Агасфер

     Он никогда не просил об этом бессмертии. Он даже не помнил, как звучит его настоящее имя — то, которое дала ему мать в маленьком доме на окраине Иерусалима. Теперь его звали Агасфер. Или Вечный Жид. Или просто — Тот-Самый.
     Он шёл. Он всегда шёл. Сотни лет, превратившихся в одну бесконечную дорогу, пыльную под ногами.

     Это случилось на каменистой дороге за городскими воротами. Солнце жгло нещадно, плавило воздух, и человек в окровавленном терновом венце, сгибаясь под тяжестью деревянного бруса, остановился у его дома, прислонившись к косяку двери, чтобы перевести дух.

     Агасфер, бывший тогда просто сапожником, вышел на порог. Он был зол, устал от жары и шума толпы, которая валила к Голгофе.
     — Иди, — сказал он, отворачиваясь. — Иди, чего встал? Нечего здесь отдыхать. Иди мимо.

     Человек поднял на него глаза. В них не было злобы, только бесконечная усталость и печаль.
     — Я иду, — тихо ответил Он. — Но ты останешься. И пойдёшь за мной. Ты будешь идти, пока Я не вернусь.

     Агасфер хотел усмехнуться, хотел захлопнуть дверь, но не смог пошевелиться. А когда обернулся, увидел, что ноги его уже не принадлежат ему. Они сделали первый шаг прочь от дома. Навсегда.

     ***

     Он шёл по Риму, когда горел Неронов цирк, и видел, как львы выходят на арену. Он пытался крикнуть обречённым, чтобы те отреклись, спасли свои жизни, но голос его тонул в рёве толпы. Они умирали с улыбкой, глядя в небо, а он стоял за спинами центурионов, живой, здоровый и проклятый своей вечной плотью.

     Он шёл по грязи Европы, когда чума косила города. Чёрные повозки собирали мёртвых, люди умирали прямо на улицах, а он, Агасфер, менял больных, выносил трупы, подносил воду умирающим детям, надеясь заразиться, надеясь, что Господь смилостивится и пошлёт ему эту обычную, человеческую смерть. Болезнь обходила его стороной, как пустое место.
     — Ты не здесь умрёшь, — шептали пересохшие губы умирающих старух, узнавая его. — Иди, проклятый. Иди.

     Он шёл по заснеженным полям Москвы в лохмотьях, и солдаты Великой армии, отступающие, замерзающие, завидовали ему — он не чувствовал холода. Он не чувствовал ничего, кроме тяжести в ногах.

     Он пробовал остановиться. Пятьсот лет назад он попытался жениться, осесть в маленькой деревушке в горах Шотландии. Он прожил там три года. У него родился сын. Но в первую же ночь, когда младенец заплакал, Агасфер проснулся от того, что пол уходит у него из-под ног. Дом, стены, камин — всё расплывалось, как утренний туман. Через миг он стоял на перекрёстке трёх дорог за сотню миль от деревни. Сзади доносился лай собак, спереди манила серая лента пути. Он заплакал впервые за столетия и пошёл вперёд.

     Он шёл и видел, как люди строят города и сжигают их дотла. Как меняются языки, на которых он пытался просить милостыню. Как истлевают империи, как ржавеют мечи и как вырастают из земли железные дороги.

     Однажды, в начале двадцатого века, он остановился на вокзале в большом городе. Мимо сновали люди с чемоданами, спешили по своим смертным делам. Он стоял у газетного киоска, глядя на заголовки. Война. Опять война.

     Рядом с ним на скамейку присел старик. Обычный, с трясущимися руками, в поношенном пальто. Он долго смотрел на Агасфера, а потом вдруг спросил:
     — Устал, путник?

     Агасфер вздрогнул. За эти столетия к нему редко обращались просто так, без страха или брезгливости.
     — Устал, — ответил Агасфер. Голос его был скрипучим, как несмазанная телега.
     — Отдохни, — сказал старик, похлопав по скамейке рядом с собой. — Посиди. Вон, поезд твой ещё не скоро.
     — Я не могу сидеть, — горько усмехнулся Агасфер. — Мне нужно идти. Всегда идти.
     — Это ты так думаешь, — старик зевнул и перекрестил рот. — А я думаю, что Он тебя простил уже давно. Тысячу раз простил. Только ты сам себе простить не можешь. Ты не за Христом идёшь, Агасфер. Ты от самого себя бежишь. А от себя, сам знаешь, не убежишь, даже если вечность в запасе.
     Агасфер хотел ответить, но в этот момент объявили посадку, и толпа снесла старика, растворила в себе. А Агасфер остался сидеть.

     Он просидел до вечера. Сменялись поезда, зажигались фонари. Сотрудники вокзала косились на оборванца, но не гнали. Он сидел и смотрел на свои ноги. Они не дёргались, не рвались в путь. Они просто лежали на асфальте, уставшие за две тысячи лет.
     Впервые за долгие века он почувствовал, как заходящее солнце греет ему щеку.

     Он встал, размял затёкшую спину и пошёл не вперёд, по рельсам, а обратно — в город, где зажглись огни. Он шёл медленно, не чувствуя привычной тяжести в ногах. Он шёл, чтобы найти ночлег. Чтобы завтра с кем-то заговорить. Чтобы попробовать жить.
     Ведь если Тот, кто послал его в путь, простил его, значит, путь окончен. А если нет — что ж, значит, это и есть Его прощение: возможность идти не потому, что должен, а потому что сам выбрал эту дорогу к свету...