Я танцевал с Натальей...

Музыка была какая то невнятная — то ли вальс, то ли полька, то ли вообще нечто среднее, придуманное на ходу. Зал — обычный клубный, с облупленными колоннами и зеркалами, в которых всё двоилось и троилось. Свет мигал так, что казалось, будто мы не танцуем, а участвуем в каком то странном ритуале.
Наталья  держалась прямо, как гимназистка на выпускном. Её платье — ситцевое, в мелкий цветочек — шелестело при каждом движении. Я чувствовал, как её ладонь слегка дрожит в моей. То ли от волнения, то ли от того, что она вообще не привыкла к танцам.
— Вы неплохо держитесь, — сказала она, не глядя на меня.
— Стараюсь, — ответил я, пытаясь не наступить ей на ногу.
Пауза. Музыка захлебнулась, потом снова рванулась вперёд.
— А вы, оказывается, умеете, — добавила она чуть позже, всё так же глядя куда то в сторону.
— Учился в детстве. Мама настаивала.
— Понятно.
Ещё пауза. Я попытался придумать что то остроумное, но в голову лезли только банальности. «Как вам погода?» — нет, глупо. «Вы сегодня прекрасно выглядите» — ещё глупее.
— А вы часто здесь бываете? — спросил я наконец.
— Редко. Сегодня просто… захотелось.
Её голос звучал так, будто она сама не верила в то, что говорит.
Мы сделали ещё несколько шагов. Кто то толкнул меня в спину, я едва не потерял равновесие. Наталья Николаевна даже не дрогнула.
— Простите, — пробормотал я.
— Ничего, — она слегка улыбнулась. — Это же танцы. Тут всегда кто то кого то толкает.
Я хотел что то ответить, но музыка вдруг оборвалась. Захлопали двери, зашумели голоса. Мы остановились.
— Спасибо за танец, — сказала Наталья , отступая на шаг.
— Вам спасибо, — я неловко поклонился.
Она повернулась и пошла к выходу. Я смотрел, как её платье мелькает среди других фигур, и думал: вот так всегда. Пять минут — и всё. Ни начала, ни конца. Просто танец.
Потом кто то хлопнул меня по плечу:
— Ну что, старик, видел, как я с Лидкой крутился? Прямо венский вальс, а?
Это был Борька — мой сосед по лестничной клетке, любитель преувеличений и дешёвого портвейна. Я кивнул, не особенно вслушиваясь.
— А ты с кем это танцевал? — не унимался он. — Симпатичная дамочка. Знакомая?
— Не то чтобы… Наталья,  — я пожал плечами. — Просто танец….
— «Просто танец», — передразнил Борька. — Ты всегда так, вечно из себя загадочность строишь. А между прочим, жизнь проходит.
Он изрёк это с таким видом, будто только что открыл мне великую истину. Я промолчал. Что тут скажешь? Жизнь, может, и проходит, но не настолько же стремительно, чтобы за пять минут успеть что то понять.
Музыка заиграла снова — на этот раз что то ритмичное, почти навязчивое. Пары закружились по залу, словно подхваченные невидимым вихрем. Я отошёл к стене, достал из кармана платок и вытер лоб. В воздухе пахло потом, духами и чем то сладковатым — то ли пирожными из буфета, то ли просто иллюзией праздника.
— Опять стоишь в уголке? — раздался рядом знакомый голос.
Это была Тамара — подруга Натальи, судя по всему. Она улыбалась, но в глазах читалось лёгкое превосходство, как у человека, который знает чуть больше, чем положено.
— Наблюдаю, — ответил я.
— Наблюдать — это хорошо. Но танцевать — лучше.
— Не сегодня.
Она пожала плечами, поправила причёску и скользнула в толпу. Я смотрел, как она находит Наталью , что то шепчет ей на ухо, и обе смеются. Смех был звонкий, почти театральный.
«Интересно, — подумал я, — что она ей сказала? Наверное, что то вроде: „А твой кавалер всё в сторонке топчется. Не упусти момент!“»
Но Наталья  лишь кивнула, оглянулась в мою сторону — всего на секунду — и снова отвернулась.
Я достал часы. Без десяти одиннадцать. Ещё полчаса — и можно будет уйти. Не слишком рано и не слишком поздно. Как раз вовремя, чтобы не выглядеть ни отчаявшимся, ни чересчур заинтересованным.
Кто то снова толкнул меня — на этот раз сильнее. Я обернулся: мальчишка лет четырнадцати, раскрасневшийся, с бешеными глазами.
— Извините, — бросил он на бегу и скрылся в толпе.
Я улыбнулся. Вот он — настоящий дух танцев. Не эти вежливые поклоны и осторожные шаги, а безудержное движение, когда не думаешь ни о чём, кроме ритма.
Музыка смолкла. Зал наполнился шумом, смехом, возгласами. Я сделал шаг к выходу, но вдруг остановился.
Наталья  стояла у дверей, разговаривая с Тамарой. Их силуэты чётко вырисовывались на фоне вечернего неба. Она подняла руку, поправила прядь волос, и в этом простом движении было что то такое…
«Подойди, — сказал я себе. — Скажи что нибудь. Хоть что нибудь».
Но ноги словно приросли к полу.
Тамара махнула рукой, улыбнулась и ушла. Наталья Николаевна осталась одна. Она посмотрела на часы, потом на дверь, будто решая, ждать ли кого то или идти.
Я сделал шаг вперёд. Потом ещё один.
— Вы… — начал я, но голос прозвучал хрипло, неубедительно.
Она обернулась. В глазах — ни удивления, ни интереса. Просто вежливое ожидание.
— Вы не торопитесь? — выпалил я.
Она слегка приподняла брови:
— Нет. А вы?
Я глубоко вдохнул.
— Тоже нет. Может… прогуляемся?
Она улыбнулась — на этот раз по настоящему, без формальной вежливости.
— Почему бы и нет?
И мы вышли в прохладный вечерний воздух, оставив за спиной шум, музыку и десятки незавершённых танцев.
Улица встретила нас тишиной и редкими огнями фонарей. Где то вдали слышался гул проезжающих машин, но здесь, в этом переулке, было почти безлюдно. Ветер слегка шевелил листья на деревьях, будто перелистывал страницы ненаписанной книги.
— Куда пойдём? — спросила Наталья , глядя вперёд, а не на меня.
— А куда хотите? — ответил я, чувствуя, как нелепо звучит эта фраза.
Она чуть повернула голову, словно оценивая мой вопрос.
— Давайте просто… идём. Куда глаза глядят.
Мы двинулись вперёд, не торопясь. Шаги отдавались приглушённым эхом. Я пытался придумать, о чём говорить, но в голове крутились только обрывки фраз, ни одна из которых не казалась подходящей.
— У вас… красивое платье, — выпалил я наконец.
Она улыбнулась, но не ответила.
Я мысленно обругал себя. «Красивое платье» — это же верх остроумия. Следующим шагом, видимо, будет: «А какая сегодня погода, не правда ли?»
— Вы часто здесь бываете? — попробовал я снова.
— Редко, — ответила она. — Но этот переулок мне знаком. В детстве я жила неподалёку.
— Вот как?
— Да. Дом, где мы с сестрой росли, стоял вон там, за углом. Теперь его, наверное, уже нет.
Я посмотрел в ту сторону, куда она указала. Ряды старых зданий, подсвеченных жёлтым светом, казались одинаковыми и безликими.
— А вы? — спросила она вдруг. — Вы откуда?
— Я? — я запнулся. — Да никуда конкретно. Просто… живу.
Она подняла брови, но не стала уточнять.
Мы шли молча ещё несколько минут. Где то за спиной хлопнула дверь, раздался смех, потом всё снова стихло.
— Знаете, — сказала она неожиданно, — иногда мне кажется, что жизнь — это череда случайных встреч. И каждая из них могла бы стать чем то большим, если бы мы не боялись сделать шаг.
Я остановился.
— Или если бы не боялись, что шаг сделает кто то другой, — добавил я.
Она посмотрела на меня внимательно, словно впервые увидела.
— Вы философствуете?
— Нет. Просто… думаю вслух.
Она кивнула, будто принимая мой ответ.
Мы свернули на более широкую улицу. Здесь было светлее, оживлённее. Прошли мимо кафе с большими окнами, за которыми люди пили кофе и смеялись.
— Хотите зайти? — предложил я.
— Не сейчас, — она покачала головой. — Мне нравится вот так… идти.
Я не стал спорить.
Ветер усилился. Она запахнула пальто, но не замедлила шаг. Я подумал, что, возможно, завтра всё это покажется сном: случайный танец, случайная прогулка, случайный разговор. Но сейчас — сейчас это было настоящим.
— А если бы у вас был выбор, — спросил я вдруг, — куда бы вы отправились прямо сейчас?
Она задумалась на секунду.
— В какое нибудь тихое место. Где нет музыки, нет людей, нет необходимости говорить то, что от тебя ждут. Просто… тишина.
— Тогда давайте найдём такое место, — сказал я.
Она не ответила, но улыбнулась. И мы пошли дальше, вглубь города, туда, где огни становились реже, а тишина — ощутимее.
Мы шли молча, лишь изредка перебрасываясь ничего не значащими фразами — о погоде, о случайных прохожих, о тусклом свете редких фонарей. Тишина между словами казалась ощутимой, почти материальной.
За поворотом открылась небольшая площадь, посреди которой стоял заброшенный фонтан. Когда то, наверное, он был нарядным — сейчас же лишь обломки каменных лепестков напоминали о былой красоте. Вокруг — ни души. Только ветер шелестел опавшими листьями.
— Вот, — сказал я, останавливаясь. — Похоже на то самое тихое место.
Наталья  огляделась.
— Да, — кивнула она. — Здесь действительно тихо.
Мы присели на край фонтана. Камень был холодным, но это даже приятно — после духоты зала, после мелькания огней и шума музыки.
— Вы часто ищете тишину? — спросила она вдруг.
Я задумался.
— Не то чтобы ищу… Скорее, она сама меня находит. В самых неожиданных местах.
Она улыбнулась краешком губ.
— Это как с танцами. Никогда не знаешь, с кем и когда придётся кружиться под музыку, которая, возможно, больше никогда не прозвучит.
— Или с разговорами, — добавил я. — Которые начинаются ни с того ни с сего и обрываются на полуслове.
— А может, именно в этом и есть смысл? — Она посмотрела на меня внимательно. — В незавершённости. В том, что остаётся недосказанным.
Я не ответил. Где то вдали проехала машина, её фары на миг осветили угол дома, и снова всё погрузилось в полумрак.
— Знаете, — сказала она после паузы, — иногда мне кажется, что мы все живём как в этом танце. Шаг вперёд, шаг назад, поворот — и вот ты уже не помнишь, с чего начал.
— И куда идёшь, — тихо добавил я.
Она кивнула.
Мы снова замолчали. В этой тишине не было неловкости — скорее, какое то почтительное уважение к тому, что не нуждалось в словах.
Ветер приподнял край её шарфа, бросил прядь волос на лицо. Она не стала поправлять — просто сидела, глядя куда то вдаль, за край площади, где тьма смыкалась с темнотой.
— А вы… — начал я и тут же запнулся. — Вы ведь не просто так оказались на том вечере?
Она чуть повернула голову, словно оценивая, стоит ли отвечать.
— Не просто. Меня уговорила подруга. Сказала: «Наталья, ты уже месяц дома сидишь, пора выйти в люди».
— И как, помогло?
— Не знаю. — Она усмехнулась. — До танца с вами я думала, что зря пришла. А теперь… не уверена.
Я хотел что то сказать, но слова застряли в горле. Вместо этого я просто кивнул.
— Вы странный, — вдруг произнесла она без тени насмешки. — В хорошем смысле. Не пытаетесь казаться интереснее, чем есть. Не сыплете цитатами. Не рассказываете, как провели лето в Париже.
— А надо?
— Нет. — Она покачала головой. — Именно это и ценно.
Где то вдали раздался раскат грома. Первые капли упали на каменный бортик фонтана, оставляя тёмные пятна.
— Дождь, — сказал я.
— Да.
Ни она, ни я не сделали попытки встать. Капли падали всё чаще, барабанили по листьям, по камню, по нашим плечам.
— В детстве я любила дождь, — произнесла Наталья , закрывая глаза. — Бегала босиком по лужам, пока мама не начинала кричать из окна.
— А теперь?
— Теперь… — Она открыла глаза, посмотрела на небо. — Теперь я чаще смотрю на него из за стекла.
Я снял пиджак и протянул ей.
— Накиньте. А то простудитесь.
Она взглянула на пиджак, потом на меня.
— Спасибо. Но не стоит. Я не простужусь.
И действительно — дождь, казалось, обходил её стороной. Или это она была из тех людей, на которых вода ложится бережно, не причиняя неудобств?
— Знаете, что самое странное? — сказала она спустя минуту. — Я даже не уверена, что запомню ваше имя завтра.
—Павел… А нужно?
— Наверное, нет. Но от этого как то… легче. А я Наталья… Гончарова.
Я улыбнулся.
— Тогда давайте просто сидеть. Пока идёт дождь.
И мы сидели — два человека, случайно встретившихся в танце, случайно нашедших тихое место, случайно заговоривших о том, что обычно остаётся невысказанным. Дождь усиливался, но нам было всё равно. Где то там, за пределами этой площади, продолжалась обычная жизнь — с её суетой, обязательствами и разговорами ни о чём. А здесь, под дождём, было только это мгновение: настоящее, и незавершённое будущее с Натальей Гончаровой….