Сорока-ворона. 13. Степь

Но почему он меня не позвал с собой? Мне тоже, может, хотелось посмотреть на степь. Я притворился, что обиделся, но желания ехать в машине или автобусе по степи у меня не было.

Я придерживался того мнения, что ничего хорошего в ней нет.

Да и где она – та степь, о которой мы читаем в книжках? Ее всю распахали. Это как после хмельной попойки убрать со стола и уже садиться за него, чтоб поесть суп или кашу. Уже нет той дикости, разнузданности, свободы, которая была. Нет Тараса Бульбы с сыновьями  («Э, э, э! что же это вы, хлопцы, так притихли?»). Впрочем, у Гоголя речь идет о запорожской дикой степи. А есть тоска и безысходность.

Я был чересчур категоричен: мол, на том месте, где была степь, теперь обеденный стол.

Но мы уже видели ее, когда в первый день пошли в сторону Джарылгача, о котором тогда ничего не знали, с одной целью развеять тоску, и даже были на нем, для этого надо было только перейти вброд море.
 
Что, как не кусок дикой степи – соленое озеро,  там,  в том месте, где дикий пляж, где я и Нина прятались от Лизы,подружки Нины. Тогда у меня не возникало мыслей о том, что я предал Ольгу: она ведь сама сказала, что мы можем встречаться (здесь она сделала паузу, как бы раздумывая над тем, какой мне присвоить статус) как друзья. Что она имела в виду под «друзьями»? Об этом можно только догадываться. Она отказала мне, хотя в чем: я не звал ее замуж – и дала надежду на то, что возможно в будущем все изменится, то есть мы поженимся. Я не делал ей предложения и не собирался на ней жениться, и так же, как она, мог сказать, что не сейчас, а потом возможно… и так далее. Когда она сказала «друзьями», то я так и понял ее, что друзьями, восприняв ее слова в их прямом значении. Тогда все для меня было, как да или нет. Я не понимал намеков, подводных течений произнесенных слов. Не знаю, это только мой недостаток или не только мой.

Мне уже тогда надо было перестать встречаться с ней.

Там были и ковыль с золотистыми светло-желтыми метелками,  и серо-голубой типчак, и полынь, ее ажурные листья выглядят серовато-голубыми,  и чабрец, в это время он как раз цвел, покрываясь густым ковром из мелких цветков от нежно-розового и лилового, фиолетового и синего до белого на фоне мелкой серо-зеленой листвы, и тысячелистник, у которого цветы кремового цвета. И все же в этом разноцветье преобладал светло-желтый цвет, который у меня ассоциировался с песчаной пустыней. В прибрежных районах, на влажных солончаках, образуя сплошные летом зеленые, а с сентября красные ковры, рос солонец (солерос).

Все это цвело и пахло.

Утром с моря дул свежий ветер, вечером ветер пахнул жаркой степью: сухой травой, нагретой солнцем соломой, горькой полынью, горьковато-сладкими, напоминающими запах тмина и аниса цветами чабреца и пылью.

Может, я хотел поменять степь на «розовые горы», величественные, недосягаемые и почти божественные, перед которыми ты, человек, ничто, но которые, по мнению лектора, вместе с тем, что ты червь и тебя раздавить ничего не стоит, создают настроение, располагающее «к медитации и внутреннему созерцанию». Нет. Не хотел.

-Так получилось, - сказал Ночевкин.

-Плохо получилось, - кривя губы в улыбке, ответил ему я.

Здесь недалеко, в колхозе, затерявшемся среди полей жила тетя Анны. Она послала за ней мужа. «Поехали с нами», - предложила Ночевкину Анна. Тот согласился. Ему было все равно: что лежать на песке, что нестись по дороге на двадцать четвертой  «Волге».

Не помню, где я был в это время. Может быть, купался, и когда вышел на берег, их уже никого не было. Может, когда сидел на коряге, отвернулся, и этого было достаточно для того, чтоб потерять их из виду.

В том колхозе дядя был парторгом. Его большой дом, шикарный стол так поразили Ночевкина, что он никак не мог успокоиться и все повторял: «Сережа, это надо же. Я не знал, что так живут». Он и сам хотел бы  так жить.

Анна и Степан остались у тетки ночевать.

-Почему же ты не остался?  Приехал бы завтра вместе с ними.

Притворившись, что не заметил моего ерничанья, он сказал, что не хотел стеснят их.

-Не предложили,- прямо сказал я.

-Да, не предложили. Я для них совершенно чужой человек. А им, наверное, надо было поговорить. Тете, во всяком случае. О том, о сем. О жизни.

-Понятно, здесь я хмыкнул. - Чужой.

-Чужой. Я сел к дяде в машину, и вот уже тут,- он спешил закончить рассказ, который вместился в трех строчках.

Когда Ночевкин появился, начинало смеркаться, но до ночи еще было далеко. В стороне с танцплощадки слышались звуки музыки: то чистый, то перегруженный звук гитар, низкий гул бас-бочки, резкие щелчки малого барабана и металлический звон   тарелок.
 
Мы пришли туда, когда дело уже шло к концу. И потом, он потащил меня в буфет. Ночевкин не мог без него.
 
В свойственной ему манере, опустив голову, Ночевкин заказывал: «Две водки по сто и пирожок». Пирожок – себе. Я всегда отказывался от него. Тогда не было водки. Было вино.

«Хорошо, по двести грамм «Портвейна» и пирожок», - сказал он буфетчице.

Мы безнадежно(сильно)опоздали.