Тематики... черновик

Настя примеряла черную кожаную куртку в «Grafinia»», загоняв неунывающего молодого консультанта. Он приносил с капюшоном и без, тренч и кожаное пальто, умудряясь уместить в паре рук до десятка моделей.

Настя брала, накидывала сверху, и не застегиваясь обращалась ко мне.

Я был рядом, и мотал головой, отбрасывая неудачные фасоны, модели после 30 и что «не ее».

Молодой человек с бейджем «Владислав» умоляюще смотрел на меня, воздев руки, как перед иконой, пронюхав, кто из нас принимает решение.

Я здесь, чтобы, придя в магазин кожи, выбрать подходящую куртку, а в обувном подумать за нее, что носить весной, ботинки на натуральном меху или довольствоваться бутсами на «рыбьем».

Но так или иначе без моего согласия она не совершит покупку. Скорее будет носить ношенное, чем принимать решение самостоятельно. 

– Ты меня ждала? – удивленно спрашивал я в первые наши встречи, когда еще не осознавал всей силы своего влияния на нее. – Мерзла, но не решалась купить?

– Я подумала, зачем я буду одна это делать, когда у меня есть ты.

Вот так Настя свалилась на меня, как снег на голову, только как первый снег, которого сильно ждешь и не думаешь, что именно он покроет всю землю и будет обруган дворниками мира.

Вела себя так, будто я был ее папой или покровителем, решавшим за нее, что носить в этом сезоне – берет или кепи, и что будет на пике моды в следующем. Но помимо этого помогать ей в бытовых мелочах – как правильно варить яйцо или можно ли класть в стиральную машину синее и желтое одновременно. А я должен был знать, и я знал, даже если раньше об этом  не задумывался.   

Это случилось ночью, в клубе «Экватор» на Марксистской. Со мной пришли Маша, моя девушка и друг с триллионом проблем. К тому часу он напился, разбил бокал в баре и пристал к незнакомке прямиком в женском туалете.

Пришлось силой оттащить его от заветного заведения, не без участия нужной суммы наличных уговорить охрану и отправить на такси восвояси. Моя спутница тоже попросилась домой, но я решил, что пробуду здесь еще минимум час, чтобы переварить все произошедшее.

И только оставшись один, я заметил ее – эффектную девушку в черном, шарфик с бахромой, пьет томатный сок. Напротив парень – джинсы-свитер, прическа «Теннис», правильные жесты, паузы, чашка кофе на блюдце с темным кофейным пятном.

Ей было явно скучно – глаза застыли, она давно пронзила ими своего спутника, как тореадор быка, не видя больше ничего, кроме стены в красно-малиновых подтеках и барной стойки. Изредка она поворачивалась к говорящему и кивала, давая понять, что она здесь и его слушает.

Мне нравилась эта картина – два человека не слышат друг друга, один говорит, используя речевой аппарат, другой все выражает с помощью глаз и своим поведением. Эти тонкие, сворачивающие листовку с рекламой завтраков, пальцы, ноги, болтающие туфли давали намек «теннисисту», но тот не видел или не хотел, оставив все как есть.

Однако уже через две танцевальные композиции она приблизилась к нему через стол и что-то проговорила, один раз повернувшись в мою сторону в самой середине высказанной «тайны». Мне показалось, что это действие предназначено для меня – чтобы я не отводил взгляда, не успел соскучиться от статичной картинки.

«Джинсы-свитер» кивнул и направился в сторону бара. Она заметно расслабилась – скинула туфли, вытянула ноги с носком,  положив на стол ладони. Через мгновение я стоял около нее и записывал номер телефона. Она не была против, принимая мои комплименты, как будто ждала их, и на предложение встретиться тут же согласилась.

Говорила так, словно я подал ей руку в тот самый момент, когда она начинала задыхаться в рутине ночных клубов и скучных бесед. В ее глазах читалась благодарность только за то, что я говорю с ней, пытаюсь догадаться, как ее зовут, и что не угадываю, что зову с собой…

Через минуту все вернулись на исходные позиции – появился «теннисист» с бокалом сока и продолжил свой монолог, а я допил пиво и вышел из клуба, чтобы оставить в памяти первые кадры нашего знакомства с Настей перед новой встречей.

На следующий день я спал, игнорировал свою девушку, друга, мне снилось розовое море и купание в нем. Настя погружалась в воду и исчезала, через мгновение касаясь моих ног, будто играла со мной, я следовал за ней, оказавшись под толщей розовой воды с малиновым вкусом. Проснувшись, позвонил. Ответил немного скрипучий голос, смысл сказанного: «Пора!».
 
Мы встретились с ней, посетили за один вечер два кафе, тир, кино и даже театр. Все время не переставали разговаривать, словно весь этот фон, который спонтанно выбирали – место, где едят, смотрят, стреляют, играют, нам не мешал, и мы шептались, смеялись, несмотря на шиканье со стороны тех, кто действительно выбрал мероприятие от скуки.

Почему наши отношения не стали чем-то большим, чем просто дружба?

Так мы решили. Казалось, идеально подходим друг другу, но боязнь того, что страсть заставит посмотреть друг на друга иначе, делал нас нерешительными.

Мы очень ценили то, что было. Когда я приезжал из очередной командировки, она ждала меня на площади трех вокзалов и с замиранием сердца подходила, чтобы обнять. Не могли наговориться, пока ехали в такси, забывая о том, где мы и кто мы.

Она полностью отменяла все дела на этот день, и мы ужинали, танцевали в клубе, пели караоке и гуляли по бульварному кольцу, распивая каберне из бокалов. Но на этом наши совместные интересы не заканчивались. Она ждала меня, еще чтобы сходить к стоматологу, потому что боялась идти одна, в магазин за продуктами, словно все другие дни голодала или…

– Ты что, питаешься в ресторанах?

– Ну да, – ответила она. Сперва я не поверил. Сам последние пару месяцев жил в Сарапуле (пригласили поработать сезон и, если понравится, остаться) и обедал в кафе исключительно тогда, когда было удобно, заказывая только первое или только второе, чтобы как-то подкрепиться.

Зарплата мизерная, но в плюсах – бесплатная квартира, паек, такси в любой конец города, и у меня даже получилось откладывать. Этой небольшой суммы мне как раз и хватало, чтобы приехать домой, прожить там месяц-другой и не скучать с Настей.

Однако уже на второй месяц она меня успокоила, открыто сказав, что денег у нее достаточно. Мать большую часть времени живет в Европе, быстро меняя место дислокации – звонит то из Неаполя, то из Парижа, а то и из центральной части Пиренейского полуострова. Занимается перепродажей картин московских художников на Западе и хорошо в этом преуспела. Правда, все меньше уделяет внимание дочери, предоставляя ей полную свободу действий, но компенсирует это деньгами на все счета по квартире, одежду, мелкие расходы, в том числе и рестораны.

Настя звонила мне раз в неделю, всегда эмоциональная, яркая, пробуждающая, забывая о разнице в три часа. И после ее звонка, обжигающих слов, дающих понять, что я ей нужен, что не зря уехал в эту Тьмутаракань, иначе бы не смог почувствовать свою значимость, долго не мог уснуть.

Ни актеры, с которыми я ставлю Вампилова, не директор театра, нашедший в моем лице еще одного работника, ни библиотекарь Варя, у которой еженедельно я брал книги, никто в северном городке не давал мне такой возможности. И быть нужным, и не спать ночами тоже.

И вот она пропала. За последний месяц прозвучал только один звонок – печальный, едва слышимый, как будто она говорила через одеяло, короткий, без возможности ее порадовать, к чему мы оба так привыкли. Только растерянное «Я не могу», безутешительное «Не  знаю, что делать» и «Ничего не хочу».

Я пытался докричаться до нее через тысячу километров, не спал всю ночь, хотел приехать, но меня остановило врожденное чувство долга и ответственности перед людьми.

Нужно было закончить с «Провинциальными анекдотами» и, дождавшись премьерного дня, получив цветы и пригубив бокал шампанского, обязательно сказав что-то многообещающее актерам, пообещав новую экспериментальную пьесу, которая еще не успела никому навязнуть в зубах, сесть на ночной поезд и отправиться в Москву.

Приехал только через две недели. Четырнадцать долгих дней тишины – ничего о ней не слышал, она не докучала мне своими ночными пришествиями, я «спокойно» работал, страдая от бессонницы и алкогольной зависимости.

На Казанском вокзале под табло ее не было, как бы я не протирал глаза. Позвонил. Ее голос не был печален, каким он мне запомнился с самого последнего разговора, напротив, она была мне рада, только не так, как обычно, – в этой новой радости не было ничего связанного со мной. Она была общей.

– Мы увидимся?

– Давай завтра.

Я хотел спросить, почему ее не было на вокзале, все ли с ней в порядке, но не успел. Тривиальное «сегодня». Магическое «завтра».

Не спал всю ночь, к чему уже так привык. Под глазами нависли мешки и ворох засаленных мыслей, перебираемых регулярно, тому виной. Одна из главных – появление соперника, который мог заменить меня во всем и даже больше, не оставив мне никакого шанса на сближение с ней.

И если так, то что остается мне? Кто же я после этого? Друг? Личный психотерапевт? Курьер по доставке продуктов? Консультант по культуре? Старший брат? Папа?

На следующий день мы встретились, в кафе на Пятницкой. Она пришла с опозданием на час, у нее подогнулась нога, когда шла к столу, откуда я помахал ей. Постойте!

Одежда! Розовая мини-юбка, футболка с круглым вырезом с восточным орнаментом, на ногах – оранжевые босоножки. Мы не покупали с ней этот комплект. Она пришла в том, что ей посоветовал еще кто-то. Тот, кому она доверяет не менее моего. Кто тоже имеет силу воздействия на нее.      

– Привет, – быстро сказала Настя, едва взглянув на меня. Я потянулся, чтобы поцеловать, понять, что все по-прежнему, чтобы по-дружески поприветствовать ее, как  было принято последние полгода. – Закажем что-нибудь, – прошептала она, пока я продолжал тянуться к намеченной припудренной цели.

– Закажем, – согласился я, поцеловал ее, дотянувшись до щеки. Он смутилась, словно я сделал то, что не принято здесь или в наших отношениях. Но выбранное нами кафе было вполне демократичным, за нами не следил глазок камеры, а наши отношения уже давно застыли в твердый монумент – сперва объятие, двойной поцелуй, трехсекундный контакт глаз, снова объятие, и все последующие действия, как прогулка от и до, под ручку, а за столом – связывающие нас слова.

Принесли пиво и два салата с креветками. Я стал рассказывать о том, что со мной происходило последний месяц – какие встречались люди и что мне удалось преодолеть. Она жадно пила пиво большими глотками и… этого не может быть – не слушала меня. Если раньше казалось, что я  был тем самым правильным парнем, который нашел девушку под стать себе, и что наше сближение – дело времени, то теперь ее глаза, буравящие мое тело, глядящие куда-то дальше, вызывали страх от того, что все тщетно.

Она не помнит традиционного объятия, не выдерживает трехсекундного контакта и, кажется, начинает забывать, как мы с ней беседуем. Открыто, не тая ничего. Руки глаза, сердце, если надо – все лежит на столе. Я обернулся и увидел стойку бара, протирающего стакан рыжего бармена и заигрывающего с девушкой в коротком летнем платьице парня. Та позволяла себя трогать и много говорить.

– Что с тобой? – спросил я. Она молча пила пиво, поглядывая на стойку, где проходили курсы по съему недоступных. – Ты мне можешь объяснить? – повторил я, повысив голос, меньше всего любя неопределенность.

Тем более когда никакой личной жизни, кроме лучшего друга – женщины, про которую ты, если и начинаешь думать с тоской в сердце, мечтая, что когда-нибудь ближе к весне она и он скажут одновременно «Да!», то вовремя себя останавливаешь, потому что страх сильнее, чем перспектива быть счастливым. 

– Не спрашивай, – ответила она, испугавшись моего крика, отчего вздрогнула и у нее задрожали губы. – Сейчас заплачет, – подумал я. Но этого не случилось, Настя просто проглотила комок в горле, который долгое время мешал нашему общению, и стала говорить:

– Все изменилось.

Я не понимал ее. Черт возьми, что значит эта фраза? Какая-то очень скользкая и поэтому недоступная. Под ней кроется тайна, про которую не хочется слышать, но без нее тоже нельзя. Чтобы мы продолжили, чтобы она вновь поверила в меня, должны зазвучать бубенцы – слово за словом, потом колокольчик – фразы и, наконец, колокола – предложения. 

И я должен выслушать правду, какой бы она ни была. Она боится. Я тоже. Дрожат губы, пальцы, глаза. Сердце, печень, кишечник.

– Что такое, моя девочка?

Она же привыкла, что я зову ее очень нежно, однако сейчас, когда назвал ее очередным моим изобретением, плечи дрогнули. Похоже, ей не очень понравилось.

– Мне трудно об этом говорить, – выдала она еще одну непонятную для меня фразу, отчего на моем лице появилась никогда ранее не мелькавшее выражение безумца-простачка, решающего жизненно важный вопрос. Однако это была Настя, мой друг, которую я знал, как никто, и по мне раскусить ее было плевым делом.

– Если трудно, не говори, – прошептал я, при этом махнул правой рукой, показывая, что это мало меня интересует. – Давай просто пить пиво, а потом можно и игристого заказать. Где-нибудь на набережной. Здесь выпьем бокал, спустимся в подземку, долетим до водоема и выстрелим в воздух в честь нашей встречи. Ничего идея?

Она всегда была в восторге от моих замыслов.

– Нет, я не могу, – ответила она, допивая последнюю четверть бокала залпом, и по моей стратегии мы уже должны платить по счету и выходить, пошатываясь, на крыльцо.

– Почему? – спросил я. Мне хотелось узнать, кто он и что их связывает, и почему она не может уделить мне немного времени или эти полчаса – все, на что я могу рассчитывать? Но спрашивать не стал – мы привыкли говорить обо всем открыто, не вынуждая другого откровенничать, если он не хочет.

– Все изменилось, – повторила она и глаза не выражали никакого сожаления, а скорее сочувствие ко мне, и какую-то лень, что приходиться объясняться. По всей видимости, она хотела разойтись, ничего не растолковав мне при этом.

От одной подтвержденной догадками мысли земля ушла из-под ног, я перестал понимать, зачем я здесь, для чего отдыхаю, не осознавал, зачем мне нужно ехать в суровый город с противным запахом кислого теста в воздухе. Я потерял опору – наши отношения с ней. 

– Мы будем праздновать твою новую прическу? – нашел я в себе силы сказать это. Казалось, что еще немного, и у меня получится вытащить ее из этого мрачного коллапса, но с каждой минутой я понимал, что ОН сильнее.

Ее волнистые волосы, уложенные, как в модном журнале, эти аляповатые перья и цветы на футболке… Она же всегда ждала меня, даже для того чтобы купить заколку. А тут прошла путь от магазина до парикмахерской с кем-то, имеющим специфический вкус, отдающим предпочтение веяниям современной моды.

– У тебя есть парень, – начал я, – он красив, брутален и немного похож на меня. Почему бы нам не посидеть всем вместе?

Сейчас она должна улыбнуться – ради этого я готов был простить еще одного «папу», который решил ухаживать за ней – покупать продукты и советовать длину платья, заменяя меня, пока я в командировке.

– Но у меня нет парня, – и нельзя было не поверить, что это действительно так. Мне должно было стать легче от этого заявления. Однако я понимал: есть «увлечение» – нечто новое, что заставило ее стать такой, нечто, что стоит между нами.

Это могла быть «Библия», арт-хаусный фильм, барабанная музыка, от которой внутри девушки все перевернулось. Но она не хотела об этом говорить, несмотря на все мое существо, желающее узнать истину до мельчайших деталей, но слышавшее только одно – «Это никак не связано с нами», «Это меня изменило».   

– Хорошо, – согласился я, поднеся к губам свой нетронутый бокал, – мы пьем, потом совершаем прогулку, если хочешь, я могу тебя не провожать – ты поедешь по фиолетовой, я перейду на серую… – я остановился, как только понял, что она выходит из своего неподвижного состояния – казалось, в этом воздухе прошел ледокол и сдвинул ее с места.

– Прости, – прошептала она, – прости, прости, – она повторяла это слово, а мне, который преодолел огромное расстояние, чтобы видеть ее, терпеть капризы и готов  взвалить на себя не один килограмм продуктов и вещей, идти, слушая ее трели, становилось плохо.

– Ничего, – ответил я, держа себя в руках. Я крепко сжал ее ладони, с намерением  следовать за ней, куда бы меня это не привело.

– Хорошо, – кивнула она, – Только обещай, – она крепко сжала мои ладони, – никому.

– Обещаю, – спокойно сказал я, улыбнувшись. Я начал узнавать ее, по наивности, глазам, которые все еще смотрели на меня. Но потом были слова, и в них она уже  переставала быть собой. В них таилось такое, отчего у меня, закаленного долгой дорогой и нелегкой жизнью, разными людьми и ситуациями человека, прошел по спине холодок.

Я в мгновение вспотел так, что захотелось снять рубашку, несмотря на окружение. Думал  крикнуть «Хватит!», но знал, что история когда-нибудь закончится, и был уверен, что  выдержу. Мне было плохо, теперь я жадно пил выдохшееся пиво, до конца не веря, что все это происходит с нами. Настя говорила о тематиках – людях, которые собираются в сообщества от двух и более человек, чтобы один подчинялся другому, а то и двоим (в совершенно разных вариациях, как договоришься), получая от этого незабываемые ощущения.

В данной ситуации эта хрупкая, еще молоденькая девочка подчинялась воле какого-то седого мужлана – приносила ему в зубах виноград, была столом для его друзей и позволяла прикасаться к себе так, как ему вздумается.

У меня реально брызнули слезы. Я еще до конца не мог в это поверить. Настя была для меня вроде малышки с бантиками, которая оставалась совершенно одна в городе и ждала меня, чтобы я ей поправил развязавшуюся ленточку. А тут какие-то тематики, мужики, отдающие приказы, – это не для нее. Конечно, она по наивности попала в сети этого  умеющего убеждать ублюдка, и моя задача спасти ее!

– Тебе это не нужно, – сказал я, стараясь быть более чем убедительным. – Есть другая жизнь – нормальные отношения между парнем и девушкой, и ты их заслуживаешь. А то, что происходит там, – это не для тебя. Ну, хорошо, ты попробовала. Достаточно!  Теперь возвращайся. Я соскучился.

Думал, что смогу убедить ее в этом – она была передо мной, и я знал, в чем дело,  но она была слишком загипнотизирована этим «подчинением». Я уже стал размышлять, что и сам, наверное, мог бы так, если надо попробовать, только чтобы не было никого другого, который не понимает, насколько она хрупкая, не знает всех ее болевых точек. 

Тогда я был готов попытаться – во мне пульсировала мысль, что ради нее я мог бы слетать до Юпитера и прокричать оттуда, чтобы она поняла, что я не шучу, мне нужна она – девочка, которая обнимает меня на вокзале и просит совета, какие сапоги ей купить на весну. Но Настя так увлеченно говорила на ЭТУ тему, что я понял, что она была захвачена этим грубияном, его волей. 

Я так и уехал в тот раз ни с чем. Мы не ходили в магазины, не лечили зубы и даже не смотрели, как в парке запускают китайские фонарики. Два раза сидели в кафе, я приходил к ней домой, желая посмотреть на изменения, коснувшиеся интерьера, обстановки в связи с новым увлечением. Но все было по-прежнему и я предположил, что тематики встречаются на съемных квартирах.

У меня были трудные три месяца, но я находил время звонить ей. Редко удавалось дозвониться, но когда мы с ней говорили, я слышал посторонние голоса, конечно, мужские, ни на что не похожие звуки, и мне казалось, что она сбежала от своего хозяина и украдкой разговаривает со мной.

В театре произошел конфликт. Скорее всего, я сам его  спровоцировал. Мне нужно было уехать, чтобы быть рядом с ней. Поэтому я проваливал репетиции, посылал заслуженных актеров куда подальше, и на просьбу написать объяснительную отвечал отказом.

Спектакль, который я ставил, все равно не выходил – мне не хватало воздуха в этом театре, городе, и я был готов поменять свой образ жизни, деятельности, только бы мне позволили уехать. Именно тогда я понял, что Настя – это та самая девушка, которая мне нужна, и, как бывает на чужбине, у меня появилось много аргументов и смелости, чтобы, представ перед ней, признаться:
   
– Я не могу без тебя. Без твоих глаз, рук, без твоих капризов, желаний. Я нуждаюсь в том, чтобы за тобой ухаживать, водить тебя на курсы английского языка, петь дуэтом, покупать тебе продукты и поправлять подушку во сне. Кажется, я для этого только и  родился, чтобы во всем тебе помогать, быть намного ближе, чем друг.

– Но мне это не нужно, – сухо ответила она. Бар, что мы выбрали, был довольно  темным. Казалось, что в плафонах бра не хватает лампочек, и моя Настя в коктейльном   черном платье словно пряталась в этой плохо освещенной атмосфере еды, танцев и алкоголя.   

– Ты должна прекратить это, – наставал я и пытался взять ее за руку. Но она ловко ускользнула, и моя ладонь соприкоснулась с неприятной на ощупь пустотой. 

– Что – это? – сделала она удивленное лицо,

– Не притворяйся, – ответил я, повторив попытку. – Ты отлично знаешь, о чем я, – рука была найдена – горячая, немного влажная, торопливая. – Твой новый мир – это такая иллюзия… – ее рука замерла, не сумевшая совладеть с моей силой.

– Я знаю это, – вздохнула она.

– Ты знаешь это, – воскликнул я, – и продолжаешь… – она только робко кивнула, в этот раз не была такой чужой, но и близкой стать не торопилась, – …понимаю, это зависимость, но я тебе помогу. Ты больше никогда не станешь этого делать. Слышишь меня? Никогда!

– Мне нужно закончить книгу, – про это я слышал впервые и не знал, как реагировать. Возможно, она только что придумала это или нет – в любом случае нашла аргумент, который был в противовес моему.

– Книгу? Для этого надо так себя унижать?

– Да, – грустно сказала она, но тут же улыбнулась, показывая, что хоть и все не так просто, но, в общем, ей нравится, и она готова продолжить. Я так и не смог ей высказать свои смелые аргументы – предложение осталось со мной, как и все мои нерастраченные силы на походы в разные нужные для нее заведения, жизнь, в которой она стала бы  главной темой моих дорог, тоже была бы при мне, но чувствовала свою невостребованность. 

В следующий раз мы не смогли с ней увидеться. За ней приехала мама и увезла с собой – об этом мне рассказали жильцы, что сняли ее квартиру. Конечно, она дописала книгу, прекратила заниматься ЭТИМ, потом появилась мама, чтобы присматривать за ней. Решила держать к себе поближе, чтобы понимать, как развивается достигшая совершеннолетия дочь.

А я – лишь маленькое воспоминание перед сном один день в году. Через месяц появилась Тоня – милая, простая, нуждающаяся во мне не меньше Насти. И пусть я не хожу с ней к стоматологу, но варю борщ и приношу с работы кипу тетрадей, которые она проверяет дома, иногда советуясь со мной в минуты сомнения. В эти мгновения я бываю безмерно счастлив.