Ликвидация Хитрова рынка

Ликвидация Хитрова рынка – пожалуй, самая загадочная и таинственная операция ОГПУ. Широкой публике о ней практически ничего не известно, кроме того, что печально знаменитый Хитровский рынок почти что в самом центре Москвы был ликвидирован в 1923 году в течение всего одной недели.

В данном разделе я изложу версию ликвидации Хитрова рынка (спойлер: казни действительно имели место), которая мне представляется наиболее близкой к реальности. Ибо полностью соответствует modus operandi красных.

Хитров рынок («Хитровка») представлял собой, по сути, гигантский криминальный притон… даже гораздо больше, чем притон. Самое настоящее криминальное убежище, из которого властям «выдачи не было».

В XVIII веке на месте Хитровской площади находились два владения, выгоревшие в Московском пожаре 1812 года. Усадьбы не восстанавливались, ибо их хозяева были не в состоянии платить налоги.

В 1824 году генерал-майор Николай Хитрово (именно в его честь были названы и площадь, и рынок), выкупил владения погорельцев с аукционного торга, снёс их до основания, обустроил на их месте новую площадь… и подарил её городу.

На территории своего владения, простиравшегося от Яузского бульвара до Петропавловского переулка, он построил торговые ряды с жилым подворьем для торговцев мясного и зеленного рынка… так и появился Хитров рынок.

После смерти Хитрово в 1827 году торговые ряды перешли к другим владельцам и в перестроенном виде сохранились до нашего времени. Но дело Хитрово было продолжено, и вместо «палисадов», посаженных им «для благовидимости» вокруг незастроенных трёх сторон, были построены дополнительные торговые ряды.

Хитров рынок недолго оставался местом, куда горожане приходили за продуктами и другими товарами. После отмены крепостного права в 1861 году, в Москву, на заработки, устремилось огромное количество освобожденных крестьян.

Постепенно все они стали собираться здесь — на рынке их находили заказчики на разовые работы. В те времена вокруг уже появились дополнительные торговые ряды, но постепенно, учитывая собиравшийся здесь контингент, все они стали переквалифицироваться в дешевые ночлежки и кабаки. Так началась самая знаменитая и печальная эпоха Хитрова рынка — одного из самых криминальных мест Москвы в конце XIX-го и начала XX-го века.

Полицейские протоколы утверждали, что большинство беглых из Сибири уголовных арестовывалось в Москве на Хитровке. Мрачное зрелище представляла собой Хитровка в прошлом столетии. В лабиринте коридоров и переходов, на кривых полуразрушенных лестницах, ведущих в ночлежки всех этажей, не было никакого освещения. Свой дорогу найдёт, а чужому незачем сюда соваться!

В местных притонах собирался весь цвет московского жулья, в крохотных подвальных мастерских трудились за копейки сотни работяг, чтобы за один вечер пропить все заработанное за день в одном из местных трактиров.

Местные дети-оборванцы учились попрошайничать у старших товарищей, а затем искусству краж и грабежей. Полиция периодически устраивала облавы на Хитровке, но трущобное устройство и множество заранее прорытых лазеек с выходом в соседние районы позволяли большинству криминальных личностей избегать арестов.

Как ни странно, среди ночлежников было немало «чистой» или бывшей «чистой» публики, отмечал писатель Петр Боборыкин:

«Обездоленные и впавшие в нищету отбросы общества приходят каждую ночь согреться и получить место хоть на полу — отставные офицеры, бывшие помещики, старые барыни, выгнанные чиновники. Некоторые бывают весьма прилично одеты»

Самым чистым и спокойным считался дом Бунина. Вход туда был с переулка, а не с площади, как у остальных. Некогда городская усадьба рода Лопухиных в течение ста лет передавалась из рук в руки, пока не стала городской ночлежкой.

Здесь жили люди, имевшие хоть какую-то работу, профессиональные нищие и разные мастеровые, которые занимались шитьем шапок, жилеток, штанов и прочего краденного тряпья для базара. Портных нередко звали раками, потому что они в буквальном смысле пропивали последнюю рубаху и почти никогда не выходили из своих нор.

«Двух- и трехэтажные дома вокруг площади все полны такими ночлежками, в которых ночевало и ютилось до десяти тысяч человек. Эти дома приносили огромный барыш домовладельцам. Каждый ночлежник платил пятак за ночь, а «номера» ходили по двугривенному», — писал Гиляровский.

Отмечалось, что плата за аналогичную площадь в благоустроенной квартире «для приличных» была куда ниже.

Условия при этом совершенно не соответствовали расценкам. Такие дома чаще всего бывали переполненными, люди там буквально задыхались: если по нормативам на человека полагалось 10 кубометров воздуха, то по факту каждому доставалось не больше 7,5 кубометров.

А поскольку посетители селились в несколько ярусов — на нарах и под ними, и курить им не запрещалось, а проветривались помещения крайне редко, то воздух был еще и грязным. Не говоря уже о таких «мелочах», как распространение клопов и вшей — с ними первое время, пока не стали устраивать обязательные бани, боролись паяльными лампами.

«Действительное число ночующих в ночлежных домах в 2-3 раза превосходит нормальное количество. Сохранить здоровье человеку при таких условиях невозможно. Атмосфера бывает в особенности к утру настолько удушлива, что лампы едва горят, и на нарах то тут, то там слышится бред спящих…

Сами ночлежники говорят, что всю ночь проспать нельзя: задыхаешься и приходится босому, потному раза 3-4 ночью выбегать на крыльцо, чтобы подышать свежим воздухом» - писал в 1902 году экономист Святловский.

Ночлежки были постоянными очагами инфекционных болезней, а в периоды эпидемий они превращались в ворота, через которые недуг проникал в город и распространялся дальше.

К примеру, эпидемия холеры 1909 года в Москве бушевала главным образом среди обитателей Хитрова рынка. В некоторых домах мужчин и женщин не селили раздельно, поэтому в ночлежках также периодически случались вспышки венерических болезней.

Работа ночлежек обычно выглядела так: обитателей запускали внутрь в пять-семь часов вечера. Обычно к этому моменту перед домами, особенно бесплатными, выстраивалась длинная очередь, поскольку спрос явно превышал предложение.

«Люди жались друг к другу, корчились, топотали ногами, ругались, проклиная тех, кто так долго не отворяет дверей», — вспоминал писатель Семен Подъячев, которому самому доводилось быть клиентом ночлежки. Те, у кого были деньги, грелись сбитнем, тут же продаваемым предприимчивыми разносчиками.

Когда двери распахивались, то без каких-либо опросов ночлежники анонимно проходили через кассу, оставляли в кладовой на хранение свои вещи и бежали или в палаты, или в буфет, если он там был.

Скорость была важна: если не занял мест на двухъярусных нарах с металлическими подголовниками вместо подушки, то приходилось спать под ними или в проходах, а то и на улице — если места заканчивались.

Во всех ночлежных домах России действовало правило, что пьяные (даже выпившие пива) на ночлег не допускались. Утолять жажду предлагалось безалкогольными напитками — в некоторых домах в стоимость ночи также включался кипяток.

Однако крепившуюся на цепи к чану металлическую или глиняную кружку к утру уже, как правило, умудрялись украсть, поэтому побаловаться чайком могли лишь те, кто заблаговременно запасся своей тарой.

Попасть в ночлежку можно было до полуночи, после чего двери учреждений закрывались, а хождение по коридорам запрещалось. В шесть часов утра ночлежников будили пронзительным звонком, а еще через 15 минут раздавался второй звонок и сторожа принимались кричать:

«Эй, все вон отсюда! Живо!» К девяти утра все посетители должны были покинуть ночлежку, а в помещении проводилась уборка. Тем временем обитатели ночлежек пытались заработать себе на следующую ночь в тепле, кое-какую еду и выпивку… в значительной степени криминалом.

Дети в Хитровке были в цене: их сдавали с грудного возраста в аренду, чуть ли не с аукциона, нищим. И грязная баба, нередко со следами ужасной болезни, брала несчастного ребенка, совала ему в рот соску из грязной тряпки с нажеванным хлебом и тащила его на холодную улицу.

Ребенок, целый день мокрый и грязный, лежал у нее на руках, отравляясь соской, и стонал от холода, голода и постоянных болей в желудке, вызывая участие у прохожих к «бедной матери несчастного сироты».

Бывали случаи, что дитя утром умирало на руках нищей, и она, не желая потерять день, ходила с ним до ночи за подаянием. Двухлетних водили за ручку, а трехлеток уже сам приучался «стрелять».

Хуже того, Хитровка стала чем-то вроде штаб-квартиры Обчества – московской организованной преступности. Ибо мафиози российского разлива чувствовали себя в её лабиринтах в полной безопасности.

Очевидно, что такой гигантский гнойник был огромной проблемой для властей и Российской империи, и Российской республики… только вот поделать с Хитровкой они ничего не могли.

Смогла только уже привычная (за время Гражданской войны) к массовым акциям Советская власть. У которой руки до Хитровки дошли вскоре после официального окончания Гражданской войны в 1923 году.

Войска ОГПУ перекрыли все входы-выходы Хитровки, извлекли на свет Божий всех её обитателей, установили личности и поступили… примерно, как с «классовыми врагами» времён Гражданской войны.

Попавшие в «списки по первой категории» были расстреляны (без суда, в административном порядке); по «второй категории» отправлены в лагеря; по «третьей» были просто выброшены на улицу. Детей отправили в детские дома.

Рынок на площади был снесен (на его месте был разбит сквер), чуть позже там было построено здание техникума. В дома вокруг площади были заселены самые разные советские граждане. Хитровка стала тихим центральным районом Москвы и даже Хитровский переулок был переименован в переулок Максима Горького (ибо он был автором знаменитой пьесы «На дне»).