Хотела молиться и благодарить за то что она дождалась... Хотела печатать опять в телефоне слова, что сказали бы как-то о том, как она благодарна мужчине, который впервые ей подарил и цветы, и внимание то, столь сильно нужное ей вот уже столько лет - внимание за то что она просто есть, цветы за то что она - просто жизнь... но заплакала неожиданно, глядя на самый чудесный букет в своей жизни, и просто кивнула.

- Спасибо... Спасибо большое. Я с удовольствием. Спасибо... Я... вещей нет. Можно ехать... Ключи ещё только отдам...
 
 Не думала Марта, что всё же заплачет однажды ещё над цветами. Не думала и не знала. Но плакала. И слезы её были не теми, какими однажды ещё ожидала вторая Марта - похожими, но другими... Такими... Какими-то чистыми и счастливыми. Они не кричали о боли. Они просто пели о счастье. Они говорили о чуде, которое нужно было ей осознать, сперва, с самых вершин этого чуда - а только потом уж его ощутить на земле: ведь теперь только видит по-настоящему Марта всю его внеземную и полную света, божественную красоту.