Терапия тишины. Глава 2. Триллер

Путь к комнате напоминал ритуал очищения, и Марк чувствовал себя неофитом, ведомым в самое сердце храма. Администратор с бесстрастным лицом провела его мимо обычных кабинетов, свернула в узкий, лишённый окон коридор и остановилась перед невзрачной дверью без таблички. Рядом на стене висела панель с кнопкой, маленький красный глазок индикатора и табличка, лаконичная до абсурда: «Сеанс. Не беспокоить».

— Здесь вас встретит доктор Светлова, куратор протокола, — сказала администратор, и её голос прозвучал в пустом коридоре неестественно громко. — Удачи.

Она развернулась и ушла, её шаги быстро растворились в тишине. Марк остался один перед дверью. Он глубоко вдохнул, пытаясь унять лёгкую дрожь в пальцах. Это просто необычная методика, повторял он про себя. Наблюдение. Пассивное присутствие. Зеркало.

Дверь открылась бесшумно, отодвинувшись в сторону, как в операционной. За ней оказался небольшой предбанник, тоже выкрашенный в матовый белый цвет. Воздух здесь был прохладным и стерильным, лишённым запахов. В комнате его ждала женщина лет сорока в белом халате, с собранными в тугой узел каштановыми волосами и острым, внимательным взглядом. Доктор Светлова.

— Марк Ильич, — кивнула она, не улыбаясь и не протягивая руки. — Проходите. У нас пятнадцать минут на инструктаж.

Она провела его в центр комнаты, где на столе лежал один-единственный лист бумаги и стояла стопка простых белых хлопковых бахил.

— Правила протокола «Нарцисс», — Светлова слегка коснулась листа кончиком пальца. — Они абсолютны и не подлежат обсуждению. Нарушение — немедленное прекращение проекта и все вытекающие последствия для вас. Внимательно.

Марк склонился над листом.

ПРАВИЛА ПРОТОКОЛА «НАРЦИСС»

Абсолютная вербальная тишина. Запрещено произносить слова, шептать, издавать семантически нагруженные звуки (вздохи, покашливания — только в случае физической необходимости, сведённой к минимуму).

Запрет на невербальную коммуникацию. Запрещены направленные жесты, мимика, попытки установить контакт взглядом первым. Вы — нейтральный объект.

Статичность. Ваше место — кресло, обозначенное в комнате. Перемещение по пространству сеанса запрещено.

Отсутствие внешних стимулов. Никаких часов, телефонов, бумаги, ручек. Вы сдаёте все личные вещи.

Время. Сеанс длится ровно 60 минут. Сигналом к началу и окончанию служит мягкий световой импульс. Вы не отслеживаете время.

Наблюдение. Помните, что за сеансом ведётся наблюдение в целях безопасности. Всё записывается.

Пост-сеанс. После сеанса вы немедленно покидаете комнату. Обсуждение переживаний с пациентом или третьими лицами до общего дебрифинга запрещено.

— Запись? — не удержался Марк, ощущая, как по спине пробегает холодок.

— Только техническая. Для контроля жизненных показателей и безопасности, — отрезала Светлова. — Никаких скрытых камер в самом пространстве сеанса. Этого требует протокол. Пациентка тоже проходит досмотр. Комната — чистый лист. Теперь переоденьтесь.

Она указала на просторный белый халат и штаны из мягкой ткани, лежащие на стуле. Марк, чувствуя нарастающий сюрреализм происходящего, переоделся. Его собственная одежда, сложенная в металлический шкафчик, вдруг показалась ему последней нитью, связывающей с реальным миром. Надев бахилы, он почувствовал себя участником какого-то странного хирургического действа, где оперировать будут не тело, а саму тишину.

Светлова подвела его к ещё одной двери в глубине предбанника. Она была тяжёлой, массивной, обитой по периметру чёрным резиновым уплотнителем.

— Эта дверь открывается только изнутри предбанника и снаружи, по коду куратора, — пояснила она. — Изнутри комнаты для сеансов её открыть нельзя. Для экстренных случаев есть кнопка вызова под вашим креслом. Вы почувствуете её ногой.

Она положила ладонь на биометрический сканер. Раздался тихий щелчок, и массивная дверь отъехала в сторону, открыв чёрный прямоугольник пустоты.

— Входите. Ваше кресло — справа от входа. Пациентка уже на месте. Сеанс начнётся через три минуты после того, как дверь закроется. Удачи, доктор.

Её тон не оставлял сомнений: ему не пожелали удачи, ему вынесли приговор.

Марк переступил порог.

Дверь за его спиной мягко и бесшумно закрылась, врезаясь в уплотнитель с едва слышным фффуп. И мир изменился.

Он оказался в Кубе.

Так и хотелось назвать это пространство. Комната была идеальным кубом примерно четыре на четыре метра. Все шесть поверхностей — стены, потолок, пол — были покрыты мягким, матово-белым звукопоглощающим материалом. Он не просто гасил звук; он пожирал его. Шаги Марка в бахилах не давали никакого отзвука. Даже его собственное дыхание, учащённое от волнения, терялось в этой белой вате, не рождая эха. Воздух был прохладным, но не холодным, и абсолютно нейтральным на вкус. Освещение исходило от самой поверхности стен и потолка — ровный, рассеянный, без теней свет, не дающий понять, где его источник. Время в таком месте теряло всякий смысл.

Справа, как и сказали, стояло простое кресло из светлого дерева и белой ткани. Напротив него, в трёх метрах, было второе, такое же. И в нём сидела она.

Ариадна.

Марк заставил себя сделать несколько бесшумных шагов и опустился в кресло, стараясь двигаться плавно, чтобы не нарушить оцепенение, которое нависло в комнате. Пульс стучал в висках, громко, навязчиво, и ему казалось, что этот стук — единственный звук во вселенной, и он раздаётся на весь Куб.

Первые секунды он не мог разглядеть её правильно, его сознание скользило по деталям, не цепляясь. Белое платье свободного кроя, похожее на тунику. Босиком. Руки лежали на подлокотниках, ладонями вниз, пальцы расслаблены — не вцепленные в дерево от напряжения, а именно лежали, как отдельные, изящные предметы. Волосы — тёмные, почти чернильные — были распущены и ниспадали тяжёлыми, спокойными волнами на плечи и спину. Она не двигалась. Не дышала? Нет, дышала. Но её грудная клетка поднималась и опускалась с такой медленной, метрономической точностью, что это скорее напоминало работу точного механизма, а не живое существо.

И тогда он позволил себе поднять взгляд на её лицо.

Застывшая красота. Это была не красота статуи — холодная и недоступная. Это была красота глубокого, полярного льда, под которым бурлит тёмная, невидимая вода. Её черты были безупречны: высокий, чистый лоб, дуги бровей, образующие изящный излом, прямой нос с едва заметной горбинкой, что придавало лицу не мягкость, а характер, решительность. Губы, чуть полноватые, естественного, бледно-розового цвета, были сомкнуты. Но всё это — лишь обрамление.

Глаза.

Он читал о них в деле, видел на фотографиях, думал, что готов. Он не был готов.

Они были огромными, миндалевидной формы, цвета тёмного янтаря, почти коричнево-золотыми, с прожилками более тёмного оттенка. И в них не было пустоты, которую описывали отчёты. В них была… вселенная. Глубина, которая казалась физической, как пропасть. Она смотрела не на него, не сквозь него, а куда-то в точку в пространстве, примерно на уровне его груди. Её взгляд был неподвижным, но не стеклянным. Он был сосредоточенным, погружённым внутрь себя с такой интенсивностью, что от этого становилось не по себе. В этих глазах жила тишина. Не как отсутствие, а как сущность. Тишина, которая наблюдала. Тишина, которая помнила.

Марк почувствовал, как по его спине пробегают мурашки. Он вспомнил правило о статичности и запрете на контакт. Он должен был просто сидеть. Просто быть. Но быть чем? Присутствием? Призраком? Мишенью для этого всепоглощающего, беззвучного взгляда?

Он попытался устроиться поудобнее, найти нейтральную точку для собственного взора. Выбрал пространство на стене между ней и дверью. Но периферийное зрение, обострённое до предела в этой тишине, фиксировало каждую её деталь. Как одна прядь волос лежит на её плече. Как на её левой руке, чуть выше запястья, тянется тонкий, едва заметный шрам, похожий на ниточку. Как её веки раз в несколько секунд опускаются и поднимаются с медленной, почти ритуальной плавностью. Она была живой. Но её жизнь была заключена в эту совершенную, гипнотическую неподвижность.

Вдруг, без всякого предупреждения, свет в Кубе чуть изменился. Не моргнул, а плавно приобрёл едва уловимый тёплый оттенок. Сеанс начался.

Шестьдесят минут.

Марк посмотрел на место, где, как он предполагал, должна быть скрытая камера, но увидел лишь безупречно ровную белую стену. Он был один. Наедине с Ариадной. Наедине с тишиной, которая с каждой секундой становилась всё плотнее, тяжелее, материальнее. Она давила на барабанные перепонки, заполняла лёгкие, обволакивала кожу.

Он сидел и дышал. Она сидела и дышала. И в пространстве между ними, в этой стерильной, белой пустоте, начало расти нечто невыразимое. Ощущение, что они не просто двое людей в комнате. Что они — два полюса одной замкнутой системы. Зеркало и отражение. Но кто из них был зеркалом?

Прошло пять минут? Десять? Полчаса? Марк не мог сказать. Время в Кубе текло иначе — не линейно, а по спирали, закручиваясь в плотный клубок настоящего момента. Его собственные мысли начали терять чёткость, расплываться. Внутренний монолог, обычно такой громкий, стихал, уступая место нарастающему гулу… нет, не гулу. Звенящей тишине.

И тогда, в самый момент, когда он начал терять границу между собственным телом и белым пространством вокруг, Ариадна… не двинулась. Изменилось что-то в её взгляде. Он медленно, почти невыносимо медленно, оторвался от той точки в пустоте и поднялся. Прямо на него.

Золотисто-коричневые глубины нацелились прямо в его глаза. Не спрашивая, не умоляя, не угрожая. Констатируя. Вот ты. И вот я.

И в этом беззвучном, абсолютном контакте, продлившемся всего три секунды, Марк Зимин с ужасом осознал первую, страшную истину протокола «Нарцисс».

Он пришёл сюда, чтобы наблюдать за её тишиной.
Но именно его тишина — его беспомощное, оглушённое, запертое в правилах молчание — было теперь под прицелом.

Купить книгу можно на Литрес, автор Вячеслав Гот. Ссылка на странице автора.