Донбасский меридиан

 Владимир Нестеренко
Краткая автобиография
Владимир Георгиевич  Нестеренко, родился 15.01. 1941 года. В ремесленном училище получил специальность слесаря, восемь лет трудился на заводах, окончил факультет журналистики в КазГУ, 25 лет работал в газетах и на телевидении, тринадцать лет фермером. Служил в Советской армии. Член Союза журналистов СССР, Союза писателей России, кандидат в члены Интернационального Союза писателей, член  международного творческого  объединения детских авторов, заслуженный работник культуры Красноярского края.  Издал 39 книг (романы,  повести, пьесы, сборники рассказов, в том числе семнадцать книг для детей). Лауреат многочисленных международных литературных конкурсов, трехкратный золотой дипломант  и лауреат литературной премии «Золотое перо Руси»; лауреат конкурсов:   «Национальное возрождение Руси», «Сказки волшебного лотоса», «Международная литературная премия мира»; обладатель медали-премии им. Ивана Грозного, дипломант международного славянского форума «Золотой витязь».  Имеются многочисленные публикации рассказов, повестей в различных журналах, коллективных сборниках и альманахах, в том числе в издательствах Санкт-Петербурга, Москвы, Владивостока, Новокузнецка. Главный редактор альманахов «Истоки», «Звезда Севера». Трилогия «Перекати-поле» переведена на немецкий язык, издана в Германии на немецком языке. Написаны семь киносценариев и размещены на сайте StoryGo.


ПАРЕНЬ ИЗ ПОКРОВКИ
       На фотографии, которая облетела весь мир, поскольку размещена в Сети, стоят два  крепких, широкоплечих человека, пожимая друг другу руки. Лица сосредоточены и торжественные. Это Президент России Владимир Путин и гвардии рядовой Евгений Кудинов из села Покровки Красноярского края. Солдат немного выше, а на широкой груди сияет Золотая Звезда  Героя России, только что прикреплённая Владимиром Владимировичем в одном из залов Кремля. На календаре 19-е декабря 2023 года.
– Героем себя не считаю, – скажет потом Евгений Александрович. – Неожиданно, но приятно!
Вот такая скромность у российского десантника, активнейшего участника специальной военной операции.
Знаем ли мы свои возможности в полной мере, готовы ли к сознательному подвигу? Скорее всего, ответ даст далеко не каждый человек. И лишь в сложной ситуации, можно сказать, смертельной, у людей сильных духом проявляется героизм. При этом сам воин не задумывается над своими поступками, он действует по обстоятельствам смело и расчетливо, чем спасает себе жизнь и своим товарищам по оружию. Нередко это происходит в состоянии аффекта порождённого боевой обстановкой.
 И все же, мечтает ли  воин о подвиге на передовой? Почему бы и нет! Во всяком случае, подспудно, признаваясь себе – да. В шутках  в среде боевых товарищей звучит желание отличиться хотя бы на медаль, не отказываясь и на орден! Всё может быть в лихое окопное время: удача и слава,  ранение или смерть. Лучше всего, конечно, Победа и  мирная жизнь, любовь и семья.
В то грозное утро 18-го августа гвардии рядовой Кудинов и ещё четверо его боевых товарищей находились на передовой в   окопе под Работино Запорожской области. Выполняя боевую задачу по отражению контрнаступления противника, группа попала в окружение.
Сначала никто из них не знал, что оказались в западне, лишь спустя несколько часов поняли, в какой сложной ситуации находятся. Осмотрелись. Местность ровная, впереди лесополоса.
– Будем окапываться, и держаться до выяснения обстановки, – распорядился рядовой Кудинов, как старший группы.
В ход пошли испытанные и надежные в любой ситуации саперные лопатки. Со своим батальоном установили связь, основные силы которого
находились неподалеку. Последовал приказ: «Продолжать выполнять задачу». То есть находиться на острие атак противника, противостоять. Панического настроения у десантников не было, времени для укрепления окопа достаточно. В боевом снаряжении стрелковое оружие с полной носильной нормой патронов, гранатомёт  с боекомплектом, средства связи, в рюкзаках провизия. Выстоим! Они не знали, сколько времени придется находиться здесь, наверняка примут бой, в котором обязаны отбросить идущего в атаку противника. Какими силами он пойдет, одному дьяволу известно, но все пятеро понимали, что тишина рано или поздно кончится, их могут вычислить, поскольку связь с полком есть и получен приказ не сдавать позицию. И они держались, не зная, сколько придется держаться часов, а может суток.
16-17 августа. Окоп под Работино. Стояла жара, противник активности пока не проявлял, скорее всего, не знал, что русские десантники оказались в ловушке. Несли дежурство по уставу, сменяясь каждые два часа, спасаясь от зноя на дне окопа. Запас воды быстро кончился, стала одолевать жажда. Потом Евгений  с иронией рассказывал: «Нам повезло:  ночью прошёл обильный дождь, и мы выпили все лужи, какие оказались поблизости».
Пить из луж, где земля  горела  и пропахана   огнём своим и противника, где лежат, разлагаясь, неубранные трупы, не безопасно, можно легко подцепить инфекцию и сидеть с болями в желудке и кишечнике. Вести бой  больному трижды тяжелее. Однако из двух зол парни выбрали наименьшее. Жажда тоже не подарочек. Русский человек терпелив и покладист, довольствуется малым и, как говорится, счастлив. И вот пошли третьи сутки.  Секундные сеансы связи о положении десантников все же позволили противнику засечь, где находится группа. Последовал мощный огневой накат. Он  оглушал  и угнетал, за ним, несомненно, последует атака противника. Высунуться, значит потерять бездарно жизнь и пропустить прорыв атакующих. Опыт подсказывал, что пока идёт бешеная «арта» ни танки, ни пехота зомбированных нацистов не двинутся. Стихнет – тогда не жуй варежку, встречай врага горячим свинцом.
Как многих мальчишек, Женю  в школе интересовала военка. Он с удовольствием слушал уроки истории о различных битвах, о победе русского оружия, и, конечно,   с любовью  относился как  к древним военным кумирам, так и к современным. В мальчишеских играх стремился подражать героям. Он выглядел довольно щуплым в  бесконечном движении у себя в сельской усадьбе в Покровке, и особенно в школе на переменах, говорливый непоседа и забияка с кучей замечаний и упреков от преподавателей, правда, только в адрес  шаловливого поведения от избытка энергии, но не успеваемости по предметам. Тут у Жени всё хорошо. Надолго запомнилась одна неприятная стычка со старшеклассником. На общешкольной линейке у него спросили:
 – Кудинов Женя, объясни, почему ты не уступил  старшему?
– Он хамил и  обидно подсмеивался над слабыми. Я заступился.
Класс его поддержал, поскольку Женька был правдив и прав.
Утро, 18 августа. Окоп под Работино.  Как только стихли разрывы снарядов над расположением группы,  в ушах зазвенела тишина, которую солдаты стремились стряхнуть кто руками, кто резким пошатыванием головы с нахлобученным шлемом, кто зажмурившись,  ждал когда оцепенение пройдёт и начнётся бой. Осмотрелись. С отчаянием и горечью увидели: двое корчатся в предсмертных судорогах. Не раз убеждались, что на той стороне фронта сила огромная, собранная отовсюду, хорошо вооружённая, особенно много дальнобойной артиллерии и бронетехники. Враг  мало битый, самоуверенный и наглый.  Во время артналета состоялся короткий сеанс связи с батальоном: «Перед группой сосредотачивается бронетехника и пехота.  Отбить атаку имеющимися средствами. Ждите помощь».
Огневых средств в группе  достаточно. Сил очень мало: артогонь выбил из строя двоих. Евгений  имел опыт боев, его товарищи плохо обстрелянные. Он знал только одного Андрея Волкова, и приказал ему прикрывать правый фланг. Фамилий остальных  не запомнил, поскольку  присутствие в отделении или взводе бывает скоротечное.
Послышался глухой говор танка. Ближняя лесополоса,  истерзанная огнём, частью сгоревшая на корню, частью с поваленными деревьями глушила звуки и мешала точно определить расстояние. Где-то недалеко. Кудинов напряг слух. Он у него был отменный в противовес зрению, из-за  которого после школы не смог поступить в кадетское училище, что огорчило,  и после выпускного бала вскоре был призван на срочную службу в  мотопехотную дивизию, где учился владеть различным оружием. Удавалось неплохо. В солдатских рядах незаметно подтянулся в росте, окреп физически, обретя боевые качества стрелка. Отслужил, вернулся на малую родину,   перспективы устроиться на работу с достойной зарплатой не было, перебрался в  Красноярск. Строительная индустрия города всегда нуждается в крепких рабочих руках. Евгений освоил специальность монтажника и влился  в строительную организацию.  Как и многие его сверстники, по существу,  стоял у истоков взрослой жизни, которая сулила  солнечное половодье удач на основе его активной жизненной позиции, энергии и трудовой закалки полученной в юности. Понимал, что будут хмурые дни, но  надеялся на себя, на своё упорство в достижении цели. Работа подходящая нашлась, требовалось жилье, как второе необходимое условие для полноценной жизни, жизни семейной, поскольку рано женился, создав семью. Дела, казалось, не давали отката, выстраиваясь по ранжиру потребностей. Вдохновила первая семейная радость: жена Танюшка родила дочь! Острее встал вопрос с жильём, стали искать варианты приобретения квартиры, один из которых, ипотека. Мирные и почти устоявшиеся будни и планы нарушила мобилизация резервистов. Евгений нисколько не удивился, получив повестку о мобилизации на специальную военную операцию по защите жителей Донбасса, но увидев заплаканную от неприятного  известия Танюшку с трехмесячной дочкой на руках,  огорчился.
– Таня, успокойся. Чему быть тому не миновать. Я не из робкого десятка, выдержу все нагрузки и вернусь к тебе с Победой! Верь и жди меня, как в знаменитом стихотворении Симонова:
Жди меня, и я вернусь.
Только очень жди,
 Он уехал в учебно-тренировочную базу в конце сентября 2022 года,    жена осталась жить у родственников. С участью смирилась,   как все простые русские женщины в нашей огромной стране смиряются, продолжают жить со стойким мужеством, заменяя на рабочих местах своих мужей. У Тани в данном случае иначе: она находилась в декретном отпуске и без её трудовых услуг страна пока обходилась. Но она верила в слова своего любимого. Это главное! Он неунывающий оптимист,  такой же энергичный и инициативный, каким был в школе,  в делах на сельской усадьбе, при случае звонит, посылает  воздушные поцелуи, подкрепляет бюджет семьи   солдатскими выплатами. Товарищи по оружию по-хорошему завидовали молодой семье. Как ни тяжела армейская лямка, опасны будущие бои, а страх и неизвестность, не могли заглушить воспоминания о доме, о семье, о счастливых минутах. Наоборот, опасность обостряет чувства любви, стремление устоять и вернуться с победой.
 Как-то так сложилось, что Евгений всюду  проявлял инициативу, потому  и в окружении взял на себя  командирские функции в  отражении атаки. Потом он  все с той же иронией говорил: «Кто везёт, того и погоняют».
Таков характер, из которого, как ручей, звонкий и чистый, вытекает активная жизненная позиция, брать на себя больше, чем положено по штату, то есть не прятаться за спины товарищей.  Боевая служба в СВО началась для рядового Кудинова с пятого октября 2022 года сначала в Херсоне в составе десантного полка, затем после  отступления  в  Херсонской области до конца июля 2023 года.
56-ой полк вышел  из города организованно, без потерь  личного состава и боевого снаряжения. Но во время сосредоточения десантников накрыл ошеломляющий огневой вал противника  американскими боеприпасами крупного калибра при  хорошей корректировке неизвестного диверсанта. Потери оказались внушительными, в том числе офицерского состава.
–Рядовой Кудинов, – прохрипел раненый взводный офицер, – возьмите отделение и  выносите раненых из-под огня.
Убитых и раненых в полку оказалось много. Евгений с медиками спасал раненых, доставляя их в санбат, собирал и выносил «двухсотых»*, с 
-------------
* «двухсотый» - погибший воин.
энергией брался за любое дело и выполнял приказы быстро и точно, замещая погибшего взводного офицера. Его многогранная инициатива была замечена и отмечена медалью «За отвагу». Кстати,  рядом с Евгением нес службу его старший брат Сергей, награждённый  медалью Жукова.
Херсон – наша боль. Отступление из города в среде военных и общественности вызывает разноречивые мысли и толкования. Контрнаступление противника на стратегический плацдарм южной группировки сил, разрушение  Антоновского моста и других переправ, затруднило материальное снабжение войск, хотя атакующие несли огромные потери на степных просторах под Херсоном. Командующий генерал Суровикин доложил министру обороны о предстоящем  «тяжелом решении»  аргументированно. Министр обороны Шойгу согласился и отдал приказ о выводе войск и эвакуации гражданского населения, которое, кстати, шло постоянно. Суждений рядовых участников СВО, политологов, философа Дугина о том, что Херсон надо держать любой ценой, никто не слушал. Однако ясно было то, что это крупное поражение как в военном отношении, так в политическом. Оценка разумного действия или отрицательного будут дана позднее, после Победы. Слишком много накопилось безответных вопросов, а в свете недавних разоблачений коррумпированных генералов министерства обороны РФ, отвечающих за снабжение армии, медицинского обеспечения, финансирование, на совести которых кровь воинов и мирного населения – возникает неоспоримое – предательство интересов россиян и армии. И, конечно же,  потеря стратегического плацдарма – это угнетение боевого духа. Когда-то теперь он выровняется? Потери людские не вернешь. Они значительно возрастут при штурме утраченной цитадели. Дома и улицы превратятся в руины, как Мариуполь, Артемовск, Марьинка…
Козырь херсонского успеха в руках врага налицо. Перед лицом Запада противник доказал свою мощь, а потому президент Зеленский с пеной у рта нагло стал  требовать от своих хозяев самую активную поставку вооружения и денежных траншей. Мы знаем, что нацисты её получили, вооружившись «до зубов» продолжили в дальнейшем безуспешное наступление, неся огромные потери. С фактом, как говорится, не поспоришь. И тем не менее, плацдарм для наступления на Николаев и Одессу был утерян.
Хронологию событий Евгений сейчас точно  воспроизвести не может, поскольку записей не вел. Он дважды получил  контузию средней тяжести и одну легкую. Проходил короткую реабилитацию, даже побывал в Крыму и возвращался в строй. Не ему судить, насколько оправдано оставление Херсона, но за отступлением прослеживалась недостаточная подготовка войск к обороне, отсутствие опыта ведения как наступательных, так и оборонительных боев,  той тактики, которую постепенно осваивали. Споров на эту тему на разных уровнях было много, как и потерь.
 Между тем в войсках стали ходить упорные слухи о том, что на передовую не довозят много чего: обмундирования, боеприпасов, провизии. Потому во время боевой подготовки на тренировочных базах огневая подготовка велась из рук вон плохо, а комплекты обмундирования не выдерживали критики. Солдаты вынуждены сами экипировать себя, особенно по части шлемов и бронежилетов. Возникал вопрос: неужели у государства нет средств и сил для полноценного снабжения войск? Не верилось! И точно: государство имело внушительные запасы, но полтора миллиона комплектов первоклассного обмундирования не дошло до воюющей армии. Стали искать концы, оказалось, комплекты попросту украдены, а вот кому и где   реализованы – неизвестно? Назван  генерал-расхититель, на совести у которого многие смерти солдат и офицеров, не получивших  защитные средства предназначенные оберегать воинов от осколков и пуль. Чудовищный случай воровства, чудовищный смысл преступления! Как же изжить зло, задаются вопросом и участники СВО, и граждане  страны? Вариантов несколько: жесткий контроль и неотвратимость сурового наказания виновных. Президент Путин высказывает своё намерение формировать управленческий аппарат из сражающихся на СВО солдат и офицеров, поскольку им чести не занимать. Вот из таких инициативных и честных парней, как Евгений Кудинов с перспективой дальнейшего обучения.
Утро, 18 августа. Окоп под Работино. Трескучий вал звуков танка нарастал.  В окопе, оставшиеся в живых бойцы его слышали, но не видели, что нагнетало нервозность. Евгений машинально  поправил на голове шлем, словно он плохо сидел, вслушался в резкий  рокот мотора, выглянул из окопа, ничего не увидел, подхватил гранатомёт и собрался выскочить из укрытия.
–Ты куда, Женька? – услышал вопрос Андрея Волкова.
– Посмотрю, что там творится. Тут дорога рядом и лесополоса. Танк, думаю, там. А ты прикрой правый фланг, если покажется пехота.
Он рывком выскочил из окопа,  неся на плече гранатомёт. Аппарат  хоть и подъёмный, но не для слабаков.  Для него в самый раз. Он жилистый, мускулистый, с детства волохал по хозяйству, добывая приварок к маминой  скромной зарплате.  У  мамы – Надежды Анатольевны  оставшейся без мужа, инвалидность, пятеро детей. Четверо парней и одна дочь. Как в старинной патриархальной крестьянской семье. Огород с картошкой, овощами, поросенок с коровой в стайке, куры. Для них корм добывали всей семейной оравой, натирая мозоли. Известно, у коровы молоко – на языке, как покормишь, так и молочка получишь. Если богато и качественно дашь, то и надой ведерный возьмёшь, а это сметана, масло, творог, а  с бычка, что выращивали, как приплод – мясо. Поросёнок тут же под центнер. Зимой пельмени, беляши,  гуляши, вареники, чего ж не поработать по хозяйству, стол обильный не подержать!  Может, потому Женя в последний школьный год подался в росте, обгоняя сверстников с блеском жизнерадостности ярких глаз, а армии его фигура обрела тот крепкий мужской облик, каков он и теперь.
– Гляди, не лезь на рожон, – услышал вдогон Евгений предупреждение Андрея Волкова. Парень из Покровки не отреагировал, не отступился, как не отступился от роли Хлестакова в комедии Гоголя «Ревизор», которую ставила   школьная труппа самодеятельных артистов.
– На Хлестакова замахнулся, куда тебе, не потянешь!
– Попробую. Волков бояться  в лес не ходить, слышал такое?
– Ну-ну. Смотри, не провались. Засмеют.
– Я все же попробую…
Там, в школьном театре, на кону честь настырного паренька, в случае неудачи – насмешки. Здесь на кону:  смелость и решительность – жизнь,  робость, если не трусость –  смерть!  Женя выбирает жизнь. Без громких фраз патриотизма, но с пафосом  рассудительного смельчака. В эти минуты он ни о чём постороннем не думал, только о схватке, на которую пошёл добровольно. Детали огневого боя, по словам ветеранов, в точности воспроизвести очень сложно. Схватка проходит в нервном напряжения души, зашкаливая все отметки. Ты словно находишься на острие ножа, неверное движение – и кровь! О том, как будет действовать, тоже вроде не думал, но шел поражать врага: всё решится быстро и по ходу дела. Но холодок меж лопаток ощущал, не от страха, а от собранности, возможно, хладнокровия и злости.
Лесопосадка недавно шумела листвой, теперь стояла  сожжённая, с покореженными от снарядов стволами.  Оттуда несло жжёной землей и трупным удушливым запахом украинских «двухсотых», попавших под наш огневой вал. Их никто не убирал, не так  как он выносил из-под огня погибшего товарища, как это делали другие наши солдаты. Трупов было много, на них слеталось воронье, сбегались крысы и мыши. Будет ли  эта пропаренная тротилом земля пригодна для плодоношения?
 В родной  Покровке леса больше хвойные вечнозелёные, в летнюю пору манят к себе грибными россыпями белянок, груздей, рыжиков. Их собирали  обильно, выносили корзинами и вёдрами, вымачивали и делали грибную икру, мариновали и солили с хреном, чесноком, с листом смородины. Настоящее объедение со свиным салом в придачу. Здесь он не знал, есть ли такие грибы.
10,30, 18 августа. У окопа под Работино. Гуськом пробежал к тянущейся вдоль леса дороги. И замер:  впереди зелёной глыбой в нескольких десятках метров ворочался танк. Он только что вынырнул из редколесья, крутил башней, изучая местность напротив, отыскивая цель. Солдат с гранатомётом, с высокой на голове каской,  в камуфляже застыл на краю дороги довольно внушительной глыбой. У танкистов  эта человеческая глыба может оказаться как на ладони. Несколько секунд и длинная пулемётная очередь срежет смельчака. И аллилуйя! Высунулся – получи!
Тут кто быстрее? Ходят разговоры, подкрепленные наглядными примерами, что нацисты гонят мало обстрелянных мужиков в атаку, накачав их наркотиками бесстрашия. Действительно, это временное бесстрашие есть. «Укры» прут в полный рост и гибнут от меткого огня из «калашей» или штурмовых многозарядных винтовок русских. Примеров сколько угодно, об этом красноречиво говорит ломка пленных солдат. Но Евгений не знал: накачивают   ли «бесстрашием» танкистов?  Если да, то бдительность экипажа теряется, но насколько, сказать трудно? Но в любом случае  счёт идут на секунды.  У Евгения не больше десяти. Решение –  немедленно ударить, вскинуть гранатомет на плечо, привести в боевую готовность, встать на одно колено, прицелиться и нажать на пусковую скобу, выстрелить! Все движения единые, десяти секундные, каждое из которых тянет на золотой слиток. Нет, гораздо дороже – на его молодую жизнь.
Потом он скажет своим товарищам:
– Я оказался проворнее  и упорнее противника.  От первого моего выстрела танк поврежден не был и ответил огнём. Пришлось возвращаться в окоп  за перезарядкой, и только с третьего моего выстрела  танк  сначала замер,  что-то в нём вспыхнуло, повалил чёрный дым, и машина стала уползать в лес, там заглохла. Атака бронетехники захлебнулась. Противник, сунулся пехотой, но был отброшен нашим метким огнем. Андрей Волков, активный боец, получил ранение в щеку. Кровь заливала его лицо. Вести бой он дальше  не смог. В дальнейшем, к сожалению, парень  погиб смертью храбрых.
 Что стоит за этой скупой, но точной обрисовкой боя? Хладнокровие смелого человека и выучка бойца, крепость духа и убежденная правота русского солдата!
День, 18 августа. Окоп под Работино.  Евгений практически остался в окопе  невредимым один, если не считать легкую контузию от близких разрывов снарядов, гула  и боли в голове.  Буквально неделю назад его зацепило в правую руку. В санбате оказали помощь,  он вернулся в роту, получил боевую задачу и вот, отбивает атаку. Под треск автоматов раздался позывной и приказ:
 «Держитесь, помощь на подходе».
Короткое: «Есть!» и умолчание о том, что остался практически в строю один из пятерых. Третьи  сутки,  уплотнённые смертельной опасностью, атакой, ранением и гибелью товарищей, заканчивались. Атаки и обстрел прекратились, Евгений понял, что остался жив и будет дальше жить и драться, а его товарищи убиты или ранены. Что это – везение? Ясно, что всех прикончить артналеты не могут, кто-то уцелеет, хранимый ангелом, и будет отбивать новые атаки врага. Он видел свою работу: трупы нацистов, глыбу танка, сдавшего в посадку. Машина  заглохла и дымилась, видел и ощущал, что его товарищи  и он  хоть и в окружении, но одержали свою маленькую победу, из которых других где-то в другом месте, в другом окопе солдаты тоже совершают подвиги и одолевают противника, и вот из них складывается общий войсковой успех. В тоже время его   волновало, что дерется он со своими бывшими соотечественниками, единой веры православной, но обманутые западно-бендеровской пропагандой, превращенных  в непримиримых врагов к москалям. Он мобилизованный парень из Сибири, молодой муж и отец пришел сюда, чтобы силой оружия вернуть украинцам разум. Евгений  устало облокотился на бруствер окопа, ведя наблюдение за посадкой, его напарник с забинтованным лицом сидел неподалеку и терпел боль, в ожидании выручки. И она пришла. В окоп спрыгнули ребята из взвода. Оставшиеся в живых спасены!
     О характере боя в окружении 18 августа 2023 года, отбитой атаки, в вышестоящий штаб полетел рапорт, а вскоре  и наградные документы.  Мотивировка наградной   на рядового Кудинова Евгения Александровича изложена кратко, но по существу: рядовой Кудинов первый показал  крепкий дух воина, проявил личную инициативу, подбил танк, и  его подвиг решительно повлиял на исход боя.
Да, бывает ситуация,  когда один стоит сотни, своим поступком подстёгивает остальных товарищей, хотя многие под стать  отличившемуся воину.
– Повезло тебе, Женя, повезло! – говорили его товарищи, то обнимая, то  хлопая парня в грудь. – Скатертью тебе дорога в Кремль, а туда по пустякам не вызывают. Полетишь за наградой!
Это было понятно, но за какой? До солдат его роты полная весть пока не дошла. И только в вышестоящем штабе, где Евгений получал командировку, проездные, парадную форму гвардейца, шепнули:
– Сам Президент пожмёт тебе руку и прикрепит на китель Звезду Героя России! Гордись! Что на это скажешь?
– Да, неожиданно, но приятно! – ответил Евгений, расплываясь в улыбке,  не веря в услышанное, одновременно ощущая, как горячая  волна радости окатывает его с головы до ног.
Переезды,  ожидания, перелёты складывались в десятки часов. Волнения и радость. Он дал зарок не раскрывать перед родными главную причину до тех пор, пока  Звезда не засияет у него на груди. Особенно оберегал от подробностей жену Таню, боясь её перепугать  грозной обстановкой боя. Правда, сообщил о командировке в столицу, пообещав скорую встречу в предоставленном отпуске.
И вот  наступило 19 декабря 2023 года, Кремль, зал, группа из девяти человек:  подполковник Сергей Ирхин, капитан Айнура Сафиуллин, майор Андрей Митяшин, старший лейтенант Роман Дебелый, лейтенант Темирлан Абуталимов, младший  лейтенант Алексей Спесивцев, сержант Евгений Супаков, младший сержант Вячеслав Мацкевич и рядовой Евгений Кудинов. в парадной форме с одухотворенными, но напряженными лицами в минуты ожидания и обоюдного знакомства. Появился Президент Владимир Владимирович Путин, широкой размеренной походкой подошёл к группе, с каждым поздоровался, произнёс короткую речь благодарности за героическое исполнение своего воинского долга в вооруженной борьбе за свободу Родины и стал вручать каждому присутствующему Золотую Звезду Героя России, на несколько секунд зафиксировав своё рукопожатие для исторического фото.
Случайностей и неожиданностей на линии соприкосновения много. Порой от иной жизнь твоя весит на волоске. Однажды Кудинов вызвался осмотреть «передок». Втроём двинулись в неизвестность. Было холодно, резкий ветер сковывал движение  и снижал бдительность. Решили разделиться. Евгений вышел к траншее и увидел  сидящего  грязного, возможно, раненого солдата. Форма одежды у нас не вполне схожая, но она настолько была испачкана землей и глиной, что не разберешь – чья? И лишь трезубец указывал, что это противник.
– Я не мог рискнуть и вступить с ним в  огневой или в рукопашный бой, – рассказывает Евгений, – не зная, есть ли рядом ещё их солдаты, во-вторых, мне надо было довести разведку до конца, отыскать своих товарищей, вернуться и доложить. Столкнувшись, не растерялся, спросил:          «Не проходили ли тут двое штурмовиков?»
–Нет, не видел, – ответил солдат, не поворачивая головы, с явным безразличием ко мне, и, пожалуй, к своему положению уставшего и замёрзшего человека, которого бросили на передовую драться за безумный киевский режим с выпестованной ненавистью к русским. Я поспешил скрыться в посадке, сознавая, что  родился в рубашке, ибо живым в плен бы не сдался.
В холода страшно досаждают мыши и крысы. Ночами они проникают в блиндажи и  крытые  оборудованные окопы, забираются в рюкзаки, портят  продукты. Раньше мало кто верил о случаи, когда боевая техника немцев под Сталинградом вдруг отказывала из-за замкнувшей электропроводки, якобы поврежденная грызунами. Такое случилось  в морозную зиму с техникой 22-й танковой  дивизией  и в 204-ом полку фашистов. Говорят, что Сталин  расхохотался, когда ему рассказали, как мыши подгрызли технику фельдмаршала Паулюса. Причину долго не могли выяснить. Оказалось, что мыши, забравшись в моторную часть, обгрызали изоляцию на проводах, и  она при включении зажигания перегорала. Хваленая натовская техника также страдает от мышей, поскольку некоторые защитные оболочки электропроводов сделаны из кукурузного волокна, что приходится по вкусу грызунам. Теперь бойцы в такую информацию верили, получив в качестве диверсантов мышей и крыс, что вызывает  иронический и гневный смех у бойцов  Донбасса.
Окопная лямка от постоянного напряжения может лопнуть, если солдатам не давать передышки. Такие случаются, если прибывают волонтеры  в ближайший тыл. Кроме технического оснащения, ребята привозят что-то полакомиться: например, добрую ветчину, сыр, свежую сдобу, малосольные огурчики, фрукты, что прекрасно годится на закуску с фронтовыми сто граммами. Спиртное не афишируется, но всегда есть, и парни из окопов прихватывают в холодные дни для «сугрева» и не только, а чаще всего, чтобы расслабиться, преодолевая военный многосуточный марафон. Его выдерживает не каждый. Бывают случаи  истерического страха и паникерства. С такими в разведку не пойдёшь. Однажды Евгений   видел, как мало обстрелянный солдат  в ходе атаки противника выскочил из траншеи и бросился сдаваться. Эпизод этот долго не выходил из головы, обсуждался и осуждался меж солдатами и офицерами. Вывод, по существу, один: позорный, рабский страх сковал волю человека. Он просто оказался слаб, страх сожрал его со всеми потрохами. Слава Богу, над Евгением Кудиновым страх не доминирует. Он загоняет его в угол, мобилизуя  на борьбу с ним все свои душевные силы. Выражается такое состояние человека одним ёмким словом – смелость! Откуда она берётся – вопрос философский, чаще всего необъяснимый.
 Дальше Евгения Александровича ждала жаркая встреча с родными и  друзьями в Красноярске, в Покровке. Таня с дочкой, счастливая и гордая за своего мужа; мама со слезами радости на глазах. Была оказана честь Герою России   губернатором края Михаилом Михайловичем Котюковым, главой Уярского района Павлом Грызуновым. Надежда Анатольевна мать пятерых детей, инвалид труда всегда верила в способности своего сына,  в то, что привитое ею трудолюбие детям выльется в добро и счастье семейное. Но тут  Женя превзошёл всякие ожидания и воображения: надо же так отличиться, что сам Президент поздравлял сына с воинской удачей на передовой, жал ему руку и наградил Звездой Героя России! У неё и старший сын Сергей там же сражается с нацистами. О нём тоже думы бесконечные, по-матерински нелегкие, даже порой тревожные, поскольку прежние битые враги жаждут реванша, прут на поле бое страшное оружие со всего света, мечтают растерзать, расчленить державу, унизить русского человека. Её сыновья дают и заморским и европейским воякам по зубам. Ни одна она такая в России с сынами героическими, а множество, их руками будет добыта Победа, как добыли Великую Победу  над германцами деды и отцы наши. Разве найдётся такая сила, чтобы покорить дух русский, растоптать волю и веру? Нет, конечно, Женечка, сын, ярко доказал, что нет такой силы! И она, мать, благословляет его на новые подвиги, на скорое возвращение к семье, на счастье с Победой!
Евгений с восторгом рассказал о том, что доченька его сразу же потянулась к нему.
– Уезжал, малышке было всего три месяца, а вот запомнила меня, узнала сразу же, потянулась ко мне, заулыбалась!
Евгений рассказывал с восторгом, эмоционально, в глазах искрилось обильное счастье, подобно солнечным ярким лучам, попавшим в водоём. Совсем не важно, что прошло почти два года с момента разлуки. Дети, в каком бы они возрасте не находились, инстинктивно тянутся к добру и  ласке, чувствуя близкое родство.  Мама множество раз говорила о папе, произнося его имя, показывая фотографию, сообщала, что скоро приедет и привезёт гостинца от зайчика. Папа так и остался в сознании девочки, укрепляя память. Какой же папа не является добром к своему дитя, не осыплет лаской любимое чадо? Тем более молодой и успешный, любящий свою семью, обеспечивая ей достойную жизнь, к тому же познавший тяжелейшее военное испытание на мужество и стойкость, сталкиваясь лицом к лицу с врагом и смертью.
 Евгений с чувством полного удовлетворения рассказал о том, что на первые довольно солидные выплаты семья взяла ипотеку на четырехкомнатную квартиру. Приобрели автомобиль.
– Тыл крепок. Мама у меня инвалид, есть куда пригласить, коль устанет от своего хозяйства и решит перебраться в город.
Словом, Герой России – Евгений Александрович Кудинов оплот во всех отношениях.
–Россияне сильны историей и сплочением. Они дают нам уроки  мужества и отваги, стойкости и любви к Родине, – делится своими мыслями на прощание Евгений Александрович. – Я стараюсь, как и большинство моих товарищей по оружию следовать историческим урокам, а это прямой путь к Победе!
Пожелаем Герою России скорого возвращения на Родину в здравии с Победой!
 

На снимке: Президент В.В.Путин и Герой России гвардии рядовой Е.А.Кудинов.

ОТЕЦ РОМАН – ПЕРЕСВЕТ
Село Творогово –  всего в несколько коротеньких улиц, можно сказать крохотное, по сравнению с окружающими  его бескрайними полями и лугами, вдруг заставило говорить о себе  весь Емельяновский район Красноярского края.  На одном из пустырей села  четыре года назад встал красавец храм в  честь  Иконы Божией Матери «Спорительница хлебов». Старание Красноярской епархии, отца Романа, их неукротимое желание найти меценатов для возведения  в деревеньке храма увенчалось успехом, состоялось его долгожданное освещение. Службы, которые вел несколько лет отец Роман (в миру  Марат Хамадиев) в приспособленном помещении, теперь стали проходить с размахом в просторном здании. Велись они с прежним усердием, чутким отношением к прихожанам. Повседневная жизнь священника наполнена молением и любовью  к своей многодетной семье. Пожалуй,  в таком спокойствии и умиротворении протекала бы жизнь дальше, если бы не война.
Прожитое  время всегда кажется простое, хотя трудностей в молодости вагон и маленькая тележка. Они вспоминаются редко, как и радости: человек живёт настоящим и будущим, ожиданием самого радостного дня и события. Матушка Анна, казалось, уж испытала полное счастье в жизни:  у неё есть любимый муж и пятеро детей, но ожидание будущего счастья доминирует.
В год знакомства с Маратом она была школьницей, он тоже. Аня приехала в Творогово к бабушке на каникулы, а Марат и его родителями переехали на постоянное жительство. Подростков в деревеньке немного, и пройти мимо друг друга невозможно, и, конечно, их тропинки пересеклись, завязалась юношеская дружба. Марат опекал девушку плотно,  она не противилась. В  августе (это был выпускной год Марата), перед возвращением в школу Ани доучиваться, друзья засиделись  на лавочке под кленом до ярких звёзд. Он молчаливый и задумчивый больше слушал Анину трескотню, неуёмную, даже одухотворённую дружбой с симпатичным, таким собранным и серьезным юношей. Сказывался возраст, он на два года старше, но и надвигающиеся события, расставание с понравившейся девушкой. Шли нулевые годы нового столетия опасные военными конфликтами в бывших республиках Союза, а он ждал повестку на срочную службу в армию. Аня это знала, может потому без умолку рассказывала о себе, о подругах, о школе, но и о предстоящем расставанием, заглядывая ему в глаза:
– Марат, моя бабушка  –  человек начитанный, она говорит, что теперь  служат в армии больше всего на своих территориях, или  в соседних. То есть в своём федеральном округе. Может быть, останешься служить в нашем крае или в Омской области, где есть военный институт.
– Меня это мало волнует.
– Ну, как же, а война в Чечне? Я бы не хотела, что б ты туда попал. Хочу дождаться твоего возвращения бравым солдатом, а лучше сержантом, увидеть, каким ты станешь через год.
– Спасибо, мне тоже интересно увидеть тебя повзрослевшей.
– Ты в каких войсках хотел бы служить?
– Мне как-то без разницы. Но лучше в артиллерии, она – бог войны.
С того памятного вечера перед расставанием прошло около двух десятков лет. В тот год разлуки они активно переписывались. Осенью Марат вернулся в Творогово, и она прикатила к бабушке в гости. Встречи возобновились, но прежняя беспечность улетучилась, как утренний туман: произошло то, как в известной  дворовой песне: «Мы жили по соседству, встречались просто так./ Любовь проснулась в сердце, сама не знаю как». Вспыхнула яркая и пылкая взаимная влюбленность и вскоре голубки объявили родным о  намерении создать семью. Возражать никто не стал, и свадьба состоялась. Не броская, скромная, с крепкими задушевными чувствами. Жили у родителей Марата. Он устроился на завод машинистом, Анна –  разнорабочей в рыбное хозяйство. Были трудности, но любовь сглаживала все неудобства и бытовые недостатки.
Тяга к Богу у нашего народа в последние десятилетия усиливается,  жизнь в целом в стране налаживается, материально укрепляется. В семье Марата  всегда относились с почтением к религии, верили во Всевышние силы и молились. Спокойный и уравновешенный Марат по примеру своего старшего брата однажды  пришёл в храм Святой Троицы в Емельяново.
Церковь поразила своим величием, восприимчивая   натура парня сулила необычные впечатления от предстоящей службы, которую он собрался  принять.  С волнением вошёл в переполненную прихожанами среднюю часть – наос.  От множества свечей  перед иконостасом светло и  лучисто. Восковой пряный аромат растекается меж людьми. Несколько женщин с церковными книгами составили хор и поют молитвы. Их голоса стройны и приятны для слуха. Нарядные с торжественными лицами прихожане слушают службу, участвуют в ней, подпевая и крестясь, отбивая поклоны.
Батюшка в белой ризе обошёл нарядных прихожан, плавно размахивая кадилом, из которого легким облачком вырывался дымок, пахнущий ладаном. Ему прислуживал юный послушник. Марат, незаметно для себя, проникся содержанием службы, как каждый стоящий рядом с ним, усердно крестился на зычный  призыв священника: «Помолимся!», отбивал низкие поклоны со всеми вместе, сознание уносило его в неизведанный, но благостный мир. Он видел одухотворенные лица прихожан во время заутреней, затем с торжественно-таинственной улыбкой после её окончания, расходящихся из церкви по домам и своим делам. Сам он чувствовал неизъяснимое приятное волнение от соприкосновения с иным миром, решил чаще посещать службы вместе с женой. Первой такой состоялась заутреня на Троицу, вылившаяся в полное удовлетворение  службой, очищением души от мирских забот. После нескольких посещений богослужения, у Марата родилось желание стать послушником, что было одобрено батюшкой. Рвение и искренность в служении Господу нашему было замечено, и Марата рукоположили в дьяки, а затем в священники с приходом в селе Творогово, который надо было создать. Так Марат сменил гражданский костюм на ризу, что создало его новый облик, обогатило его душевное содержание. Поменялся и внешний облик. Если раньше он бороду не носил, то теперь не брился, отрастил черную и мягкую. Она придала ему солидность человека познавшего иные таинства бытия, доброты и внимания к людям, не говоря уж о семье, которую любил больше себя.
Казалось бы, человек прочно стоит на своём месте: у него есть всё для счастливой жизни: дом с приходом в новом храме, любимая жена и дети. Первенец появился в год, когда Анне исполнилось девятнадцать, назвали Романом, поскольку это имя Анне нравилось с детства. Молодые были счастливы, и как благословение Господне видели то, что семья полнилась  крепкими детьми. Теперь их пятеро. Три мальчика и две девочки. Все пятеро очень любят папу и вот уже год, как живут ожиданием возвращения его в дом.
  Что же случилось, почему папы-священника нет дома? Причина тому – характер папы и  специальная  военная операция в Донбассе по защите  народных республик от фашистского беспредела киевской власти. Но это же далеко, происходит в другой стране, и гул войны в Творогово не долетает. Почему их папа там, а не дома? И детям объясняют, что страна эта родная и такая близкая, что отец Роман видит страдания людей едва ли не воочию, и душа его там, где противостоят две силы: зла и добра. Он глубоко усвоил наставление святых старцев о человеколюбии. И как своё кредо  проповедует мысли старца Георгия Флоровского о том, что «Судьба мира и народа  решается не на полях сражений, не в кабинетах политиков. Она решается в человеческих сердцах».
Как же решается? Толково и просто разъясняет  старец Амвросий Оптинский: «Победишь  зло в своём сердце – уменьшится количество зла в мире. Не победишь – увеличится».  Вот этому делу – борьбе за добро в своём сердце –  ревностно служит отец Роман в приходе.  Он согласен со старцем: коли поселится добро в сердце, то оживёт сам человек, избавится от гнёта зла и станет бороться  за то по-настоящему ценное, что  может быть, впервые увидел в себе человек. Вера в добро делает человека сильнее, дух его укрепляется перед невзгодами и в этом   видна помощь Бога.
Изучение борьбы на Донбасском меридиане стало второй обязанностью и жизнью священника. Он видел себя там, среди воинов на линии фронта не только как проповедника добра, но и как служителя годного на любые военные  и мирские дела. Матушка Анна заметила  необычное душевное состояние мужа и где-то в глубине своей души понимала стремление мужа оказаться в Донбассе, но надеялась, что дети не пустят  его на фронт. Сама она, по большому счету, тоже не согласна остаться с детьми  наедине с неизвестностью о дальнейшей судьбе дорогого человека, окажись он на передовой, где бьют по городам  мощными снарядами, реактивными ракетами огромной разрушительной силы. Нет-нет, она  мать и обязана сделать всё, чтобы отец оставался при детях до их совершеннолетия. Но  в душе носила это желание, скрытое от постороннего глаза, если хотите,  в глубокой тайне.
Матушка Анна всегда энергичная и словоохотливая с легкостью делится со знакомыми прихожанами не о тревожных мыслях, а о своём материнском  счастье:
– Я всегда твердила: хочу много детей.  Только думала, у нас будет трое. Ну, где трое, там и пятеро.
«Да как же можно справиться с  кагалом, – возражают иные. – Это просто не под силу».
– Ничего подобного, – возражает матушка скептикам. – Раньше  людям жилось  тяжелее, но женщины, особенно крестьянки, рожали едва ли не каждый год или через год. Сейчас быт налажен хорошо: в доме есть стиральная машина, пылесос, холодильник, автомашина, вода из крана, ванна. Это же, какое подспорье! И дети помощники, а с ними совсем не трудно, когда любовь и согласие в семье. Дети наша гордость и богатство, послушные и работящие. У неё готовы краткие характеристики:
Рома спортсмен, скоро окончит школу, мечтает о дальнейшей учебе. За ним идёт Лерочка, на три года младше. Красавица и мамина помощница! Обожает рисовать, увлекается плаванием, по примеру брата собирается в юнармию.
Лизе десять. Молчунья, слова не вытянешь, но  рассудительная и ласковая, вся в папу. Она отлично показывает себя на татами, занимается дзюдо. Никодимушка выходит из детсадовского возраста, в следующем году пойдёт в школу. Активный непоседа. Ходит в бассейн, хочет стать пловцом, мечтает  побеждать на соревнованиях.
Самый  младший – Арсюша. Добрый, спокойный, обожает ласку, как пушистый котенок. Пока его главная «задача» – посещать детсад.
– Меня порой укоряют: «Как у вас всё по расписанию, без баловства!». Да, у меня дети часами в телефонах не сидят. У них нормальная жизнь: школа, спортивные секции, дом, друзья. Я их не ущемляю, просто умею договориться, привить любовь к труду на личном примере, привить  другие интересы. Поэтому у детей находится время и на хобби, и на помощь по дому. Вообще я держу их в строгости. Муж наоборот, более мягок с ними. Так что сейчас все ждут папу домой.
Некоторым прихожанам показалось странным то, что их настоятель добровольно, конечно, временно ушёл от семьи на борьбу с нацистами, жестоко расправляющимися  не только с православными христианами, но и с самой Православной церковью в Киеве. Решение священнику далось не сразу, много размышлял на эту тему, молился и однажды высказал своё решение жене.
– Матушка, пойми меня правильно и прости:  вижу свой долг служить Отечеству на передовой Донбасса. Медицинскую комиссию, несмотря на поясничные боли, прошёл нормально и прошу твоего согласия на такой поступок.
– Я чувствовала, что в  усердных молениях ты решаешься на крайнюю меру. Для меня остаться без тебя с детьми – тяжкое бремя. – Анна не могла сдержать  волнения, и обильные слёзы хлынули из глаз. – Но я хорошо знаю тебя: ты уж приказал себе идти на фронт и ни за что не откажешься от своего решения. Я, скрепя сердце, даю согласие, но дадут ли его твои родители?
– Думаю, они не одобрят мой поступок, от этого будет горько на душе, но я вижу: Господь на моей стороне и  обережёт меня в трудную минуту.
Отец Роман улетел в Ростов-на-Дону седьмого февраля 2023 года.

На передовой у отца  Романа, взявшего позывной «Пересвет», в честь русского богатыря, сразившего на Куликовом поле татарского Челубея, обязанностей много. Две главных – он фронтовой священник и служит духовным наставником бойцам. На отдыхе в блиндажах проводит беседы с теми, кто уже изрядно понюхал пороху, устал от окопной жизни, но несломленный трудностями несёт свой крест освободителя на многострадальную землю, и слово батюшки-добровольца для каждого особенно дорого и, кстати, подкрепленное верой в Господнюю помощь, укрепляет дух, а с ним и телесные силы. Бывало и не раз,  напутствовал бойцов перед выполнением поставленной задачи, не ища для этого особых условий безопасности, и воины видели искренность батюшки, его смелость и жажду всеобщей Победы не только над украинским нацизмом, но над мировым злом.
  Вторая – более опасная и сложная обязанность, кстати, добровольно принятая в качестве командира санитарного взвода: ездить на вызовы в атакующие врага подразделения, оказывать первую помощь раненым, доставлять в госпиталь. То и другое отец Роман выполняет с добросовестным  рвением. Военные будни захлестнули его, как и каждого на линии соприкосновения с нацистами. В одном из вызовов санитарную машину с опознавательными знаками, по международной конвенции неприкасаемую,  в которой они везли раненых в медсанбат, накрыли  снаряды крупного калибра. Точности  безнравственным украм не хватило, машину изрядно тряхнуло, виляя и едва не переворачиваясь от новых взрывов, она выскочила из-под обстрела. Люди  отделались  испугом и легкой контузией. Отец Роман с молитвами оправился быстро и к врачам за помощью обращаться не стал.
 Вторая контузия случилась через месяц и оказалась куда  тяжелее: священник потерял слух. Его посчитали погибшим, но он отлежался в окопе и ночью, творя молитвы о Господнем вспоможении выполз к своим.
– Будешь жить долго, батюшка, мы уж не чаяли тебя увидеть, – говорили ему товарищи.
–  Божья помощь и молитвы мне дали достаточно сил, чтобы снова видеть вас и радоваться жизни. Молитесь и вы, братья, и будьте стойкими!
В марте отец Роман не выходил на связь  с родными более полумесяца. Матушка Анна тяжело переживала неизвестность, молилась за здравие мужа, бывало и со слезами, но верила  в  его благополучие, предполагала  об   опасных обстоятельствах, что не позволяли звонить  домой.
Не позволяли грозные силы, собранные со всей Европы и  брошенные в Украину, чтобы сломить русскую армию. Выполняя задачу по досмотру поля боя и выноса раненых, если таковые будут, «Пересвет» с товарищем Георгием попал под плотный обстрел минометов. Охотились именно за ними, поскольку над благородными служителями  висела «птичка» – (дрон), которая передавала координаты движущейся живой цели. Били яростно и плотно. Атакованные укрылись в канаве, надеясь на прекращение обстрела. Близко ударила тяжелая мина, Георгий вскрикнул от боли: горячий осколок врезался в ногу, срезал кусок мышцы. Кровь ударила фонтаном. Отец Роман бросился на помощь, сделал обезболивающий укол,    перевязал рану и, выбрав ориентиры, указывающие направление к своему  расположению, решил спасаться. Взвалил на себя потерявшего сознание от потери крови  товарища,  пополз. На первом километре особой тяжести не ощущал, а вот далее движение усложнилось: впереди, он знал, лежало заминированное поле, пришлось его огибать. Тревожился за жизнь раненого, боялся осложнения, стремился быстрее  доставить на операционный стол. Он полз по влажной, пробудившейся  от зимней спячке земле, просящей рук крестьянских к возделыванию хлеба, прислушивался к её надрывному дыханию от огненных ударов. Живая, она придавала сил, как и животворящая молитва, обращенная к Господу за вспоможением. Сил  хватило, и он  вынес товарища к своим уже при звёздном небе. Раненого подхватили чуткие руки санитаров, и  бойцу сделали операцию, удалив осколок. Рваную рану зашили, спасли, и в дальнейшем поставили на ноги. Отец Роман был представлен к награде, и вскоре ему вручили медаль «За спасения погибающих». Сам он также нуждался в отдыхе и осенью  получил отпуск домой.
Его ждали с нетерпением не только родные, но и  благодарные прихожане. Батюшка провёл богослужение, ответил на многочисленные вопросы своей паствы, а также журналистов.
Здесь снова проявился его беспокойный и мягкий характер. Отдохнув пару дней, он не мог полностью отрешиться от забот товарищей на передовой, о своей новой пастве. Звонил, спрашивал, как там идут дела, что  он живёт их заботами, отдыхает, но скоро вернётся в строй, будет помогать бойцам до тех пор, пока воюющие стороны не сложат оружие, а на земле Малороссии и Украины  воцарится мир. Отец Роман глубоко понимал, что и после того, как смолкнут орудия, предстоит нелегкая борьба за души и сердца обманутых православных христиан, поверивших  в лживую  и жестокую сущность бандеровщины и нового украинского нацизма;  предстоит борьба за правду и справедливость,   которую ведёт российское общество.
 
ОБИДА
Быль
В Донецке у Сергея Олейника осталась любимая девушка. Они не успели пожениться. Собирались подать заявление на регистрацию брака, но грянула гражданская война, спутав все намерения.  Ему под тридцать, она младше на пять лет. Сергей срочно записался в ополчение, находился безвылазно на передовой, обретая науку выживать и наносить противнику урон, то есть убивать и оставаться живым. Люди почему-то назвали кровавое дело – военным искусством. Раньше не задумывался над вопросом, этакой абракадаброй, в какую словесную шелуху упрятаны методы и приёмы уничтожения себя подобных, жилья, предприятий, школ, больниц. Теперь, хлебнув  окопной жизни по самое горло, понял, насколько дико называть искусством массовое убийство, разрушение городов и сел. Даже торжество победителей, по большому счету, аморально, поскольку  победившая сторона утопает в море крови  павших на поле брани своих воинов. Понятие искусства все-таки связано с добычей хлеба, с живописью, песнями, музыкой, художественными образами в литературе, в театре, наконец, в строительстве. Отец у него каменщик. Любо-дорого смотреть на его проворную работу и возведённые кирпичные дома – истинное произведение архитектурного искусства. Особенно его дачный дом-дворец в пригороде Донецка, построенный по его задумке и его же руками!
 Сам Сергей инженер-механик в своей мастерской продляет жизнь поношенным авто на радость владельцу. Себя считает добряком, этаким бесконфликтном гуманистом, умеющем слушать других и ладить с каждым. Оттого сознание никак не может примириться с убийствами. Понятно то, что его вынудили взяться за оружие, защищать себя, маму, невесту, землю и свой язык, на котором говорили его предки  и сам он, обрекли подчиняться роковой дилемме: если не ты убьёшь, то убьют тебя. Пока удаётся лишать жизни противника. Его не коробило от первой жертвы. Это придумки писателей и режиссеров кино, показать как неестественно убийство для простого человека, художественным приёмом вызвать психологическую омерзительность насилия. Такая постановка вопроса понятна и приемлема. У него же возникло чувство удовлетворения от того, что удалось в схватке одержать верх. Правда, с трудом и страхом перед огневым столкновением.  Тот военный навык стрелка, что приобрел  до института, служа в армии, показался несравнимым с действительностью, словно младенец перед взрослым. Предстояло расти не по дням, а по часам, закалять волю, обретать бесстрашие, совершенствовать методы и приёмы убийства, черстветь душой и сердцем, учиться ненавидеть соотечественника-врага.
  Черстветь не получалось. Его синеглазая Катя, он знал, продолжала работать в детском садике педагогом. Он сильно скучал по её теплому, грудному голосу. Особенно, часто вспоминались картины какого-нибудь вечера или застолья, когда Катя с огромным желанием исполняла русские народные песни. Закроет  глаза,  и она – рядом, то в лёгком платье, то в блузке и шортах с ароматом свежего тела, вызывая восторг, как от первых подснежников. Живой, звонкий  голос Кати на весь Донбасс, казалось,  перекрывал  канонаду украинской артиллерии, глушил шум боя.  Сергей мало-помалу, туша страх, научился ходить в атаку, отбивать вражеские батареи, разрушающие его любимый город. Он верил –  песня, как и молитва, отведёт от него беду. Сердце у Сергея разрывалось от негодования во время обстрела города противником из тяжелых орудий, и канонада доносилась даже сюда,  в оборонные окопы пригорода Донецка, а страх за жизнь любимой девушки удесятерял ненависть к нацистам и желание быстрее изгнать с родной земли озверевшего врага, стремящегося уничтожить не только сопротивляющихся новым бандеровским порядкам, но и сам русский дух и  русский язык.
Находясь на передовой, Сергей не мог представить в полной мере того, насколько страшно слышать вой снарядов залпового огня воспитателям детского сада и Катерине, как невозможно почувствовать на расстоянии тепло  души родного человека, живя прежними воспоминаниями. Вой леденит в жилах кровь даже у него, он видит, как голова Кати с русой старомодной прической вжимается в плечи. Перепуганные ребятишки кто зажимает уши ручками, кто таращит голову на звуки, кто истерически ревёт. В эти жуткие минуты перед  воспитателями одна задача – поскорее укрыться в подвале. Даже в том случае, если разрывы ухают вдалеке.
    Число детей в садике от этого нечеловеческого состояния неудержимо тает. Мамы с ребятишками, подстегнутые нагайкой страха, бегут в Россию. Подальше от военного ада. Потому дела в садике  урезаны, как паёк в голодные годы. Оставшихся детей заведующая  объединила  в две  группы. Часть здания опустела. И вот в тёплый июльский день тишину садика взорвали дальнобойные вражеские снаряды. Нацисты ударили прицельно подло и коварно по-бандитски, когда дети мирно спали после обеда, сладко сжав губки и разбросав рученьки. Зажигательный снаряд пробил стену и взорвался в комнате для игр, что напротив спальни. Дверь вышибло и бросило на ближние кроватки. К счастью высокие головки отразили страшный удар. Дверь разлетелась в щепки, но детей не зашибла. Сначала в спальне воцарилась могильная тишина. Затем последовал взрыв детского рёва, столбенеющий ужас от разрастающегося треска огня и жара.
      Катя находилась в смежной комнате своего кабинета и львицей ринулась к ребятишкам. Игровая комната  полыхала. Стульчики, столики, экспонаты вспыхнули, как порох. Тлели ковры, выделяя тяжёлый ядовитый дым. Воздух накалялся и обжигал.
       Обезумевших от страха полусонных детей бросились выводить в подвал, приспособленный под убежище. У воспитателей от волнения и ужаса подкашивались ноги, не говоря уж о детях. Они голосили на разные лады, иные крепко вцепившись в воспитателей, не оторвёшь, снижая их подвижность. А надо быстро проверить все кровати, не спрятался ли кто под подушку. Огонь разрастался, дым удушливо клубился, вырывался в разбитые окна.
        В подвале недосчитались двух мальчиков. Катя ринулась назад. Она слышала, как в соседнюю, к счастью, пустую группу ударил новый снаряд. Здание содрогнулось, как живое, предупреждая о смертельной опасности. Но она бежала туда, где полыхал огонь. Дым  заволок игровую комнату, ядовитыми брызгами стреляли, охваченные пламенем,  синтетические шторы. Катя облазила спальню,  не очень задымленную, никого не нашла. Зычно звала мальчиков по именам. И они откликнулись из игровой комнаты, спрятавшись в огромном шкафу, что стоял у окна. Антресоль его горела, щелкая полировкой. Она выхватила одного, второго, сгребла под мышки и – бежать. В этот момент на неё обрушилась горящая штора. Девушка взвизгнула, завертелась, сбрасывая  с себя пламенеющую материю. Большой огненный кусок припаялся к  левой щеке. Впопыхах  жуткой боли   не чувствовала, больше испугалась, а потому не выронила из-под мышки малыша и проскочила из комнаты в коридор. И спаслась!
     Если бы она остановилась, и стала срывать с лица огненный кусок шторы, освободив от мальчика руку, то угадила бы под разрыв нового снаряда попавшего в спальню. В эти секунды Катя не могла думать о своём горящем лице, о том, что теряет красоту и симпатию: она спасала детей. Девушку швырнуло взрывной волной по коридору. Она упала на площадку с лестницей, ведущей в подвал. Мальчики, находясь всё также в мёртвой хватке у неё под  мышками, ударились о кафельный твёрдый пол, заголосили. Тут их подхватили руки подруг, кто-то сорвал с неё остаток горящей шторы вместе с кожей. Только  в безопасности Катя почувствовала жгучую боль. Терпела, скрежеща зубами, не сознавая последствия. Медсестра оказала ей первую помощь, смазав ожог облепиховым маслом.
       – Катя, тебе надо как можно быстрее попасть в ожоговый центр.
       – Но его, кажется,  тоже бомбили…
       – Что скажет мой Серёжа? – всплеснув руками, панически спросила у своих подруг Катя и горько разрыдалась.
      Никто не мог ответить за влюбленного человека, а фальшивить не хотелось, потому девчата отмолчались, стали заниматься плачущими малышами, успокаивая их, а заодно и  себя. С улицы донесся  вой машины пожарной команды, которая приступала тушить пожар на втором этаже садика.
      Ожоговый центр находился далеко, и девушку отвезли на Катиной же машине. Точнее на отцовской «шестерке», которую он отдал дочери, влившись в ополчение. Центр работал в половину своих возможностей. Запасы лекарств закончились, а пополнить их неоткуда. Многие аптеки и склады разбомбили жестокие украинские артиллеристы.  Хирург  осмотрел Катю быстро, ввёл какое-то лекарство и отправил вместе с идущей «Скорой помощью» в Ростов-на-Дону с двумя обгоревшими ополченцами, сказав девушке, что там российские  эскулапы творят чудеса, возвращая людям красоту лица.
      Катя немного успокоилась, дорога всегда даёт надежду на лучшее, только теперь твёрдо знала, что потеряла лицо и красоту, а вместе – своё  счастье. В Ростове, несомненно, сделают пластическую операцию, возьмут  кожу, возможно с бедра, а возможно, с груди. Она у неё такая же белая и нежная, какой была  щека. Со слезами на глазах Катя смотрела на обгоревших парней из экипажа БМП и думала о Серёже. Несколько лет назад он служил в армии на такой же машине пехоты. Недавно она узнала, что он и группа разведчиков ходили в тыл вражеской обороны и взяли сразу три боевых машины, перегнали в ополчение. Не на одной ли из них горели и задыхались в дыму эти отважные ребята?
    Девушка страдала за себя и за своих попутчиков по несчастью. Вспоминала ужас свежей бомбёжки и пожара. Если бы она не нашла так быстро мальчишек, сгорели бы заживо в том шкафу. Подумать страшно – гореть заживо детям! Чем они провинились, за что отвечают?! В том, что вырастут и возьмутся за оружие для защиты своей свободы! Страх долго и безжалостно держал клещами  девушку за грудки и не уходил из сердца, путал мысли, будоражил сознание.
     Но странно, ярой ненависти к людям, бомбившим город не было, разрасталась обида за потерянное счастье. Она разливалась в душе, как весеннее половодье и мешала жить. Былое  спокойствие больше не вернётся, так же как снаряды из одного орудия никогда не ложатся в одну и ту же воронку. Теперь жизнь сложится по-другому. Она могла назвать предмет обиды – эта бомбёжка снарядами и уродство лица,   понимая, что это жестокое следствие майдана и кровавого захвата власти в Киеве. В силу своей молодости и честности Катя не могла предполагать, что действительность гораздо опаснее, страшнее, сравнима с грозным и теперь далеким нашествием гитлеровского фашизма. Это роковое определение робко, но  чаще стало появляться в разговорах. Потому ей было только обидно за случившееся поражение законной власти и утрату прежних завоеваний. Хотя видела: от обиды не спастись, не побороть её, а она рождает в сердце не присущее ей чувство ненависти. Перерождение обиды сильнее девичьей воли.
       Катя хорошо знала из уроков истории, нет не по школьным учебникам, а по памяти своих предков, к чему привела ненависть сто лет назад в гражданской войне на этой же русской земле. Прадед Сычёв,  царский хорунжий, был растерзан красногвардейцами Троцкого, из-за того, что дезертировал из отряда после расправы с его родным казацким хутором. Семью едва не взяли в заложники: он успел спрятать жену и детей в глухом местечке, а сам был всё же схвачен, когда ездил за продуктами. Его нашли  с проломленной головой и раздавленной грудью. Пожалели пули.
    Старший сын Сычёва, Катин дед, теперь покойный, помнит, как красногвардейцы  выжигали на Дону хутора и деревни, разрушали города, вершили повальные расстрелы, якобы за измену революции. Выбивали  мужское население, способное носить оружие, чтобы не влились в Белую армию. На окраинах городов возвышались, как курганы, горы трупов, стояли лужи крови, ползли тиф, голод. Кто организовал этот геноцид? Кому нужна такая социалистическая революция, свобода и демократия на крови миллионов людей? Она, как гуманитарий по образованию, знала гораздо больше, чем остальной народ. Знала жуткие цифры большевистского геноцида, выливающегося в миллионы жертв, во главе которого стояли их  псевдопролетарские вожди.
     Катя пришла к страшному выводу: история повторяется. Она боялась, что обида могла вызреть в лютую ненависть. Так и случится, если война не остановится. Хотя грань между обидой и ненавистью настолько хрупкая, что иному человеку трудно удержаться от возмездия: око за око! Она и сама чувствовала, что ненависть уже вызрела против киевской власти, организовавшей этот военный кошмар, кто сделал того же харьковчанина или одессита солдатом и заставил громить из орудий города Донбасса. Нет, не классовая ненависть причина – этот страшный тайфун, дерзко сметающий на своём пути жизнь, а иное, не менее страшное понятие – фашиствующий национализм. Новая власть отказала ей в русском языке. Ей, её жениху, их будущим детям, приказала жить по американскому стандарту, где все говорят на английском. Она не хочет уподобляться чернокожим, привезённым из Африки и забывшим свой язык и обычаи. Несколько столетий на донбасской земле звучал русский язык, теперь требуют его забыть, забыть историю, славные победы над врагом. Потому-то  Серёжа в ополчении, не успев стать официально  мужем, защищает право говорить на родном языке.
      Она тогда не знала, что вокруг Донецка  растут братские могилы, где лежат изнасилованные девушки и женщины, мужчины со скрученными сзади руками,  с затылками, пробитыми пулей, подобно тем, что в восемнадцатом году переполнили питерскую речку Мойку. Чтобы сказала, узнав? Скорее всего, одно: зверя надо загнать в логово и там убить!
      Катя бы так сказала, хотя имела самую мирную профессию – воспитывала детей в садике. Так же ревностно воспитывает, как выращивает садовник свои сорта цветов. Случилось так, что всего два десятка лет назад  тоже ходила в этот садик, где могли заживо сгореть мальчики, где потеряла красоту.  И Серёжа  рос в этих же стенах, только на несколько лет раньше. Потом учеба в одной школе, а вот институты выбрали разные.
      Встретились по случаю. Прошлой осенью у неё отказала папина машина, и она оказалась рядом с  мастерской Сережи. Приветливый выше среднего роста парень с добродушной улыбкой, которая тронула девичье сердце,  мило предложил свои услуги мастера. Одетый в полукомбинезон, в светлой панамке он внушал доверие, даря симпатию. Как-то сразу разговорились и рассказали о себе почти всё. И жили-то в одном квартале, а вот встретились, как ему  и ей показалось на всю жизнь, только сейчас. Было  тепло и радостно на душе, как от маминого желанного подарка на день рождения и поцелуя, щедрого и горячего!
        Он отремонтировал машину, заменил масло, отрегулировал зажигание, словом не торопился отпускать понравившуюся девушку. Она, кстати, тоже,  уехала с возвышенном, взбудораженном чувством, чтобы вечером встретиться. И встречались часто, подолгу не расставаясь. Несомненно, это была глубокая любовь с первого взгляда. Любовь упала на неё, как Тунгусский метеорит, вываляв с корнем прежнюю жизнь, и наполнила новым неразгаданным содержанием – непреодолимой тягой к мужчине, над тайной которой люди бьются со времён Адама. Они удивлялись: как это у них раньше не пересекались дорожки? И вот, когда в Киеве свирепствовал майдан, взрывались коктейли Молотова, а в воздухе запахло порохом, судьба дала им короткое счастье. Но его взорвал зажигательный снаряд соотечественников из столицы. Как это обидно и непоправимо. Ненависть даёт силы для борьбы с врагом, поднимает морально, очищая душу от пролитой крови. Обида такого права не даёт? Но лично она имела право ненавидеть за своё обожжённое лицо, за этих обгоревших парней, за городские и сельские пожарища, за тысячи смертей, за попранное право жить мирно и счастливо, говорить на родном языке.
     Дорога не успокаивала: всё оборвалось. Урод лишён счастья. Кому она нужна с таким лицом? Серёже тоже? О своей беде в клинике она думала днями и ночами, забываясь в коротком сне, но с кошмарами военного грохота, пожарищ, страха, ещё чего-то подкрадывающегося леденя душу, бросающего в холодный пот. Близких подруг здесь нет,  кому могла бы излить свою боль, получить какую-то моральную поддержку, и мечтала после выздоровления влиться в ряды ополченцев, драться за свою землю. Однажды она вышла на прогулку и оказалась рядом с машиной «Скорой помощи», из которой выносили раненых. Она стояла и смотрела на своих земляков и первая увидела Сергея, потому в панике отвернулась, оцепенела, не в силах удариться в бегство. Но его голос толкнул  в спину. Как взрыв! Голос хриплый и слабый,  она узнала его, не повернулась, а бросилась бежать прочь.
     Да, это был Серёжа Олейник. Тяжелораненый в грудь и тоже обожженный, попал сюда же. Он увидел Катю со спины, когда выносили из машины. Узнал сразу же, не мог не узнать, и что есть силы, закричал:
    – Катя, почему ты здесь, а я об этом не знаю?
     Он видел, как она вздрогнула,  не оглянулась, а заспешила, словно от грубого толчка в спину за угол здания, подальше от его голоса.
    – Подождите, – захрипел он санитарам, – остановите вон ту девушку! Она моя невеста!
      Санитары знали о лице девушки и не выполнили просьбу, торопливо скрылись в здании  больницы.
     – Тебе нельзя волноваться, а нам останавливаться, тебя ждут в операционной…
      Его уносили, а он, израсходовав последние силы в разговоре и безуспешной попытке увидеть любимую, узнать причину  присутствия здесь, впал в забытьё.
       Свет для Кати померк, для неё наступило вечное солнечное затмение. Едва владея собой, она пришла в палату, упала на кровать и разрыдалась.
      – Что случилось? – спросила молодая соседка по кровати с бытовым ожогом.
      – Мой Серёжа тяжело ранен. Я видела, как его выносили из машины. Я успела отвернуться, но он узнал меня, окликнул, словно вонзил нож в спину, но я убежала.
     – Напрасно! Человек будет терзаться, – заметила вторая, – разве тебе не жаль парня, или ты потеряла любовь?
     За несколько дней совместного лечения женщины узнали  историю любви каждой почти до мелочей. Соседки по несчастью имели семьи, детей.
     – Я для него умерла, – могильным голосом выдавила из себя Катя.
     – А говорила, что у вас любовь с первого взгляда и до гроба, – сказала, как отрезала сероглазая Галина, не принимая капитуляцию девушки. – Силу вашей любви испытывает сама судьба. Если он тебе дорог, отыщи его и ухаживай после операции.
      – Я тоже так считаю. Молись Богу, чтобы он выжил и выздоровел. Безнадежного из такого далека на машине не повезут.
      Катя некоторое время лежала с холодной душой и мокрыми глазами, глядя на тяжёлую портьеру, затеняющую палату от яркого солнца. Слёзы высохли, а сказанные слова соседок звучали музыкой надежды и, как солнечные лучи, возвращаясь после затмения, медленно согревали душу. Эпизоды прежних встреч, как немое кино, мелькали в сознании,  рождая огромное желание новых встреч, какие пророчили новые подруги по несчастью, мол, беда, помноженная на беду, даёт стойкую надежду на благополучный исход – продолжение счастья. Только надо презреть малодушие и продолжать борьбу. Искренность слов и тепло сердец, словно летнее щедрое  солнце, отогрели охлажденную горем душу Кати, вернули надежду на продолжение счастья. Девушка решительно поднялась, сказала:
     – Всё верно, девчата, пойду в ординаторскую, узнаю, что с ним?

      Первое, о чём Сергей подумал, очнувшись от наркоза в реанимации: не ошибся ли  в полубреду, увидев девушку похожую на Катю? Он же не видел лица. Бинты на голове – видел. Померещилось, как не раз  являлся, словно наяву в часы затишья на передовой, её облик милый и ласковый. Чаще всего  в приталенном платье в голубую полоску, что подчеркивало женственную фигуру. Здесь же на голове бинты. Он чётко их помнит. Если осколочное ранение от фугасок, то почему не в Донецке? Там тоже есть прекрасные хирурги. Его сначала хотели оперировать в родном городе, но ожог едва ли не всего правого бока не давал шансов на успех из-за отсутствия медикаментов. Ему оказали первую помощь, и вот он здесь, у своих братьев.
      Ополченцы уже слышали, что их противников – пленных  раненых лечат в Ростове и отправляют домой. Гуманно, ничего не скажешь! Реакция ополченцев бывала разной: не возьмутся ли раненые снова за оружие? Сами вряд ли захотят ловить пули и осколки своими телами, охапками как гостинцы, но фашисты из «Правого сектора» могут заставить под угрозой расстрела, выворачивая руки. Катя от них пострадала, и он не может теперь отомстить за боль любимой девушки. Да разве можно насытиться местью, коль она, как и голод, будет требовать все новой и новой пищи. Пока он не знает, насколько  громадна будет его месть, не слепая, а осознанная и святая за разорванную любовь, за причинённые страдания. Уходя на фронт, тогда он не думал о мести, шёл на защиту своей земли и народа в общем порыве  противостояния, теперь непременно  –  месть! Месть праведная, очищающая от скверны фашизма, как очищающий огонь от эпидемии чумы. Главное, быстро восстановить силы.
       Так он медленно размышлял, глядя в белый потолок, ожидая, когда к нему подойдёт медсестра. И она подошла, увидев его в сознании. Проверила пульс, вынула изо рта шланг с пластмассовым наконечником. Он попытался глубоко вздохнуть, но не давала боль и тугая перевязка груди.
       – Дыши спокойно, без напряжения. Тебе оперировали легкое.  Сейчас полечим антибиотиками, потом покормим бульоном, –  и она поставила капельницу с несколькими флаконами.
       –  Спасибо, сестрёнка. Здесь где-то моя невеста – Катя Сычёва, может быть, вы её тоже лечили?
       –  Нет, такой не знаю. Завтра отвезём тебя в палату, там  разузнаешь. Сейчас не волнуйся и набирайся сил.
      Каждый человек любит копаться в себе. Психологи даже советуют находить свои лучшие качества и хвалить втихомолку себя за эти качества, с тем, чтобы продвинуть их на передний план жизни, развить и добиться успеха. Он знал свои блестящие качества инженера-механика, быстро завоевал среди автомобилистов популярность, и его мастерская не знала простоя. Он обладал броской мужской красотой, но не был влюбчив. Катя, если не считать легкие студенческие увлечения, была его первой настоящей любовью. В том, что его непременно поставят на ноги,  не сомневался. Но в каком состоянии будет его здоровье? Не пострадает ли прежняя полноценность ломового мужика? Теперь его здоровье принадлежит не только ему, но  и Кате, так же как и Катино ему, а потом их будущим детям. Страдая от неизвестности, какова же  на сегодня действительность с его и Катиным здоровьем, Сергей желал быстрее оказаться в палате.
     Он устал бросать косые взгляды на медленные капельницы, даже ругал их за неспешную работу, убеждал себя в том, что его молодость быстро возьмёт верх над ранами, он отыщет  Катю и будет по-прежнему любоваться  стройной фигурой в платье в голубую полоску. Минутами даже забывался с мечтой  в легкой дрёме и радовался такому состоянию, ибо она незаметно приближала к свиданию с Катей.  Принесли бульон, головку кровати приподняли и накормили, как младенца. Вскоре он провалился в глубокий целебный сон.
     Катя с нетерпением топталась у входа в реанимационное отделение, ожидая, когда Серёжу повезут в палату.  Решила издали посмотреть  на него и тогда решит: уйти ли из его жизни навсегда, или все же остаться. Завтра обещали снять с лица бинты, она сможет взглянуть на себя в зеркало. Ждала этой минуты и боялась нового лица. Не окончательного, лечащий хирург обещал продолжить борьбу за красоту. Какая уж тут красота, если  кожа выгорела и скула обнажилась.  Ничего хорошего не ждала. Но все же надеялась, что уродство не будет страшным. Сможет ли она жить с двойным лицом, сможет ли его показать Серёже? Уж нет сил выносить пытку неизвестности. Резиновые минуты ожидания  тянулись бесконечно. Ждать свою судьбу не всегда подъёмное дело, тем более утяжеленную гирями военных ран.  Но она ждала, как матери терпеливо ждали своих сыновей в военное лихолетье, как ждут и теперь весточки из окопов обозначившегося фронта.
     Сергея Олейника  из реанимации выкатили  после двенадцати дня. Под белыми простынями его лицо, если бы не щетина на подбородке, не отличалась бы белизной. Мёртвенная бледность испугала, потому Катя не смогла заглушить в себе жалость и поступить, как задумала: только взглянуть издали, а уставилась на  осунувшееся лицо с острым носом, подбежала и, зная, что он живой, мертвых в палату не возят, вскрикнула:
     –  Серёжа, милый, как ты себя чувствуешь?
    Медсёстры, катившие оперированного, недовольно и властным взмахом руки остановили Катю, едва не бросившуюся на каталку.
    –  Больная, не мешайте. Приходите в палату  позже.
    –  Катя, что с твоим лицом? –  не спросил, а простонал Сергей, порываясь приподняться. Но ему не позволили двигаться.
      –  Больной, лежите спокойно!
      –  Я не больной, я раненый! –  сердито возразил Сергей.
      Катя опомнилась, вспомнила, что собиралась только издали взглянуть на Серёжу и не ответила на его вопрос. Остановилась в коридоре, провожая взглядом свою любовь, словно в пламя пожара, сама пылая и выгорая изнутри, зачумлённой  прошла по коридору, в изнеможении опустилась на попавшуюся  кушетку, собирая в кулак волю, чтобы навестить Серёжу и сказать, что она его очень любит, и будет за ним ухаживать, если позволят.
      Не прошло и получаса, как из Серёжиной палаты вышел пожилой пациент с костылем и направился к Кате, недвижимо сидящей в телевизорном будуаре, отсчитывая минуты своей судьбы. Увидев девушку с перевязанной головой, а она смотрела в его сторону, жестом руки пригласил подойти.  У Кати замерло сердце: посыльный от Серёжи!  И сорвалась.
     – Здравствуйте, Катя! –  тихо сказал пожилой человек,   мягкая улыбка на его губах служила хорошей вестью. –  Сергей не спит и очень хочет с тобой повидаться. Иди, в палате он да я.
    Кате сделалось холодно, она сжалась. Сердце звонко стучало, и девушку бросило в жар, румянец разлился на здоровой половине лица. С ним она и вошла в узкую палату, где стояли две кровати, слева, укрытый простыней лежал Сергей. Он смотрел на дверь прямо, и в глазах невесты увидел панический страх. Она бесшумно пробежала по мягкому линолеуму к его кровати и уткнулась в левый бок. Слёзы не удерживала, лишь притихла под его рукой, которой он теребил русые волосы. Он заговорил первый:
     – Здравствуй, Катюша, успокойся и расскажи, что с тобой случилось?
     –  Здравствуй, Серёжа, –  подняла она голову, глядя на него всё теми же большими глазами, только слегка поблекшими от волнений. –  Наш садик разбомбили, я спасала детей из огня, обожгла лицо и левую ключицу. Я потеряла красоту.
     –  Катя, для меня ты ничего не потеряла. Ты героиня! Расскажи подробнее, как это случилось?
    Катя рассказала, захлебываясь словами. Он держал её руку в своей, и она чувствовала, как по ходу повествования всё сильней и сильней  его гнев  сжимает ей ладонь.
     –  В уцелевших больницах нет медикаментов,  в городе жажда, кончаются продукты. Когда же у них кончатся снаряды? –  она пристально всмотрелась в его глаза. В них пылала ненависть, губы вмиг пересохли.
    –  После твоего рассказа мне не понять, почему раненых пленных укропов лечат в Ростове?
    –  Серёжа, выпей воды, –  она  налила в стакан воды из графина, что стоял на столике, поднесла к его губам. Он жадно отхлебнул.
   –  Милый, тебе вредно волноваться. В твоих глазах пылает лютая ненависть. Она справедливая, но страшная. Надо без мести продолжать борьбу за свою землю.
  –  Ты считаешь что, это возможно?
  –  Да. Надо быть сильнее фашистов.
  –  Ты так говоришь потому, что я не отвернулся от тебя, а если бы наоборот?
  –  Я была бы вдвойне несчастна и взялась бы за оружие. Ты знаешь, как я хорошо стреляю.
  Он ненадолго задумался, глядя в одну точку.
 –  Пожалуй  ты права, но ведь обидно получать пулю от своего обманутого соотечественника. Ладно, войну в сторону. Я хотел бы уехать домой вместе с тобой и прямо в загс.
 Катя вновь зарделась и уткнулась ему в бок, а Сергей почувствовал влагу горячих слёз. Слёз судьбы. Зная о том, что и гибкость ума, и душевная доброта, какая рождалась в душе Кати, и горячая к нему любовь заменят потерянную красоту. В них всё взаимно, главное – взаимная любовь, а с нею дети.  Фундамент семьи. Семья – это корни государства.
ПОРТРЕТ
1.
 Дед Владимир, названный в честь вождя мирового пролетариата родителями, с выцветшим изрезанным морщинами  лицом, но пышной, на удивление, шевелюрой, с протезом верхней челюсти, маялся с портретом отца, завернутого в наволочку.
Почти   месяц он находился на своей даче, давно переписанную на младшую дочь Марию,  в семье которой живёт, потеряв жену. Вернуться в город заставила нужда: захворал, надо показаться  терапевту. Приехал, слава Богу, на  старенькой «шестерке» без  происшествий, вошёл в свою комнату  и ахнул: на полу валялись  ошмётки военных фотографий его отца-фронтовика из семейного альбома.  На одной карточке отец стоял с товарищем возле тумбочки в форме красноармейца,  сверлил своими пронзительными глазами каждого, кто смотрит это фото. Высокого роста, плечистый он  нёс, как тогда говорили, действительную службу в кавалерии. В клочья изорвана и истоптана групповая фотография бойцов взвода, которым он командовал в последний год войны. Третья – самая дорогая и выразительная. Отец снят  в полный рост с наградами на груди, в фуражке, с  великой победной радостью на губах и в глазах такой, что у мальчишки Вовы, впервые увидевшего  снимок, захватило дух, а радость такая же и даже больше – на всю улицу, на весь город светилась  у него на лице.  Гордость же за папу  не знала границ, потому через какое-то время из этой карточки  сделан большой портрет, помещённый в рамочку под стеклом. Вместе с папиной улыбкой сияли четыре медали и орден Славы.
«Выходит, – подумал дед, – сохранился этот единственный портрет лишь потому, что я взял его на дачу, чтобы подновить старую, крашенную-перекрашенную рамочку в золотистый цвет. Мог бы купить новую, красивую рамочку, но  не хотел: эта  сработанная  в молодости дороже всего».
 Дед Владимир, охая и стеная на неизвестного хулигана, принялся собирать с пола обрывки фотографий, а собрав, подошёл к письменному столу, чтобы на нём разобрать эти ошмётки и увидел записку:
«Дед, такая же участь ждёт портрет прадеда в рамке!» Подпись: «Патриот Украины».
Кто же это написал? Никак внучка, почерк – нет сомнений её!
Дед растерялся: что за чудовище водило рукой внучки? Каков из себя этот «Патриот Украины», какого цвета и морали? Полного ответа, хотя он напрашивался из прошедших событий, на этот вопрос невозможно дать, не поговорив с дочерью, зятем,  с сыном и невесткой – родителями и самой  внучкой. Оленьке  исполнилось пятнадцать лет, её душа и сознание мягкий пластилин, из которого искусный скульптор может вылепить любую фигуру как по своей прихоти, так  и по заданию националистических сил, которые заявили о себе на майдане в феврале нынешнего года, свергнув законную власть. Насколько далеко зашла лепка, можно судить по изорванным карточкам отца и этой жуткой записки. Её пока никто не видел, ни дочь, ни зять, иначе бы тут не валялись клочки фотографий.
Дед взглянул на часы, шёл пятый час вечера. С минуты на минуту придёт с работы дочь, вот с ней перво-наперво надо осторожно поговорить о происшествии. Мария, не имея своей дочери, а только сына Эдика, любит племянницу и отнесётся серьезно к происшествию, за которым стоит этот «Патриот»  и  новоиспечённый  полк «Азов» Билецкого. Но пока надо спрятать подальше драгоценный портрет отца.
«Куда мне тебя, тятя, куда сховать? Прости меня, старого, не хочу, чтоб надругались над тобой молодчики из «Азова». Внуки наши рехнулись окончательно, того и гляди потащат на цугундер нас, стриков, тех, кто не потерял память и блюдет святое –завоёванную  свободу, разгромив германский фашизм, вместе с тобой, тятя!»
 Дед  вышел в зал, поднялся на стул, распахнул дверцу  антресоли с бельём, сунул под толстую пачку простыней, пододеяльников портрет. Слез со стула, закрыл дверку, усомнился, что клад не будет однажды обнаружен дочерью, поскольку исчезновение портрета с привычного места на стене вызовет у неё вопросы. К нему в комнату уж редко кто заглядывает, дочь лишь иногда пыль протереть, да пропылесосить ковер на полу. Внучка Оля  пока  маленькая была, ластилась к нему. Дед уж какой год на пенсии, частенько, бывало,  спешит в садик за девочкой, сначала к себе  любил приводить, угощал то мороженым, то парочкой шоколадных конфет, больше  нельзя, запрет от мамы, то пельмешками ручной лепки кормил.  Как отказать себе в этой малой радости! Впрочем, не малая, скорей необходимая и желанная, как чай с мёдом после  прогулки по крепкому морозцу. Подросла Оля, пошла в школу.  Два-три года продолжал опекать внучку. Но вот кончилось былое, как радуга растаяла забота. Теперь внучка в юношеском возрасте, за ней не надо ходить и провожать до дому,  а сама не заглядывает. Более того, этот конфликт, леденящий душу, от неё исходит.
«Нет, плохо упрятал, надо бы надежней, но куда? А вон выше антресоли, за тот гребешок».
Дед снова взгромоздился на стул, переложил портрет и довольный слез, вспоминая поздний рассказ мамы о том, как в глухие годы большевистско-сталинской инквизиции она прятала икону Божьей матери с младенцем Иисусом от постороннего глаза. Икона – семейная реликвия, доставшаяся от бабушки Меланьи, вырезанная на дереве, стояла на верхней полке этажерки, что находилась в переднем углу. В те годы  такие этажерки являлись модной мебелью, были трех ярусные,  ножки выточены на токарном станке. Экое произведение столярного искусства. Полочки мама украсила простенькими косыночками, вышитыми мулине. На двух полочках стояли книги, фарфоровые   и стеклянные безделушки, а на самой верхней – икона. И вот однажды, перед самой войной, в год рождения первенца, по просьбе папы, комсомольского вожака,  мама спрятала образ за этажеркой, а на её месте появился портрет Ильича, в честь которого миллионам детей дано его имя.
– И мы нашего первенца назовём Владимиром. Вырастит, выучится, будет гордиться своим именем –  Владимир Ильич  Белянкин! Как! – говорил папа с вдохновением.
Да, Вова родился ещё до войны, потому не знает те мытарства, какие пришлось испытать маме с младенцем на руках в эвакуации. Единственное, что  смутно помнит, как мама молилась перед иконой. Она стояла на низкой тумбочке в какой-то небольшой комнате, в которой было  всегда холодно и неуютно. А молилась она за папу, за его здравие, за победу над  врагом. Потом папа вернулся с войны с наградами  на груди. С этими наградами позднее    был сделан  его головной портрет, который теперь прятал дед Владимир.
Дед уселся в кресло и задумался о том,  как дошли до такой жизни,  что он вынужден  прятать портрет своего отца-фронтовика, израненного и безвременно ушедшего из жизни. Времена повторяются, точнее не времена, а события, хотя и разные по масштабам и причинам. В двадцатые и тридцатые годы минувшего столетия искоренялся «опиум для народа» – наследие царизма, внедрялся атеизм, гонение на православную церковь и их служителей захлестнуло страну. Простонародная и весьма воинственная часть народа торжествовала, другая часть, в основном крестьянство, избитое гражданской войной, потрёпанное продразвёрсткой, повсеместной разрухой  яростно огрызалась бунтами против антихристов. Всюду закрывались церкви, попов изгоняли и даже расстреливали, храмы превращали в склады. Перегибом  стали называть такие дела в горбачевскую перестройку. Каков ущерб нанесён духовной жизни русскому человеку? Можно ли исчислить, есть ли такое измерение? Ладно, пережили, он Владимир Ильич Белянкин вырос и жил атеистом. Себя  в том не винит, не надо ни перед кем виниться. Такова эпоха, может, потому  не слишком везучая, потому власть постоянно спотыкалась вместе с народом от того, что изгнали из своей души Господа. Не деду теперь разбираться, да сердце не мирится: на  святое – завоевание свободы от фашистского рабства, кое отстояли отцы и браться наши, покушается киевская власть. Растаптывается память двадцати семи миллионов павших советских граждан!
Мальчишкой  помнит то, как приходилось постоянно вести неравную борьбу за жизнь. Ранение и две контузии выбили из папы его молодецкое здоровье, а тяжелый труд в забое скупым ростовщиком тянул ослабевшие силы фронтовика, и в начале пятидесятых годов отец ушёл на погост, оставив хворой маме четверых и нищую пенсию. Вовка с малых лет стремился  заработать на жизнь, поднять на ноги после военных младших брата и сестру. На тарном складе Чугуева стал подрабатывать с четырнадцати лет,  закончив семилетку с опозданием на год, рослому, с печалью в глазах ему удалось устроиться на завод подсобным рабочим с припиской целого года, там же выучился на токаря. Работая, торопился догнать своих сверстников в учебе, сидел вечерами  в школе рабочей молодежи, а тяга к знаниям была недюжинная, хотя малограмотная мама сильно не заставляла, а толкала всеобщая эйфория побеждающего социализма, романтика грамотного труда, предвкушение зажиточной жизни.
Три года службы в армии в танковых войсках Владимир  считает потерянными,  поскольку не успел до призыва получить аттестат зрелости, чтобы поступить в институт, а пришлось доучиваться после. Бытует мнение, мол, в армии человек получает закалку, возможно, для паиньки-мальчика и нужна закалка, но не ему, тертому калачу.
Женился рано. Угнетала извечная проблема с жильем: многосемейные коммуналки, пропади они пропадом, не позволяли нормально жить и учиться. Бесконечные крики дебоширов, пьянки раздражали, утрами длинные очереди в туалет доводили порой нервы до белого каления. Только после заочного окончания института,    молодому специалисту выпало направление за завод в Харьков, там семья   получила отдельную квартиру. Тут, правда, жизнь потекла более  спокойно, порой с разливами счастья, как Северский Донец в половодье: рождение детей, повышение по заводской инженерной службе, расширение квартиры, строительство дачи в пригороде, правительственные награды, приобретение легкового автомобиля «москвич». Чего не жить и радоваться! И жилось благодатно до рокового года – развала державы на суверенные осколки, крошки этих осколков, как стеклянная пыль засорили не только многим глаза, но и мозги. Особенно самостийным президентам Украины, их продажного окружения – прошлой коммунистической верхушки. Дед сожалел о развале Союза, но никогда  не сетовал о крахе  коммунистической партии. Молчаливое недовольство в адрес её у него было: он так и остался рядовым инженером на заводе, поскольку в ряды коммунистов не вступал, а значит, не имел права руководить коллективом.
Владимир Ильич бегло вспоминая своё прошлое, пролетевшее стремительной и крикливой гусиной  стаей, решил: он патриарх семьи, потому  обязан собрать родных на круг и обсудить зловещее происшествие с карточками отца, содержанием записки Оленьки. Поймут ли его беспокойство дети? Ручаться не мог, поскольку западная часть народа  Украины вздыбилась,  кроваво сбросила с седла законную власть. Давно и остро  стал понимать, что насильственные кровавые события семнадцатого года минувшего столетия, оправдываемые вождями большевиков  и возвращение  утраченного политического устройства и строя через  столько-то лет на круги своя – это итог их бесконечной лжи и предательства. Отсюда вывод: разгром современных узурпаторов власти в Украине  также неизбежен! Трудно сказать когда, но весна придёт, и это не желанная  выдумка. Убеждение сформировалось на мировых примерах: власть, омытая большой кровью неустойчивая, не жизнеспособная, поскольку насильственно загубленные души не успокаиваются со своим досрочным изгнанием из жизни, давят на умы и психику последующих поколений, и они начинают искать правду, смысл кровавых деяний и задавать вопросы. Дети и внуки наши, возможно, рады забыть прошлое, кто-то забывает, кто-то  нет. Те же фотографии предков напоминают, и пепел безвременно ушедших стучит метрономом в сознание, хотя этот метроном беззвучный.
Владимир Ильич, а он часть народа, в принципе на житуху последних лет не жаловался. Доминировали спокойствие и относительный достаток, как у большинства простых людей. Рядом с тобой не терся богатенький, не использовал тебя в качестве раба, каждый старался  улучшить быт в существующих  рамках. Дед вещизмом не страдал ни в какие времена, однако в квартире и на даче есть всё для зажиточной жизни. Деньги имелись и жена старалась. Не спорит: приятно ощущать изобилие за обеденным столом,  беспримерную заботу жены в этом плане. С удовольствием поменял старый «москвичишка» на новую марку «жигулей», совершил евроремонт  трехкомнатной квартиры. Счастьем назвала жена обновление кухни: покупку доброго холодильника, газовой печи, импортных кухонного комбайна, стиральной машины, пылесоса и прочих житейских мелочей. Только и всего? Или все-таки  в таких мелочах купается счастье жизни!
Понимал Владимир Ильич, что разговор с детьми пойдёт трудно. Стал замечать за своими усмешливое отношение в адрес соседей. В Белгородской области, езды полтора часа, живёт его младший брат Тимофей, то есть детям дядя. Много раз бывали у него в гостях, нормально брат встречал, с радостью. Вернувшись домой, дети отмечали, что быт у дяди налажен хуже. Как-то беднее выглядит квартирное хозяйство и дача не терем, как   тятя отстроил после выхода на пенсию в начале нулевых. Скромный дощатый домик с баней, огородом на шести сотках. Гараж есть, но пуст, никак не соберётся  дядя приобрести иномарку, что хлынули из-за бугра. У них же «мерсы» немецкие, да «седаны» японские. Подчеркивают: богаче живёт украина, как  Иван Грозный нарек край земли московской. Народ  на своей шкуре чувствовал, что жирок в республике солиднее накоплен в отличие соседей, а власть не афишировала, не будила зверя в народе, особенно  обделённого благами  на российских просторах. Кто хотел знать – тот знал. Умный помалкивал, глупый кичился. Статистика показывает уровень жизни в пользу Украины! На этих слабостях  отчасти выпестована современная неприязнь к москалям. Дед понимал кем – но как-то не любил  обвинять поганым словом своих соотечественников, поначалу западников,  теперь и здесь, всюду, да не обойти этот ярлык. Для него ярлык, а для многих знамя национализма с рожей  Степана Бандеры и ненавистной чёрной свастикой. Куда повернёт дышло несущейся телеги с крутой горы междоусобицы, вспыхнувшей факельными шествиями на майдане с кровавым переворотом? Неужели придёт настоящая угроза к нему в лице внучки?
Дед в какой раз ужаснулся. Вспомнил давным-давно растиражированный подвиг пионера Павлика Морозова,  боровшегося с кулачеством, в том числе донёсшего на своего отца о  нехороших делах, за что и был убит.  В пионерскую и комсомольскую юность о подвиге мальчика верили безоговорочно. Есть и другие версии преступления, будто мальчишка ни в чём не виноват: мать заставила  написать   в отместку на отца, бросившего семью, а борцом и мучеником сделала Павлика советская пропаганда. Ныне  видно, как можно ломать души детям, и не только малолеткам, но и взрослым. Нет сомнения: Оля попала под молох нацистской пропаганды, причём в стенах школы. Насколько это страшно, дед сознавал и понимал насколько тонко надо поговорить с Олей, не как на допросе, а в дружеской беседе, иначе замкнётся, и мрак  опустившийся  на внучку,  окутывая детский разум, будет густеть.
Не откладывая, сначала он решил потолковать с дочерью и зятем Виктором. Шла середина вечера, в комнате работал телевизор, Мария и Виктор после ужина уселись смотреть передачи, поджидая задерживающегося сына после каких-то студенческих мероприятий. Шёл американский боевик со стрельбой, погонями и взрывами авто, словно они начинены взрывчаткой. Дед понимал, что в такой обстановке разговора может не получиться, потому, войдя в зал,  твердо с настойчивыми нотками в голосе сказал:
– У меня к вам есть серьезный разговор, вас он пока касается вскользь, но может попасть  в яблочко, потому прошу выключить телек, эта дрянь ума не добавит.
Мария взяла пульт и убрала звук, выражая явное неудовольствие и недоумение. Виктор безвольно пожал плечами, мол,  шапку здесь носит жена.
Владимир Ильич высыпал из газетного кулька на журнальный столик бесформенную фотографическую кучу, передал записку дочери и сказал:
– Вот по такому дикому случаю разговор. Сегодня, как вернулся домой, увидел на полу надругательство над памятью моего отца и вашего деда со стороны, думаю, Оленьки. – Вижу, тут  её почерк, а рукой водил  нечистый.
Мария внимательно прочитала записку.
– Папа, мы не будем вмешиваться в дела другой семьи, хотя и самой близкой. Оля этого сделать не могла. Она положительная девочка, занимается спортом, в частности, увлекается  боевым искусством, участвует в рейдах за чистоту города, в протестах против безработицы и незаконной застройки. Она член «Патриота»  непримиримый борец с наркоманией. Оля пополняет знания на лекциях пропагандистов  организации.
– Да, это так, – согласился дед, – можешь ли ты сказать, о чём эти лекции, какую несут окраску?
– Папа, что за сомнения? Ты прекрасно знаешь, что в Харькове давно действует  общественная организация «Патриот Украины», в неё входит  молодежное военизированное крыло с таким же названием. У них программа – закачаешься: много всего того, что не могут контролировать власти. Например,   организованные старшеклассники требуют погашения задолженности по зарплате харьковчанам, требуют снижения тарифов на коммунальные услуги,  но главное: издаётся специальная литература на русском языке, правда, с идеологическим уклоном.
– В чём суть этого уклона,  какие семена сеют пропагандисты? – насторожила деда последняя фраза дочери. – Этот уклон может свалить наших детей в огонь и воду! Мне попал в руки учебник истории, я не нашёл там ничего о Великой Отечественной войне. Не отсюда ли дует сквозняк? Помнишь, как в дневниках  Эдика и Оленьки была требовательная запись  учителя – прийти  в школу родителям?
 Историчка с вечной своей манерой, держать в руке учебник на согнутой руке, но не заглядывать в него, давала урок о  Второй мировой войне. Она называла страны-участники, главными из которых были Германия и Россия. То есть воевали за мировое господство немцы и русские. Украина, оккупированная большевиками, сражалась  с теми и с другими за свою независимость.
– Почему вы, Вероника Ивановна, не называете  самую кровопролитную войну Великой Отечественной?
– С чего ты взял, Белянкин? Вычитал в Интернете измышления наших врагов?
– Да, кое-что читал. У меня есть надежный свидетель того, что мы, украинцы, плечом к плечу с русскими  освобождали от фашистов нашу землю, на которой строился социализм. Свидетель – мой прадед.
Вероника Ивановна  швырнула на стол учебник истории и раздраженно сказала:
– Белянкин, твои измышления враждебны, ты обязан знать лишь то, что в учебнике, иначе ты не получишь в будущем аттестат зрелости. Я обязана пригласить на беседу твоих родителей, подай мне дневник.
Эдик повиновался, так в дневнике у него появилась грозная запись. Мария в школу не пошла, а ходил дед Владимир и получил взбучку с требованием держать язык за зубами, если  хочет добра своим внукам. Его внучка Ольга не менее  языкастая, чем внук и неудержимо врёт своим подружкам о героическом прадеде-освободителе.
– Ваш долг, Владимир Ильич, внушить внукам то, что воин Белянкин освобождал нашу землю и от немцев, и от большевиков. Кстати, знают ли ребята в честь кого вас так назвали? – с иронией в голосе спросила историчка.
Оскорбленный и раздосадованный, словно в лицо ему плеснули тухлой яичной жижей, дед сжался, собрался было резко ответить, но его такт и солидность, а больше понимание того, что перед ним не самостоятельный, а скорее всего запуганный  и идеологически перелицованный человек, смолчал. Придавленный грузом лжи он повернулся, двинулся из учительской, провожаемый молчанием педагогов, что находились в комнате с потупленными взглядами, упирающимися в пол, в стену. Это молчание Владимир Ильич расценил отрицательно, как и свою сдержанность, не высказав своей позиции. За порогом школы, присев на лавку в сквере, он обозвал себя малодушным человеком, перекинул мостик в одну из командировок во Львов, где работал его однокашник, но уже с переформатированным сознанием в сторону восторжествовавшей хрущевской справедливости в отношении репрессированных бандеровцев.
– Никита Хрущев первый увидел перехлест с репрессиями. Мой отец, крестьянин-западник всю войну выращивал хлеб и скот, вернулся из ссылки в свои края. Я тогда был пацаном, но понял науку батьки – блюсти свою нацию, защищать её от всех вредоносных идей большевизма и выиграл: в мои руки власти Львова вручили судьбу коллектива завода. Ты, кстати, тоже не ладишь с коммунистами, потому на рядовой должности, хотя голова у тебя варит. Переезжай к нам, устрою протеже.
Однокашник был директором завода. Владимир Белянкин на наживку не клюнул, отмолчался, хотя в душе вспыхнуло возражение против бандеровского уклона своего однокашника, а только мягко возразил:
– Ты, Геннадий Степанович, не совсем прав. Давай, не будем уклоняться от цели моей командировки.
Директор согласился, но за эти несколько дней работы на заводе Владимир понял, что доверчивые и добрые советские рабочие легко приняли взгляды директора, в частности, восхваление своей нации, стремление к самостийности и неприязни к русским. И это в конце семидесятых годов. В Харькове подобные настроения отсутствовали. А теперь?
Теперь, несомненно, он потерпел личное поражение не менее, чем разгром Советского Союза в холодной войне от американцев. Это поражение усугубилось правлением президентов Кравчука, Кучмы и их последователей.  Он ждал нового удара, который вскоре последовал.
У его приятеля  Анатолия внуки близнецы, мальчик и девочка, шестиклассники. Над ними и их одноклассниками, по словам товарища, в школе проводился  чудовищный эксперимент. Владимир Ильич сначала не поверил словам, посчитал бредом пьяного человека. Приятель действительно был выпивший, потому, скорее всего и пошёл на такое откровение. Из сумбурного рассказа выходило, что директор школы пригласил в кабинет  учительницу ведущую естественные предметы и анатомию, усадил её напротив себя и несколько смущаясь, сказал:
–Людмила Павловна, наши друзья  предлагают   внедрить в программу занятий некоторые новшества.
– В чём оно заключается? – насторожилась учитель, видя смущение директора.
– Истинная демократия доступна массам в том случае, если  люди полностью раскрепощены  в мыслях,  в поступках, в образе жизни. Наши традиции  воспитания устарели, их надо в корне менять.
– Это не просто. Что же предлагают «наши друзья»? – в голосе звучала ирония.
– В субботу у вас дополнительные занятия. Предложите ученикам показаться на уроке в нательном белье. Проведите наглядный урок анатомии на близнецах Гуренко.
– Как? Раздеть детей в классе? Меня сочтут сумасшедшей!
– Вот за это сумасшествие наши друзья хорошо платят, – директор вынул из кармана пухлый конверт и протянул его учительнице. – Это пока аванс, отказываться бессмысленно, найдутся другие, а вы схлопочете неприязнь.
– И что же, мои  внуки  с восторгом восприняли раздевание в классе, показывая свои телеса! – с негодованием рассказывал приятель Владимиру Ильичу новость, бередившую душу. – Я случайно подслушал  детей собравшихся возле качелей, когда возвращался из магазина. Они шумно обсуждали событие. Для них, видите ли, прикольный урок получился. Смеются. Это что же происходит у нас на глазах, с какой целью?
Владимир Ильич уставился на приятеля остановившимся взглядом, словно его оглоушили дубинкой по голове. До него дошел зловещий смысл, вытекающий из рассказа.
– Я смотрю, Володя, с тобой неладно?
– Очень неладно, Толя, школа растлевает наших детей, растаптывается наша человеческая мораль, а мы молчим!
–Мы с тобой плетью обуха не перешибём. Школа встроена в систему прочно. В ней, видишь, какое тайное течение обнаружилось, захлестнуть может любого.
– Уже захлестывает. Дети от нас оторваны, меня они не хотят слушать, но всё равно своих внуков мы с тобой обязаны оберегать от лжи.
– Как?! – воскликнул приятель, – коли мы теперь ноль без палочки!
Удрученные старики ещё долго сидели на лавке в сквере, пуская пузыри негодования, расписываясь в своей беспомощности, видя, что их личный пример и жизненный опыт ничего не стоит.

Владимир Ильич выплеснул  на дочь и зятя забытые факты, давая им отрицательную оценку:
– Мы, как кроты, поживаем в спокойствии, а враги не дремлют!
– Ты, отец, хватил лишка, – поддержал Виктор свою жену. – Оля к нам стала редко ходить, взрослеет, у них свои интересы. Эдик наш тоже в студенческом «Патриоте Украины». Ничего дурного мы за ним не замечаем. Да и ты тоже, согласись.
– Ведет он себя нормально, учится хорошо, но знания  истории у него ложные. Если год назад он пытался докопаться до истины, то теперь утверждает, что присоединение Украины к России это решающий шаг  в возвышении  азиатской, отрезанной от моря Московии до уровня могущественной державы. Ни царь Петр Первый прорубил окно в Европу, а им стала европейская Украина. Президент Кравчук, первый коммунист Украинской ССР  утверждает, что наш народ вел извечную борьбу против российской неволи.
– Папа, заканчивай свою политинформацию, – оборвала отца Мария, – не втаскивай нас в грязь политики. От неё не отмоешься. Слава Богу, уровень жизни у нас гораздо выше россиян. Пример тому семья дяди Тимофея, чего нам на него равняться?
 Владимиру Ильичу рот благополучно заткнули. Огорошил  и внук Эдик. На вопрос: какие задачи видит студент политехнического  института ответил:
– Моя задача, деда, учиться на отлично,  а потом отлично работать, это будет мой вклад в великую идею Белой Евразии с центром Украины под властью Белого вождя.
– Какого вождя? – не понял дед.
–   Нашего Президента, разумеется, от «Патриота Украины», – ответил Эдик и, подхватив  рюкзак с книгами, вылетел из квартиры, оставив в недоумении старого человека.
Чего же боялся Владимир Ильич в противовес своим взрослым детям?

2.
Ответ на свой вопрос и беспокойство дед Владимир получить от родных не мог. Его насторожила полученная информация о «Патриоте Украины», и он стал изучать работу организации, понимая, что без целенаправленной  идеологии тут не обошлось, а  результат налицо – изорванные фотографии фронтовика. Первые шаги привели его к Андрею Евгеньевичу Билецкому – основателю «Патриота Украины».
С каким же соусом – острым с аджикой или пресным на постном масле можно есть его  идеологические выпечки, чтобы не навредить своему здоровью? В какие одежды он ряжен, какие любит украшения, указывающие на идеологическую принадлежность, а главное: какие сверхзадачи при этом он ставит перед собой? Даже при поверхностном знакомстве оказалось, что Билецкий (дед по своей натуре консерватор, имел привычку сравнивать свои впечатления по прежним канонам)  ярый представитель коричневой чумы. Это выражение явилось точным определением штурмовиков Германии, носивших коричневые рубашки. Билецкий  таких рубах не носил, одевался в нормальные светлые гражданские костюмы с  галстуком, но символика его сопровождала нацистская, прежде всего свастика. Хотя свастика, как таковая  у древних народов связана с добром, с изобилием, символизируя движение, жизнь, свет. Славянские обереги зачастую представлены свастикой. После поражения Германии в Первой мировой войне Фридрих Крон разработал оригинальную версию нацистской свастики и флага. В дальнейшем изображение пришлось по вкусу Гитлеру, модифицированное, оно стал флагом нацисткой Германии. 
В официальной биографии Билецкий – уроженец Харькова, родился в 1979 году, с отличием окончил исторический факультет института,   весьма энергичный украинский политический деятель, создатель и руководитель расистских организаций «Патриот Украины» и Социал-национальной ассамблеи, входивших в Правый сектор, идеолог социал-национализма,  руководитель силового блока Правый сектор-Восток.
В начале нулевых годов Билецкий под влиянием российских неонацистов поддерживал объединение славян и был против интеграции с Евросоюз. В 2014 пересмотрел свои взгляды, сформировал батальон «Азов», который освободил Харьков от сепаратистов, поддерживаемых  российскими силами. Известно, что батальон  разросся в полк, но  полковник Билецкий покинул его. К этому времени  за ним прочно закрепилась кличка «Белый вождь».
Владимир Ильич силился понять, какие силы и течения влияли на формирование в этом человеке антагонистическое начало – фашизм. Человек начинал учиться в советской школе, институт окончил в начале  нового века. Историк, учебники и педагоги не могли так резко повлиять на его взгляды. Это  в последние десятилетия переписали историю, заменили действующие учебники на новые, тенденциозные, заложив мины под союзные достижения, взорвав их на майдане в феврале четырнадцатого года. К этому времени Андрей Билецкий выглядел махровым нацистом, с презрением относясь к Степану Бандере и тем людям, которые олицетворяли старый национализм. Сдается деду Белянкину, что ультраправые взгляды и создание «Патриота Украины» подогревало солидное зарубежное денежное вливание.
«Дали субчику много денег, купили! Вот и окрасился», – вынес безапелляционный вердикт  Белянкин.
Вот о каком вожде  турусил внук Эдик. Оказалось  далеко не простая болтовня. Тонкая агитационная работа Билецкого восхитила. Андрей  написал программу молодежного крыла своей организации, поскольку видел будущую власть в своих руках с поддержкой сегодняшних старшеклассников и студентов, принёс на согласование с губернатором Арсеном Аваковым, изложил свою методу действий на примере уже достигнутых первых результатов.
–  Работа с юношеством – дело тонкое, Арсен Борисович, потому осторожность и такт не помещают. Деньги на мероприятия, как вы знаете, дают нам друзья. Используем их на благо нации. Надеюсь на вашу горячую поддержку.
Пробный камень Билецким был брошен в группу юношей с довольно посредственными успехами в школьной учебе, но крепких физически, тяготеющих к боксу, борьбе без правил, к ножевому бою.  Отбирал лично, знакомился с ребятами. Среда  благодатная, подростки под его началом провели несколько рейдов за чистоту города. Удалось наглядно показать, насколько значимы проведенные молодежные рейды: возле общественных мест по предложению участников появились урны, отремонтированы и окрашены многие остановки автобусов и троллейбусов, на слабо освещенных улицах появились дополнительные фонари. Вскоре  Андрей подвел  промежуточный  итог в одном из спортзалов города, чтобы убедиться  в верно избранном методе, в то же время, утверждаясь в лице юношей, как незаурядная личность. Сами ребята видели, что  сдвиги после рейда есть внушительные. Андрей поименно хвалил активистов, награждал ценными подарками, никто без внимания не остался, что вызвало чувство гордости за себя, за своего лидера и его исключительность. Вожак  запросто рассказывал о своих достижениях в учебе и спорте:
–Мне удалось в вашем возрасте выиграть десятки боев на ринге и получить первый юношеский разряд по боксу. Меня захлестывало желание  освоить другие виды спорта, например, фехтование, борьбу без правил, искусство ножевого боя, – говорил  собранный, подтянутый парень в спортивном трико без всякой рисовки. – Я кидаю в цель нож с двадцати метров. Увлекаться стал после знаменитого американского вестерна  «Великолепная семёрка». Этот шедевр до сих пор живёт в моём сердце, я восхищаюсь мужеством бойцов, вставших на пути банды. Вы должны также умело драться с теми, кто посягнёт на нашу свободу. Доходчиво и впечатляюще.
Вместе с тренером он тут же показывал своё мастерство, вызывая восторг и уважение  юношей.
– Если у вас не всё ладится с учебой, каждый из вас может себя показать в боевом искусстве для достижения главной цели: сделать Украину центром Великой Белой Евразии с властью Белого вождя.
Билецкий получил полную поддержку губернатора в своих начинаниях, став кумиром среди молодежи. В школах и спортзалах  последовали емкие тренировки по боевым видам спорта,  непременно короткие, но емкие лекции на историческую тему, в которых Украина показана обобранной русскими, усечённая многими землями. Современная территория Украины – это имперское прошлое украинских государств — Государства Скифов, Киевско-Русской империи, Казацкого государства, а также утерянная возможность колоссального увеличения этнической территории в 19-м веке.
– Кто, как не вы, просвещённое поколение, вскормленное на национальных интересах  нашего народа должны устранить эту несправедливость?!– спрашивал вожак, и его помощники, возвышая голос, выкидывая руку вперед на уровне головы, восклицая:
–Слава нации – смерть  врагам!
Следовал  не совсем дружный ответ с таким же жестом руки:
– Слава нации – смерть врагам!
–Хорошо, – говорил  удовлетворенно Андрей, – для первого раза даже очень хорошо. Давайте тренироваться, чтобы от силы возгласа заиграли стекла в окнах спортзала:
– Слава нации – смерть врагам!
В ответ раздавался многоголосый клич, с дружным жестом руки. И так повторялось трижды. От возбуждения лица ребят горели  алым румянцем, словно отблеск полыхающего будущего  очистительного огня.
Собирая группу одаренных старшеклассников и студентов, отличившихся в общественных мероприятиях «Патриота» Билецкий ставил на кон успехи ребят:
– Вы, успешные школьники и студенты – наш золотой фонд. У вас есть все шансы побеждать как в спортивных схватках, так и на различных  математических, химических и других олимпиадах. Вы должны убедить себя в том, что равных вам нет. А коль мы убеждаем себя в этом, и, побеждая одни в одном, другие во втором, то мы все вместе будем доминировать в мире. Тогда цель наша – Великая Белая Евразия с центром в Киеве, будет достигнута.
Мысль Билецкого шла дальше, он доверительно говорил своим младшим товарищам о том, что вы  станете руководителями предприятий, организаций и должны вести за собой массы  для защиты белой расы путём создания антидемократического и антикапиталистического строя «нациократии», искоренение «интернационально-сионистского спекулятивного капитала». На  ІІ Всеукраинском съезде «Патриота Украины», который состоялся в 2008 году в Харькове  он высказал мысли о том,  что национал-либералы не правы, отдавая приоритет вопросам культурного национализма (в частности, языковому), а не расовому аспекту. Национальная культура происходит от природы народа, а не от языка, религии, экономики, при этом языковый вопрос не является ключевым.  Крылатой стала его цитата: «Историческая миссия нашей нации в этот критический момент — возглавить и повести за собой Белые народы всего мира в последний крестовый поход за своё существование. Поход против возглавляемого семитами недочеловечества».
«Кто как не Россия стала оплотом еврейской нации  в начале прошлого века вместе с главарями большевиков, которые сплошь  евреи, – громил Билецкий прошлые деяния либералов различных партий,  особенно социал-демократов. – Они  во многом способствовали свержению  царской власти, совершили переворот в октябре семнадцатого года, ввергли страну в хаос и гражданскую войну. Удивительно, при Советах слово еврей слало  оскорбительным, надо было произносить мягко: «Вы, товарищ, еврейской национальности?» Смешно! Мы должны освободиться от ложного притворства и возвести свою нацию на престол народов Евразии».
«Неужели к этой группе относится Оля? – с ужасом думал  дед Белянкин. – Старые времена возвращаются, когда даже родные сексотили краснопёрым в органы друг на друга. Самые близкие люди не имели права скрывать  крамольные высказывания, и доносили. Ложась в постель  с вечера, люди не знали, долежат ли  до утра в спокойствии?» 
Среди своих сверстников  Оля Белянкина выделялась не только внешней красотой растущей девушки, но прежде всего твердым характером заводилы, смелой и независимой от мнений приятелей.
«Сделать её сторонницей своих взглядов, значит завоевать сердца всей группы», – решил лично для себя Андрей Билецкий, – этот опыт превратить в показательный, распространить повсеместно».
 Этот прицел собирать вокруг себя молодежь, вправлять в мозги свои взгляды на все случаи жизни, набирал силу и популярность среди соратников. Зажигательная речь на II Всеукраинском съезде  «Патриотов Украины» показала его ораторские способности и силу логики в действиях организации. Он легко подавлял своим авторитетом и харизмой менее способных и простоватых парней и девушек.  После короткого знакомства с группой Оли Белянкиной, нескольких реплик своих и девушки понял, что перед ним более сложная личность с прекрасными успехами в учебе,  знающей себе цену с амбициями вожака, что заинтриговало Андрея. В первую же беседу, можно сказать, на бегу, во время рейда за чистоту города он понял, что Оля скептически относится к россиянам. В частности, к  деду Тимофею и двоюродному брату, что  живут в небольшом городе Белгородской области.
– В прошлом году я была у них в гостях и увидела, насколько беднее  они живут против нашей семьи.
– Каковы причины? – заинтересовался Андрей.
– Не могу дать точный ответ, но из разговора родителей поняла, что зарплаты у них маленькие. Семья типичная.
– Интересный вывод. Стоит ли восхищаться москалями, как ведущей силой на постсоветском пространстве?
–  Я разочарована, хотя мы тоже русские. Брать пример не с чего. У них нет таких молодежных организаций, как у нас.
– Вот это главное, мы должны с  помощью «Патриота» укреплять свою нацию и диктовать другим свою волю. Ты согласна?
– Я как-то над таким вопросом не задумывалась.
В следующем рейде против наркоторговцев в местах распространения наркотиков Андрей Билецкий дал Ольге программу  организации на русском языке для изучения в группе. Он был уверен в том, что его личный жест будет оценен, а текст прокламации глубоко изучен.  В программе излагались цели и задачи организаций  «Патриот Украины» как взрослой, так и молодежного крыла: защита белой расы путём создания антидемократического и антикапиталистического строя нациократии, искоренение интернационально-сионистского спекулятивного капитала. Провозглашалась идея в духе нацистской формулы: «Одна страна, один народ, один язык, одна церковь».
«Земли нашей Украины, – вещал Андрей Вадимович, – некогда  были раскинуты гораздо шире, но в силу исторических событий грубо обрублены Россией. Наши корни уходят в Скифию, Киевско-русскую империю, в казачество, рассыпанное по всей территории бывшей царской империи. Причем, колоссальное увеличение этнической территории имелось в девятнадцатом веке, когда колонисты из Украины осваивали Сибирь и Дальний Восток.  Нас изрядно потеснили, было многое потеряно, мы сформировались как суверенное государство в настоящих границах недавно. Наша задача не только закрепить эти границы, но и вернуть исторические территории».
В группе возникла дискуссия относительно языка: никто из парней и девушек не говорили на украинском языке, а формула отрицает наличие двух языков, отдавая пальму первенства  украинскому.
– Вы забыли, что Андрей Вадимович ничего против русского языка не имеет, и сам говорит на русском. Его принципиальная   позиция в том, что он во главу угла ставит вопросы не культурного национализма, в частности, языкового, а  расового аспекта, поскольку национальная культура происходит от природы народа, а не от языка, религии, экономики, при этом языковый вопрос не является ключевым.
Это был ранний Билецкий. Скоро он стал отказываться от своих взглядов, не в раз, а постепенно, незаметным вором крался  к отрицанию языка. Он видел, насколько американцы, дающие на содержание  организации, превратили его в своего агента, выдвинув идею запрета  русского языка, как носителя культуры, общения, да просто как саму жизнь народа. Следует надавить на болевую точку русских, как на болезненный мозоль, вывести их из равновесия, посеять рознь. Новая страница  Запада показала, насколько она бьёт не в бровь, а в глаз, достигла цели:  русские взбунтовались, пошёл брат на брата, как это было в гражданскую войну на широких просторах империи.
Третий личный контакт  Андрея с  группой Оли вылился в доверительную беседу, в которой она полностью принимала, как и её сверстники, развитие  всех начинаний «Патриота». Девушка согласилась с тем, что тормозить работу могут ещё живые ветераны войны с Германией, которая несла освобождение от коммунистов, но, к сожалению, проиграла. Палки в колеса могут ставить также  сторонники большевиков, в основном близкие люди.
«Всем вам следует присмотреть за стариками, дать понять строптивым, что у нас длинные руки». За последней встречей последовала хулиганская, как ошибочно убеждал себя дед Владимир, выходка Ольги  с фотографиями отца.
3.
На земли бывшей Малороссии накатывалась весна.  Первыми проснулись от спячки  береза, орешник и  ольха. Весенний поллиноз усилился цветением вяза, клёна, ивы, ясеня. Их клейкие листочки разносили приятный терпкий аромат, поднимали настроение, хотелось трескуче петь, подражая прилетевшим на родину скворцам. В эти славные  и долгожданные дни жители Харькова пристально следили за новостями из столицы государства, где после кровавого майдана  власть перешла в руки Верховной Рады с исполнением обязанностей главы  государства Александра Турчинова. Наряду с низложением, а попросту заячьим бегством президента Януковича, на слуху события в Крыму: отпор нацистским молодчикам, последовавшего  референдума о вхождении в состав России. Это событие больше всего будоражило жителей Донбасса и Харькова, подстегивало к подобным действиям, поскольку шло наступление на русский язык, который, по существу, запрещался с июня 2012 года. Турчинов, видя прямое недовольство такой недальновидной политикой, в конце кровавого февраля на этот закон наложил вето. Верховная рада также проголосовала за отмену непопулярного и бестолкового рескрипта. Дано поручение сформировать специальную временную комиссию для незамедлительной подготовки нового языкового закона, но трещина недоверия, окроплённая кровью граждан на майдане, в сознании людей разрасталась и пугала будущими запретами. Люди не могли допустить  исключение русскоязычных программ в общенациональном политическом процессе, требовали наделить русский язык статусом второго государственного.
Протестные акции усилились. Во Дворце спорта Харькова состоялся съезд депутатов всех уровней из юго-восточных регионов. Ожидалось,  что на нём  выступит экс-президент Виктор Янукович, который объявит о продолжении политической борьбы со своей чёткой программой. Беглец не появился, поджав хвост, прятался где-то в российских просторах. Дебаты без харизматического лидера ни к чему  не привели и после  окончания съезда сторонники Евромайдана мирно заняли здание Харьковской областной администрации, в которое их впустил заместитель губернатора Василий Хома. Активисты антимайдана увидели в этом поражение и решили продолжить борьбу.
Народная воля выплеснулась в протестные лозунги. Они, как немые воины, были размещены на подставках вокруг памятника Ленину на площади Свободы и гласили: «Военной диктатуре – НЕТ!», «Нам быть с Россией!», «Отстоим Харьков!», «Харьков, вставай!» В середине марта здесь вырос протестный палаточный городок. Дежурили люди разного возраста. Основной костяк составляли рабочие заводов и интеллигенция, в том числе студенты. Ночью в середине марта на улице Рымарская, где располагался офис «Просвещения» и организации «Патриот Украины», возглавляемой  Андреем Билецким раздались выстрелы. Наутро выяснилось, что убиты двое из пророссийского клуба «Оплот», которые атаковали забаррикадировавшихся в офисе членов «Патриота Украины». Нестабильно вялая ситуация продолжалась весь март.
Шестого  апреля харьковчане получили бодрящую весть:  в Донецке добровольные силы антимайдана решительно захватили  административное здание, а в Луганске дополнительно арсенал службы безопасности Украины. Попытки правительственных сил разогнать непокорных натолкнулись на мужественное сопротивление дончан с оружием в руках, провалились. В двух областях Донбасса установлена народная власть! 
Эта новость забродила в душах активистов Харькова молодым, но невызревшим  вином, дала прилив энтузиазма и некоторой решительности. При штормовой атмосфере митингующих были  спонтанно избраны 150 народных депутатов,  выдвинут ультиматум  областному совету:  до девяти часов вечера  собрать  внеочередную сессию, чтобы  принять основополагающий акт о самостоятельности области. Одновременно координатор движения «Русский восток» Антон Гурьянов в вестибюле здания вместе с другими участниками  торопливо провозгласил государственную самостоятельность Харьковской народной республики. Эта поспешность не нашла одобрения среди  некоторых активистов и  недавно самопровозглашенных депутатов.
 Предложение  о созыве областного совета повисло в испуге действующих руководителей, началась проволочка для сбора сил противодействия активистам антимайдана.  Как только назначенный срок созыва истек, митингующие по громкой связи включили богатырскую  песню «Священная война» и стали занимать здание харьковской администрации. Великая мелодия и слова будоражили души участников, звали на решительные действия. Кордон милиции у здания выстоял всего несколько минут. Стражи порядка  были солидарны с  восставшими и беспрепятственно пропустили  избранных депутатов  в кабинеты, наивно полагавших, что победили без захвата средств связи, транспорта, арсенала с оружием, без наращивания сил за счет сторонников, формирования из них боевых отрядов и всего того, что необходимо для удержания власти.
Между тем силы противодействия собирались. Андрей Билецкий распахнул свою узкую грудь, вынул холодное сердце перед теми, кого по своему разумению готовил к будущим схваткам, и перед собравшимися многочисленными  сторонниками, сказал:
– Патриоты Украины, наша державность в опасности, раздавим сепаратистов безжалостно! Мы вооружены идеей  нации стать великой, у наших противников ничтожная идея – бежать из нашего стана со всеми богатствами, которые мы создали вместе! Из крепких парней я создаю батальон «Азов», вооружившись огнестрельным оружием, мы встанем на смертельную борьбу. «Слава нации!»
– Слава нации! – нестройно раздалось в толпе.
 – Не слышу! Слава нации! – поднял руку вожак и резко опустил.
– Слава нации! – прогремело над толпой.
– Пусть этот клич служит нам духовной пищей! Разобраться колонной по четыре! – раздалась команда.
 Первыми на арену вышли люди в милицейской форме. С внушительными шлемами на голове, они имели   табельное оружие, быстро построились в шеренгу и под командой офицера двинулись к зданию харьковской администрации, где забаррикадировались активисты антимайдана.  Наступающие знали о том, что противник не имеет огнестрельного оружия, а лишь травматическое. Атакующая шеренга, окрыленная идеей превосходства, смело приближалась для подавления сопротивления и ареста зачинщиков. Общее командование над правительственными силами взяли на себя прибывший накануне министр МВД Украины Арсений Аваков, бывший губернатор Харьковской области, хорошо знавший вожака патриотов, а также командующий Внутренними войсками Украины Степан Полторак. Опасаясь усугубления ситуации с сепаратизмом,  во всём городе были подняты в ружьё  различные группы сторонников Евромайдана. Харьковский аэропорт был взят под контроль спецназом, чтобы не допустить  высадки российского десанта. К штурму привлекли  спецподразделение «Ягуар» из Винницкой области, которое в тот момент находилось в Харькове случайно и направлялось на ротацию в Славянск. Силы оказались внушительными, им удалось без жертв низложить  бунтарей, задержать 74 человека. 
Это был пик протеста харьковчан против неконституционного захвата власти в Киеве. Дважды  возобновлялись попытки  созыва митингов, устройства палаточного лагеря. Поскольку  и ранее мнения в отношении статуса области разделились: одни требовали  полную народность, другие федеративное устройство со статусом русского языка второго государственного, наступил спад, начались репрессии.
Дед Белянкин, как и большинство пожилых людей Харькова, лишь наблюдал за событиями, ворчал на кухне в адрес бестолковщины со стороны активистов антимайдана. При опасности он не станет прятать голову в песок,  скажет своё слово, но его никто не спрашивает, видя в нём отработанный материал. Он и сам понимал свою малость, но из былинок складывается веник, которым можно вымести из избы весь мусор. К сожалению, видел свою малость даже во влиянии  на членов семьи, особенно на внуков.  Им не интересен мир его мыслей, занятий, увлечений, наклонностей. Их мало интересовала политика, экономика страны, хотя он-то как раз в том был дока. Знал едва ли не всех президентов стран Запада, премьеров, уровень жизни этих стран, рост или падение экономики, на чём, кто выигрывает? Мог дать исчерпывающий ответ на эти темы, порой вступал в дискуссии с зятем, поскольку тот был часто рядом, но, к сожалению, его мало интересовали предложенные темы, фанатичного любителя  игровых видов спорта, особенно футбола и хоккея. Тут он бывал на коне: знал тренеров, игроков, наперечёт победы и поражения украинских команд. Мог ответить на любой вопрос, подобно участнику телеигры на миллион. Однако  дед стал замечать за зятем в адрес российских атлетов нелицеприятные отзывы, злорадство по поводу обвинений в допинге или поражения  команд.
–Пророссийские мятежи в Харькове накрылись медным тазом, – сказал он однажды за ужином, – есть предложения от знакомых мужиков вступить в батальон «Азов», там хорошо платят.
– Чем будет заниматься этот батальон? – спросил Владимир Ильич.
– Махру вытрясать из сепаратистов с помощью оружия, – со злорадством ответил зять. Мария же при этом промолчала.
– Что же ты решил?
– Пока об этом голова не болит. Но я не прочь кое-кому надрать холку, чтоб не секотили.
Владимир Ильич не стал выяснять о чьей холке идёт речь, но догадывался по тому настроению зятя и дочери, когда они в хорошем расположении духа смотрели новости, вещающие о том, как ополченческие силы Донбасса откатываются на восток под натиском националистов. Теперь  понятно, почему  дочь Мария отказалась обсуждать поступок Оли – уничтожение  дорогих фотографий.
 
Владимир Ильич видел в фильмах о войне многие смерти бойцов, командиров, детей, женщин. Они всегда напрягали сознание  и нервы, порой выдавливали горючую слезу, способную прожечь плоть до самого сердца. С содроганием читал книги о войнах, но все сцены, то ли от похожести ситуаций, то ли от обилия этих смертей, этой человеческой беды, с которой нормальный и простой человек-труженик не может мириться, со временем сглаживались, забывались. А вот жуткая сцена югославского короткометражного фильма о войне на Балканах врезалась в память на всю жизнь. Он видит  эту сцену с ужасом, и чем старше становится, тем разительнее сцены. 
Сюжет фильма прост: гитлеровцы гонят на расстрел колонну партизан и жителей села, в основном молодых людей. И среди них идут два парня Владык и Мнишек. Их отец, человек в годах с сединой и в изодранной рубахе, как и его душа от отчаяния,  суетливо семенит вдоль этой колонны, спотыкаясь на камнях. Рядом с ним широко шагает надменный офицер-каратель. Отец просит офицера отпустить сыновей, так как они в партизанах не были и готов вместо них сам пойти на расстрел. Офицер, размахивая пистолетом говорит:
«Хорошо, я отпущу одного из твоих сыновей, только назови его имя».
 Сыновья слышат, о чём идёт торг,  поворачивают головы в сторону отца со вспыхнувшей надеждой на жизнь. Отец после замешательства отвечает офицеру, что выбор этот для него труден.
« Тогда я расстреляю обоих твоих сыновей, и ты будешь казнить себя за то, что не спас хотя бы одного».
Собрав силы, отец кричит имя младшего сына: «Владык!»
 Офицер соглашается и готов сдержать своё слово, но отец ловит укоризненно-просящий взгляд старшего сына и сердце его не выдерживает,  он кричит:
«И Мнишек тоже!»
Раздается иезуитский смех офицера:
«Нет, старик, ты проиграл обоих сыновей!»
Да, этот седовласец не смог своей волей спасти от расстрела одного сына, за счет жизни второго! Как только возникает какая-то аналогия, у Владимира Ильича ярко вспыхивает перед глазами эта жуткая сцена, и долго не отпускает  от себя.  Владимир Ильич ставит себя на место сербского отца: смог ли бы он распорядиться жизнью своей дочери за счет сына? Нет и нет! Ну, хотя бы спасти  кого-то одного? Этот мучительный вопрос так и не был им решен, каждый раз будоража до боли всё его существо.
Сегодня сумрачным октябрьским днём, он вышел на улицу, чтобы посмотреть марш харьковчан в честь памяти героев Украины, широко разрекламированный местным телевидением,   и увидел впереди всей мощной колонны внучку Ольгу, несущую портрет Степана Бандеры,  а рядом с ней внука Эдика, несущего факел, освещая  тьму будущего пути и побед.
 Владимир Ильич зажмурился: не обознался ли он, поскольку в глазах рябило от множества различных флагов, пестроты людского потока, как в калейдоскопе, гремели литавры оркестра, глушил  барабанный бой, визжали  волынки. Пригляделся, протерев глаза: они его внуки идут, возглавляя шествие! Дед  содрогнулся от той ошибки, какую совершают его дети, поскольку был твердо убежден в том, что кровавые перевороты и насильственные захваты власти добром не кончаются, о чём он думал раньше, приходя к мысли по фактам истории, что возмездие придёт,  покарает его внуков вместе с ярыми нацистами и их главарями. Немедленно возник вопрос: «Кого  хотя бы  одного из двоих он мог бы выдернуть из расстрельной  колонны, то есть даровать жизнь в будущем?»
 Ответ, кажется, найден в отличие от сербского отца: «Того, кого больше любит!» Кто же взвесит эту любовь, на каких весах? У него в сердце нет таких весов. Единственным мерилом может существовать принадлежность к полу, значит внучка, как будущая мать, способная родить немало детей. Ну, а разве женщина может родить без мужчины? Без того, кто закладывает семя и гены будущему ребёнку?
 Владимир Ильич, а он стал ненавидеть это имя с тех пор, как развалился Советский Союз при помощи предательства той партии, которую создал человек с таким именем, какой носит  и он, в честь его персоны. Ненавидит из-за величайшей цены, какую заплатил наш народ, за то как Российскую империю большевики переименовали в Советский Союз. Кстати, по  воле  вождя, урезанную Брестским миром. Какую великую цену платил и дальше, отстаивая свободу и независимость во время гитлеровского нашествия, и вот теперь новое противостояние русских людей против русских, как в древние времена, княжество шло на княжество. 
Можно ли  вырвать из лап ошибок своих внуков?
Марш же этот показался ему чрезвычайно организованным, хорошо подготовлен, мотивирован и вылился в мощный поток харьковчан всех возрастов. Поражала музыка волынок, барабанов, громогласные воинственные клики, и знамена, знамена, знамена!  Государственные, партий,  нацистских организаций с фашистской символикой, православные иконы застилали пространство. Выделялся в шествии бородатый дед, у которого длинный седой волос разделен на два пучка. Борода касалась зеленой бандеровской формы с широкими погонами с тремя звездами. На голове стилизованная фуражка. Дед выглядел бодро, маршируя, как на параде, с горделивой улыбкой:
– Радуйтесь, громадине, нашей власти и нашей силе, как радуюсь я, старый воин!
Владимир Ильич негодовал в адрес храброго уоновца, но видел, что сила на марше собралась немалая. Впереди шествовали в широкой шеренге вооруженные спецназовцы-азовцы – справные крепкие мордовороты с засученными рукавами камуфляжных  рубашек на мускулистых волосатых руках. Гул от их дружной поступи болью отражался в сердце у деда Владимира. За ними музыканты и его внуки, а сзади людское море во всю ширину и длину проспекта. Дед знал, что эта сила уже обрушилась на города народного Донбасса. И впереди этой  коричневой силы его внуки с портретом мирового преступника!
У Владимира Ильича спазм отчаяния  перехватил дыхание, он почувствовал, что вот-вот упадёт, и упал бы на тротуар под ноги таких же зевак, как и он, но  успел схватиться за металлическое  ограждение и устоял. Слезы отчаяния хлынули из его глаз. Он не унимал их и не сожалел о своей слабости,  ощущая душой  силу очищения, веря в  то, что придёт время  портрет ненавистного человека будет низвергнут, а на почётное место в переднем углу его комнаты  будет водружён портрет отца-освободителя, опоясанного Георгиевской лентой.
Владимир Ильич покинул шествие задолго до его окончания, шёл домой, чтобы уехать на дачу, успокоиться там, вдали от увиденного безумия, но оно продолжало звучать в сознании, в мозгу  топотом, звуками волынки, барабанным боем и «патриотическими» выкриками молодчиков, а за ними катящейся волной ответ  тысяч демонстрантов. Едва распахнув входные двери квартиры, он почувствовал неладное:   встроенный гардероб  в прихожке  был распахнут, на полу валялась верхняя одежда. Из зала доносился скорбный, как по усопшему, плач Марии. Кровь болью ударила в голову. Дед, едва владея собой, опрометью бросился в комнату, и увидел разбой: на полу из распахнутых антресолей валялось всё содержимое, в основном белье, какие-то коробки, елочные игрушки, книги.
Дочь повернула голову на шаги, торопливо вытерла слезы, сказала:
– Из батальона «Азов» искали портрет деда, где ты его прячешь?
Владимир Ильич, готовый взвыть от иной вести, с радостным гневом воскликнул:
– Слава Богу, они не нашли его! Я увезу его на дачу!
– Папа, сжалься над нами, отдай им портрет. Они потребовали адрес дачи, рано или поздно явятся, вот также выпотрошат там всё, как здесь.  Они безжалостные волки, дался им наш фронтовик.
– Нацисты добиваются того, чтобы даже духу не осталось от истинных освободителей Харькова и всей Украины. Но я спрячу портрет на даче так, что ни одна сволочь не найдёт его даже с овчарками.
Владимир Ильич подставил стул к стенке, проворно вскочил на него, и с верхотуры антресоли достал драгоценный портрет отца.
– Вот  мой тятя, в наволочке завернут, этим ищейкам не хватило ума искать там тятю, потому что у них нет мозгов. Я, не мешкая, еду на дачу. Не останавливай меня, дочь, – решительно сказал он, видя просящий жест Марии. – Ключи у меня в кармане, машина во дворе. Пока, Маша, за меня не беспокойся. Всё равно я собирался на днях туда.
Владимир Ильич, не суетясь, упаковал портрет в обычную сатиновую сумку, с которой ходил за продуктами в магазины и торопливо покинул квартиру.
Два крепких мужика лет тридцати сидели  на летней веранде  дачи Белянкина и пили бутылочное пиво с вяленой кефалью. У обоих макушки стрижены наголо, а слева и справа головы волосы  сняты под машинку так, что чётко обозначалась фашистская свастика. Причём, у русоволосого  парня изображение свастики зачернено химией. Руки и шеи у громил пестрели наколками, на грудях, скрытых одеждой,  угадывался  разноцветный герб Украины.  На столе снятые с кустов помидоры, перцы, лук. Хитрецы поставили свой джип поодаль ворот дачи, чтобы не напугать старика, которого  решили выловить здесь и вытрясти из него  место схрона  фронтовика, а за одним и проучить строптивого за нелюбовь к Незалежной.
Дед Владимир знал, что его приятель Толик находится на даче, что стоит на параллельной улице почти напротив. Белянкин целую неделю не появлялся на даче, и вид октябрьских садов, щедро отдающих свои яблоки, груши, виноград, у некоторых любителей даже персики, немного успокоил расшалившиеся нервы старика, но осторожность не притупилась, и Владимир Ильич завернул к приятелю. Тот сидел у телевизора и смотрел новостную трансляцию с марша. Старики обменялись мнением, в которых звучало неприкрытое осуждение происходящего.
– Я, Толя, тока-тока оттуда. Видел обезумевших людей своими глазами вживую. Как нож в спину вонзили мне мои внуки, идущие в голове колонны, да чёртушка оуновец с козлиной бородой. Ты обратил на него внимания?
– Чёртушка этот, как ты выразился, не наш, пришлый. Из тех, кто участвовал в бандитизме на  западе Украины после войны.
– С чего ты взял, что не наш?
– В былые времена я входил в совет ветеранов города, слеты были, но такой оглаед мне на глаза не попадался, а ведь заметная фигура, бравый старик с козлиной бородой. Такую бороду надо отращивать не один десяток лет, приметная. Судя по его активности он там в главарях ходит, и тут бы выдвинулся.
– Привезли его к нам никак на показ? – усомнился Белянкин.
– Именно так, Володя, показать, что даже Советская власть не смогла вытравить из западенцев фашизм. Потому – смиритесь!
– Пожалуй, ты прав, от того горше на душе, Толя. – Владимир Ильич сокрушенно покачал головой. – Я прошу тебя сховать одну дорогую для меня вещицу до завтра.
– Что за вещица?
– Портрет моего тяти, я вынул его из рамки, в газету завернул, – дед вытащил из сумки плоскую упаковку, протянул другу. – Завтра я его упрячу до лучших времен у себя. Пока место присмотрю – пусть у тебя находится, согласен?
– Отчего же, давай, но что случилось, ты какой-то вроде вне себя?
– Молодчики из «Азова» за ним охотятся. В квартире у меня побывали, перерыли всё, да не нашли тятю, так я его здесь спрячу: подальше положишь, ближе возьмёшь.
– Что верно, то верно. Я его в поленницу упрячу, что б ты знал.
– Хорошо, Толя, ну я побёг восвояси. Завтра потолкуем, – дед Владимир заторопился на выход, хотелось подыскать местечко для схрона до наступления сумерек.
Подъехал к воротам на малых оборотах двигателя. Поодаль увидел чей-то незнакомый джип. Он его не насторожил, мало ли теперь джипов у молодежи, приехали в гости к малознакомым ему новым дачникам. Отомкнул калитку, вошел и услышал вроде мужской голос. Слух у него уж давненько снижен, может, показалось. Прошёл к дому, и увидел на веранде двоих: по его душу! В руке  у деда по-прежнему сумка с рамкой под стеклом. Остановился,  резко развернувшись, сиганул назад. Непрошенные гости заметили его сразу же, и ломанулись за ним с криками:
– Стой, дед, стой, не-то хуже будет!
До калитки с английским замком-целкунчиком вдоль забора десять метров, она закрыта изнутри, легко открыть, но ведь времени нет! А рев мужиков на плечах:
– Стой, уйдёт гад!
– Не уйдёт! – И засвистел кинжал, брошенный тренированной сильной рукой, ударил в спину, но не вонзился. Это только в кино брошенный кинжал бандитом или разведчиком впивается в горло, или в сердце, дед же от удара полукилограммовой железяки меж лопаток упал на живот, слышал, как звякнуло разбившееся стекло в рамке. Наверняка молодчики слышали этот короткий звон.
– Ось, на ловца и зверь бежит! – расхохотался  автор кинжала, растопырив руки. – Я ж людыну як барана завалил, ось чую и патрет при нём, стекло звякнуло!
Владимир Ильич почувствовал, как сильным рывком у него вырвали из зажатой кисти левой руки сумку.
– Ось, дывись, Микола,  зверь вместе з патретом в сумке! – ощерился в довольной улыбке детина, вынимая из сумки рамку.
– Тю-ю, где же сама рожа фронтовика? Бачишь, рамка пустая! – изумился Микола, увидев пустую рамку с разбитым стеклом. – Ах, ты, гадёныш!  Где фронтовик? – тяжелый пендаль берца впился в бок лежачего старика, тот от неожиданной боли вскрикнул.
– Поднимайся да укажи, где сховал патрет, хитрюга, если жить хочешь?
Дед  с трудом поднялся, встал согнутый болью в боку.
– Зачем он вам, хлопцы, чем он вам не угодил?
– Шоб ты ни козырял им,  мозги людям не компостировал, – ответил Микола.
– Ты, дед, глупых вопросов не задавай, отдай его нам и живи дальше, – примирительным тоном сказал другой детина.
– Не могу я память об отце, о его победе  предать, не могу! Не видать его вам, как свой затылок! – гневно ответил Владимир Ильич, и подумал: «Кто же из внуков стал для меня Павликом Морозовым?» И задохнулся от удара в живот, упал.
Град железных пинков унёс деда Владимира в небытие.

БЕЖЕНЦЫ
         1.
 Полная шестидесятилетняя Тамара Черняк хлопотливо собиралась в своем доме на референдум. Она согласна  с провозглашением 7 апреля 2014 года Донецкой народной республики, обретением суверенитета и статуса конфедерации – Новороссии. Хотя бы потому, чтобы никто не придирался к тому, что она и её земляки говорят на русском  языке, не согласны с кровавым февральским переворотом в Киеве. Этого же хотят шахтеры, металлурги, хлеборобы, интеллигенция как в Донецке, так и на Луганщине. Надо скорей идти на избирательный участок, поддержать своим голосом родившуюся народную республику. Всего два дня назад отшумел праздник – День Победы, который в Киеве не отмечали, запретив парад и шествие народа, чествование ветеранов войны, которых становится все меньше и меньше. Шахтеры и металлурги Донбасса не забыли почтить память погибших дедов, отцов, братьев и сестер. Лично ей не нравится замалчивание властями праздника:  отец, царствие ему небесное,  штурмовал неприступную немецкую днепровскую линию. Был тяжело ранен, списан из армии, вернулся и работал на восстановлении шахты, где до нашествия добывал уголь. Что же происходит сейчас в стране, кто объяснит, растолкует по-людски, покажет всю подноготную правду?
Надо спешить,  отдать свой голос за республику, пока в Красноармейске тихо и нет бандеровских молодчиков. Не дай Бог, случиться стычке. Страшные вести дошли  о зверстве нацистов в Одессе. По телевизору правду не показали, ограничились коротким сообщением о подавлении мятежа разбушевавшихся докеров в Доме профсоюза. Но ведь враки! Правду под замком не удержишь при современных-то средствах связи. Российские телеканалы показали  жуткую расправу с активистами, выступившими против киевской власти. Сожгли заживо  и убили сорок восемь человек, что заблокировались в здании. Дом закидали коктейлями Молотова, вспыхнул пожар. Тех, кто выпрыгнул из огня,  добивали на асфальте битами. Волосы встают дыбом от жестокости, от ужаса расправы леденеет кровь в жилах! Надо торопиться.  Утро над городом плывет солнечное, теплое, можно налегке пойти, в блузке с коротким рукавом и в юбке.
–  Костя, –  окликнула Тамара внука, – пей чай с ватрушками, собирайся в школу на тренировку, а я пойду скоренько проголосую. Пусть к нам всякие молодчики руки не протягивают.
Внук у Тамары Ивановны старшеклассник, утрами жмёт гантели, упражняется с гирей пудовкой,  вертит ею на разные лады, на турнике, что стоит во дворе с отцовских времен, крутит «склёпки, солнце» и другие фигуры. Дух захватывает! Второй год входит в сборную молодежную гимнастов  города, мечтает поехать на соревнование в Донецк. В Красноармейске он  чемпион в многоборье, особенно удачлив на перекладине. 
 Тамара протерла лицо, особенно тщательно под глазами тампоном с огуречным лосьоном, разглаживая  набежавшие морщинки, хочется по-прежнему выглядеть молодо и привлекательно, хотя годы берут своё, особенно фигура тяжелеет, не так чтобы уж, в противовес своей старшей сестре,  но  жирок накапливается.
«Ты, баба, на велосипед сядь и гоняй, или  в день по пять километров широким шагом  покрывай, – советует внук-спортсмен, – вот и сбережешь фигуру».  Сын Андрей поддакивает.  Нынче он снова  с женой уматнул на заработки в Россию, в сибирские края, где когда-то и она жила в молодости сначала у сестры замужней, потом  выскочив замуж, куковала у свекрови. Не пожилось,  характерами не сошлись, как два берега одной реки. Расстались. Она вернулась на родину, в дом к живому, но давно вдовому  тяте. Никого уж из стариков не осталось, ни среди родни, ни среди соседей. Отец Андрея, бывший муж, здравствует. Но у него другая семья. Однако Андрея не чурается, помогает устроиться на работу, и  первую неделю, пока дело не выгорит, живёт у него. Что ж не помочь родному сыну, не бандеровский же изверг.
Тамара подошла к зеркалу, наследство от мамы в старинной массивной оправе, пора бы уж заменить на современное трюмо, да жаль – память, как и весь дом-усадьба. Век считай  всему. Дед застолбил участок на краю хутора, дом пятистенный на вырост семьи поставил из кирпича, стоит на хорошем фундаменте, только слегка просел, а кирпич на солнце зачервонел, словно позолоченный. Крышу, помнится, мхом подернутую, трижды перекрывали, внутри дома не раз  капитальный марафет наводили. Сначала просто стены и потолки под штукатуркой белили с синькой, потом стали обои клеить, а как европейские товары пошли,  кухню, туалет с ванной в пристройке – под кафель отделали,  потолки всюду квадратной узорной синтетикой облепили. Благодать, не надо  известковой щеткой махать каждый год. Деревянные окна заменили  пластиковыми, двери железные навесили, полы перестелили.  В комнатах дорогие обои – глаз радуют. Чего не жить в обновленном доме, который подцеплен к горячей и холодной воде. Огород с садом – то главное преимущество перед жильцами многоэтажек и тянет на многие тысячи как в удобстве, так и в прямом виде – прибыльном. Под грядки всего две сотки, но для овощей хватает, ягода своя. Из сада иной год сливы,  яблок, груш не вынесешь. Тамара любит  за  овощами ходить. Приварок к столу добрый. В августе, в сентябре пластается,  как и всяк житель, запас на зиму создаёт, банок вереница, бочонок, дедом сработанный, дубовый под капусту  с арбузами.  В погребе все полки заставлены солениями.
В зимние месяцы семья удваивается: возвращается сын с невесткой после заработков в Сибири. Обновы везут, сберкнижками  машут перед носом с суммами в долларах,  в карманах на расходы российские купюры. Недели две, бражничают, вспоминают сибирскую непогоду веснами и осенью, жару июльскую и работу от зари до зари на стройках, а то и на вахте. Дальше безделье: отсыпаются  медведями в берлогах, сидят днями у телевизора, нагоняя растраченный вес под лямкой запального труда.  Бывало, соберутся на море в азиатские страны, загорают, купаются, прожигают заработанное. Укоры материнские не принимают, мол, на то и горбатились большую часть лета, чтобы на пляже у теплого моря распрямиться.
 Тамара  посмотрела на себя придирчиво в зеркало,  напомадила поблекшие губы, подвела брови,  удерживая былую красоту молодости, вспоминая, как  раньше не знала никакого макияжа, гордясь своей привлекательностью  правильного лица с белокурой пышной прической, вспоминая своих многочисленных ухажёров, которые подносили ей  цветы, готовые петь под окном серенады, если был бы голос. Один даже сочинял стихи и читал их, корявые, но переполненные чувствами. Тамара долго никого не допускала к своему сердцу, а вот отца Андрея, допустила. Сыграли роскошную сибирскую свадьбу, побывали  на Красноярских Столбах  вместо свадебного путешествия, и окунулись в обыденную жизнь, поначалу воркуя, как два голубка, весенними днями перед кладкой яиц. Оказалось ненадолго.  Свекровь потом обвинила,  мол, виною стали веселый общительный характер невестки, да броская красота, что по-прежнему привлекали парней. Стихоплет продолжал посвящать ей вирши, старлей из воинской части дважды перехватывал идущую с работы и уже беременную Тамару, умоляя  бросить невзрачного и не достойного  мужа и удрать к нему, идущему на повышение с переводом из этого захолустья в краевой центр.
Атаки поклонников были замечены доброжелателями, переданы мужу и свекрови, затем последовали скандалы и ревность. Тамара уехала рожать сына в родной город, да так и осталась там. Через полгода муж приехал в Красноармейск за ней, исхудавший, нервный и подурневший внешне. Умолял вернуться с сыном, мол, он ни за что больше не будет слушать ни мать, ни кого-то постороннего, ибо жить без Томы не может. Просьбы его превращались в унизительное ползание перед женой на коленях, раздражали и превращались в  раскаленные скандалы с криками, матершиной, оскорблениями, едва не до кулаков со стороны слабой половины. Поведение человека зависит от образованности, так же как его лексика. Она у обоих была не очень высокая, в пределах средней школы, средне-народная,  рабочая, с годами, разумеется, обогащалась с помощью самообразования новыми знаниями, активной жизни в коллективе, в чем Тамара преуспевала. Профессия парикмахера широкого профиля просто обязывала слыть начитанной, вежливой и речистой.
Со стороны видно, что любовь у Тамары, а была ли она настоящая – вопрос, перекипела и остыла, как смола в котле. Не взаимность жестокая дама, беспощадна и несговорчива, и нет на неё управы и повелеть тут, кроме сердца, никто не может. Та близость, от которой остался сын, забыта и даже неприятна, как временная слабость, из которой могут вызреть ростки предательства. Тамара не допускала к себе мужа, хотя не разведена, и он, собравшийся устроиться на работу в городе, был по существу гостем хуже татарина и, считай, выдворен из дому с помощью старшего брата-пьяницы, заглянувшего к тяте по просьбе сестры.
Тамара Ивановна, видя, что внук не торопится,  повторила приказание:
– Костя, что ты тянешь резину, чай остынет.
 Костя из своей комнаты, где упражнялся с гантелями,  в спортивных трусах и майке мелькнул атлетической фигурой в зеркале, уселся за стол на кухне.
– Ба,   ты  зря торопишься, у меня почти час до сбора, успеешь меня выпроводить. Наша команда вместе с тренером  решила  сегодня тренировку не проводить, а  участвовать в охране порядка на нашем избирательном участке, что открыт в школе.
– От кого же охранять, Бог с тобой,  Костя?
Тамара в последние годы, видно влияет возраст, стала набожной, стала ходить в церковь Вознесения Господня, что стоит на Краснофлотской улице. Маковки храма видны  почти отовсюду, если великаны-ели не заслоняют обзор. Особенно после безвременной кончины второго мужа-шахтера Тамару потянуло к Богу, к молитве. Вот с ним, со вторым суженым, прожили душа в душу, считай всю жизнь, вырастили дочь красавицу, которая  в Донецке выучилась на врача, так там и осталась после выпуска. Вскоре вышла  замуж за металлурга, и уехали голубки в Мариуполь. Была у неё в гостях, красота! Море Азовское видно из окон квартиры, до горизонта синева неоглядная. Гуляла по набережной, по каскаду ступенек.  Город утопает в зелени, особенно славен Приморский парк со своими   многовековыми деревьями, бережно сохранённые горожанами. Сердце не нарадуется, упивается счастьем дочери, а своим и подавно. Какая мать не поклонится Господу за чадо своё!
– Мало ли какие провокаторы заявятся, – оборвал внук воспоминания. – Вместе – мы сила. Дюжина парней не хлипких!
– Упаси вас Господь, в драку ввязываться. – Тамара закончила стоять перед зеркалом, прошла в кухню, перекрестила внука, грузно уселась на  полумягкий диванчик стоящий у стены, рядом с газовой плитой и холодильником  – своё, излюбленное место, стала ожидать окончания завтрака внука, любуясь его статью: широкоплечим с  открытым юным,  чернобровым лицом, мускулистыми грудью и руками. Она однажды побывала на соревнованиях школьных гимнастов, где доминировал  Костя, восхищалась его  мастерством, пылая счастьем и гордостью.
– Баба,  кто осмелится рыпнуться против команды накаченных парней? За нас будь спокойна. Тем более тренер с нами.
– На него, как на Бога, уповаю. Давай с тобой в одни двери выйдем, я молитву сотворю подорожную, та и вперед с Богом!
 Костя закончил чаёвничать, бодро встал из-за стола, прошёл в коридор, надел  спортивную майку с короткими рукавами, кроссовки.
 – Баба, я готов. Идём!
Рослый, в плечах, что называется, косая сажень,  среднего роста и весьма подвижный, юноша выглядел старше своих лет, чем, впрочем, гордился, не говоря уж о бабушке, имел много поклонниц среди своих сверстниц, но не очень на них заглядывался, отдавая спорту всё свободное от занятий время. То есть, на все сто выполняя установки тренера спортивной школы.
– Идём, родной, к обеду возвращайся.
– Как получится, баба.
 Они вышли из дому в одни двери, бабушка осенила внука крестным знамением, прошептала молитву, шагая по песочной дорожке к калитке,  удовлетворяясь солнечным уже поздним утром, вдыхая аромат отцветающих  в саду слив и груш, а в палисаде перед окнами клубилось облако сирени с багряным отливом. Вышли на улицу, слева потянулись яблоневые заросли, а вдалеке  засияли купола  красавца храма.  Через дорогу  показались соседи, хлопая калиткой, направились в ту же сторону, что  и Тамара с внуком, приветствуя  друг друга, подняв руки. Юноша через несколько минут свернул в переулок и пустился скорой походкой к школе, а она с соседями к горисполкому.
На площади – оживление. Горожане семьями шли  в избирательный участок, становились в очередь у столиков с начальными буквами фамилий, и, получив бюллетени, не заходя в будки, чтобы поставить галочку, ставили её за провозглашение народной республики и с торжественными лицами опускали в урны. Тамара заметила, что лист с фамилиями на  её букву усыпан росписями, знать народ с раннего утра идёт лавиной.   Выполнив свой долг, люди домой не спешили. День воскресный, солнечный, сыплет зайчиками сквозь ветки  деревьев. Тепла откровенно заждались, хотя май  в целом не скупился, не хотелось сразу же обрывать торжество души за своё волеизъявление, потому  суетливо толпились на площади. Знакомые собирались в кружки делились мнением, каждого волновало: как то будет теперь, отделившимся от бандитской власти, не накатит ли она и сюда для усмирения, как  случилось в Одессе и попытки наехать на крымчан, которые сумели дать отпор и уже вошли в состав России, горделиво хвалясь:  «Вернулись домой!»
– Надо бы и нам создать ополчение, вооружиться, – услышала Тамара знакомый голос одного из своих постоянных клиентов – дай Бог памяти, Геннадия, молодцеватого  кряжистого шахтера, который любил носить стрижку бокс и непременно, заказывал массаж лица и бритьё.
– От твоей бритвы, Тамара, от рук твоих нежных, летающих передо мной ласточками, моложе становлюсь на десяток лет! Хоть каждый день у тебя брейся! – балагурил он, сверкая лукавыми глазами. – Сейчас пойду в пивную лавку и ерша кружку пропущу в честь омоложения.
– Смотри, не наберись лишку, да жену своим омоложением обрадуй! – отвечала Тамара бархатно-томным голосом. – Приходи ко мне  омолаживаться почаще.
Тамара увидела нарядных шахтеров с женами, они стояли в группе таких же крепких мужиков, как и Геннадий, недалеко от входа в горсовет, затенённый высоченными вековыми елями, громко обсуждали событие. Тамара  отыскала глазами  своих речистых подруг по салону красоты, самому престижному в городе. Они  стояли группой возле елей в полусотне метров от  высокого крыльца здания, подошла к ним, тоже  возбужденным, как от хмельной дружеской компании, переполненные впечатлениями от голосования.
– Гляжу,  девоньки, вы уже отметились? Шахтеры судачат, мол, ополчение надо создать и вооружиться. Страшно мне такое слышать.
– Помилуй, ужели до мордобоя дойдёт? – высказала сомнение бывшая напарница Клавдия моложе Тамары на полдюжины лет.
– У тех западенцев сбудется. Их Сталин не добил. Говорят, нынче народ стронулся с насиженных мест, не хочет жить под пятой бандеровцев. Особенно те побежали, кто  до распада Союза в советских органах работал.
– С чего ты взяла, Тамара?
– С того, что в начальство сплошь коммунисты входили, они так и остались при кормушках казённых.
– Враки, когда тот Союз был, сколько воды утекло, замылилось прошлое, пеной скатилось в небыль, чего его вспоминать. Ты, Тамара, вовсе несколько лет в Сибири жила, так что ж тебя надо бичевать за это?
– Не замылилось, – последовало возражение Антошиной самой старшей среди них дамы, – мы Бандеру знать не знали, а вот выплыл упырь кровавый, как вурдалак грызёт теперь русских. Донбассу свободы не дают бандеры. Кто ему осиновый кол в грудь вобьёт?
–Бородай с Захарченко* они не такая размазня, как Янукович. Точку быстро поставили: референдум провозгласили! И всё тут. Весь народ – за, смотрите, валом валит к урнам. Очередь в залах, как за хлебом в голодный год, – бодро ответила на все сомнения подруг Клавдия.
–  Костя, мой внук,  легко доказывает, что наши земли всегда русскими считались,  российскими. Город наш вырос с хутора Гришино, казачий. Казаки – русские люди, хлеборобы, та воины государевы. Городу уж больше века.
Тамара в добром настроении,  с масляной довольной улыбкой  не собиралась идти домой,  предложила Клавдии пройти к киоску с мороженным, да полакомиться любимым шоколадным пломбиром и тут на площадь въехало два вездехода. Из кабины 
------------
*Бородай Александр Юрьевич председатель Совета министров ДНР, Захарченко Александр Владимирович военный комендант ДНР, с 7 августа 2014 г. глава ДНР.

булыжниками вывалили вооруженные люди в масках и ринулись на избирательный участок. На машинах  трафарет крупно «ДНЕПР» и бока под знамя раскрашены сине-желтыми полосами. Несколько человек скрылись в здании, трое с автоматами остались на крыльце.  От людей на площади  горохом посыпались вопросы:
– Что за люди, что задумали?
– Глядите, не милиция то, никак бандеровцы из Днепра?
– Мужики, встанем в оборону!
Как бы ответом на вопросы один вооруженный в маске,  крикнул в рупор:
– Громадине, тикайте в свои хаты, разойтись треба, очистить майдан. Сборища и митинги запрещены. Референдум прекращён!
В подтверждение этих слов из задания через открытые окна послышались глухие гневные голоса, возник шум борьбы. Что такое?!
Стоящие группы людей,  в том числе шахтеры с Геннадием подступились к прибывшим с новыми вопросами,  вспыхнувшими, как порох:
– С какой стати мы должны прятаться  крысами в своих домах?
– Кто вы такие, и кто вас уполномочил распоряжаться и закрывать референдум?
– Эти прозападные укры пляшут под музыку американцев.
– Защитим своё право голоса! Долой насилие!
Шум в здании разрастался, особенно подхлестывали женские высокие крики, что будоражило людей на площади. Они плотнее подступили к непрошенным гостям. Вдруг из здания выскочили двое парней  с криками:
– Неизвестные  в масках приказали свернуть голосование  и хотят забрать урны! Не дадим трогать наши голоса!
– Как посмели! – раздался громовой голос Геннадия. Со всех концов площади люди лавиной хлынули к крыльцу, на котором размахивали автоматами пришельцы в масках.
– Стоять! –  взрычал один из них, свирепо вращая угольными глазами, поджарый, какой-то пружинисто-нервный, и выпалил  трескучую очередь из автомата над головами людей.
Многие, словно от кипятка, откачнулись с возгласами страха и взрывом негодования, бросились дробью врассыпную.  Один смельчак в белой тенниске, среднего телосложения не отступил, намереваясь препятствовать стрельбе, судорожными руками с гневным,  горячим, как пламя: «Остись!» – неловко толкнул военного. Тот  с разворота   в бешенстве людоеда выстрелил человеку в голову. Парень от удара пули подпрыгнул  и снопом рухнул на крыльцо, окропляя ступеньки алыми брызгами. Его подхватили чьи-то руки, отнесли на несколько метров в сторону, на траву, положили на живот, чтобы оказать посильную помощь. Тенниска быстро окрасилась кровью, и  красно-багровое пятно расплылось по спине в районе лопаток.  Крики ужаса, негодования разрастались. Многие люди попадали на землю, другие ринулись к кустам акации, укрываясь  там. Здесь же возле смертельно раненого парня,  корчившегося в предсмертных судорогах,  кричал от боли в простреленной ноге второй мужчина. Выпустив несколько очередей в воздух,  военные стали отходить к машинам. Им никто не препятствовал.
– По машинам, – приказал один из них с рацией в левой руке, сжимая  правой автомат. – Уходим!
 Из здания горсовета пробками вылетели  остальные  вооруженные люди с урнами в руках и скорым шагом направились к своей машине: они получили сообщение, что попытка блокировать городской отдел милиции не удалась, и группа стражей порядка при поддержке ополченцев направляется к горсовету. Под гвалт  перепуганной толпы налетчики скрылись, оставив кровавые следы беззакония.
Во время стрельбы Тамара и Клавдия находились возле вековых елей, что окольцовывали площадь и было слышно, как пули щелкают по стволам деревьев, сбивая  небольшие веточки. Обе втянули голову в плечи, по-гусиному, в развалку, понесли свои тела за могучие деревья, прислонились к ним, переводя дух, укрощая дрожь в ногах, не ощущая смолистый запах, исходящий от коры, который Тамаре всегда нравился.
«Поди и в школах тоже орудуют озверелые военные? –  ужаснулась Тамара Ивановна, – как бы  Костя не попал под стрельбу!»
Она достала  кнопочный сотовый телефон и стала звонить в школу. Ответа не получила и сильнее взволновалась, зная что  в каждой из четырех школ действуют избирательные участки, разместившись в спортивных залах, и что теперь в приёмной директора никого нет, а номер избирательного участка, не знала. Собралась было бежать в школу, но тут вспомнила:  Костя говорил, что сегодня тренировок не будет, а группа спортсменов  встанет на охрану порядка. Где его искать, непонятно? Потому решила идти домой и там ожидать внука, да смотреть по телевизору новости из Донецка, в котором  тоже идёт референдум.
В сообщениях говорилось о том, что явка на избирательные участки жителей Донецкой области высокая, люди с сознанием своего гражданского долга терпеливо стоят в очередях. В экстренных новостях сказали о вмешательстве в голосование национальной гвардии Украины из батальона «Днепр»  в Красноармейске, о стрельбе по мирным людям, гибели одного человека и ранении второго. Референдум был прерван, часть урн  с бюллетенями боевикам удалось захватить, но журналы из участка вынесли члены избирательной комиссии и по предварительным данным, явка  в городе превысила 77 процентов. Референдум считается состоявшимся. Но кто его признает? Этот вопрос  повис в воздухе, имея для дончан   огромное значение.
«Пусть своё непризнание зарубежники подсунут коту под хвост, – мысленно дала свою оценку Тамара Ивановна. – Крым, говорят, тоже не признают за Россией, а им начхать!  Ликуют: вернулись домой. Им-то начхать, они далеко, Севастополь там с военными моряками, а мы под боком у Днепра. Опасно. Так ведь волков бояться в лес не ходить».
Тамара глянула на часы, дело к вечеру, а Кости всё нет. Она знала, что внук в худое дело не влипнет: не один там, с ребятами и тренером, но всё же заволновалась. В глазах стояла жуткая картина  произвола на площади, уши закладывала стрельба, вместо голоса диктора доносился болевой крик раненого.
«Где носит нелегкая Костю, что так запаздывает? Как бы чего не случилось?» – думала она нервничая.  У телевизора больше не сиделось, она вышла к грядкам, скоротать время, заглянула в поликарбонатную теплицу к помидорам и перцам,  которые вовсю цвели и завязывались, наливаясь соком земли. В ней было жарко и сухо, хотя двери и форточки открыты, брызнула со шланга, создавая  необходимую  влажность, потолклась у грядок и  вернулась в дом. И тут явился Костя,  как бы заглаживая вину долгого отсутствия, на ходу сообщил,  что в их околотке  никаких эксцессов не произошло. Группа спортсменов патрулировала улицы, школьные избирательные участки.
– Пообедаю и снова пойду на дежурство, – сказал  Костя. – Что у вас случилось? –Люди говорят, что была стрельба военных и один человек убит. Это правда?
– Правда, я видела, как стреляли, слышала крики, и побежала скоренько с площади. Молодчики приехали на двух машинах, на них надписи «Днепр». Вот и к нам пришла военная беда.  Киевская власть злобствует, а в злобе видна её слабость.
– Правильно,  тренер учит нас никогда не выливать злобу на соперника: накал злобы показывает накал бессилия, – говорил  Костя твердо, торопливо поглощая наваристый борщ, утром приготовленный на говяжьем бульоне и теперь разогретом в микроволновке. – Жаль я несовершеннолетний, не то бы записался в ополчение.
– Не смей и думать, тебе школу надо  хорошо закончить. Мечту свою – стать чемпионом Донбасса, не теряй.
– Лето покажет. В Донецке есть серьёзные соперники. –  Костя встал из-за стола и заторопился на выход. – Я пошёл, ба, не переживай за меня.
Тамара сама принялась  запоздало обедать, проголодалась, а аппетита нет. В глазах   все та же площадь, взволнованные люди, в ушах шум толпы, истошные крики женщин, и стрельба из автоматов очередями. Чей-то надрывный плач. Чего ожидать в ближайшем завтра-послезавтра? Посмотрела на часы, скоро  вечер. Андрей должен позвонить. По уговору каждое воскресенье ждёт от него весточку. У них, в той Сибири, уж темно. Сказать ли ему о  стрельбе или не надо? Не стоит волновать сына. О голосовании скажу, не секрет. Новости теперь не скроешь, как ключ под половик не спрячешь, телевизоры кругом, телефоны. Вот и звонок от него долгожданный…

2.
Тамару Ивановну, как и каждого в Красноармейске, перепугало  расквартирование в городе   гвардейцев батальона «Днепр-1», того самого, что прервал проведение референдума. Началось повальное избиение жителей, поддержавших своим голосом образование Донецкой народной республики. Вооруженные солдаты врывались в организации, учреждения, предприятия и хватали без разбору людей, след которых пропадал в неизвестности. Родственники исчезнувших людей, большинство из которых молодые женщины, наводили справки. Безрезультатно и ударились в поиски. Поползли зловещие слухи о массовых захоронениях возле города. Начались тайные раскопки страшных могильников, в которых люди находили своих исчезнувших женщин. Вскоре до Красноармейска дошёл могильный глас самого Захарченко, который на встрече со студентами Донецкого национального технического университета сказал: «Доподлинно стало известно о том, что  286 тел женщин были обнаружены вокруг Красноармейска изнасилованными, а затем  застреленными».
Эту же фразу жителям удалось выловить в сообщениях Российского информационного агентства  «Новости». Страшную новость подтвердил Интерфакс.
Кто эти палачи? Никто иной, как днепровские нацисты.
Опустившийся мрак разбоя потряс  жителей Красноармейска. Страх за жизнь своих детей, за каждого взрослого и старика судорожно сковал волю. Безысходность поселилась почти в каждом доме: ополченцы республики отходят в глубину, оставляя на растерзание нацистам  непокорившихся жителей городов и поселков, деревень и хуторов.  В один из вечеров прибежала старшая сестра Валя, она живёт в многоэтажном микрорайоне, и донесла весть о том, что соседнюю семью стариков разгромили за то, что их сын на заработках в России.
– Твой Андрей с женой там же вкалывает, могут дознаться, не пощадят. Кто-то из местных за деньги выкладывает  адреса этим упырям.
– Ах, ты, июда, – всплеснула руками Тамара, – кто ж такой, окаянный! Веревка по нём плачет.
– Есть на подозрении  бомж один. Найдутся люди, выследят, заткнут рот поганцу.
– Ой, сестра, не досуг мне ждать возмездия, хоть тикай из дому!
Валентина потолклась немного на усадьбе, сняла несколько ранних огурцов в парнике, луку пера нарезала, пучок переросший редиса надергала,  салата, укропа. Загрузила в пакет   и сестры, горюя о бодливой неизвестности, распрощались до новой встречи.
Вот тогда-то и зародилась мысль у Тамары Черняк тайно вместе с внуком уйти из города, пробраться в ту часть области, где держится народная власть, затем перебраться в Мариуполь к дочери. И делать это надо немедленно, пока нет сплошной линии  боевого соприкосновения,   которую создают донбасские ополченцы, стекаясь в одно ядро со всех районов, перед  первыми немногочисленными батальонами нацистов. О своей задумке Тамара, не мешкая, выложила внуку. Только надо подготовиться, снять с книжки все деньги, насушить сухарей, заготовить сала, колбасы, сыра. Двигаться осторожно, ночами и ранними утрами, пока люди спят.
Костя засомневался в правильном решении бабушки.
–Баба, ты разве не слышала, что  какого-то стукача  сегодня утром нашли с проломленной головой возле домов, где расселись боевики «Днепра».
– От кого бы я услышала,  сам знаешь на пенсии, сижу целыми днями дома. Только в выходные подрабатываю.
 –Ну, вот, а я слышал и тебе говорю. Не стоит срываться с насиженного гнезда. Стукача угробили.
– Стоит, Костя, ох, как стоит! Через год-полтора тебя призовут в армию и  силой заставят воевать против ополчения. Ты этого хочешь?
– Баба, что за выводы? Как ты себе всё это представляешь? Ты не первой свежести, чтобы совершать ночные переходы в незнакомой местности. Неужели распря затянется надолго, неужели мы не сдвинулись ни на йоту от междоусобиц князей древней Руси?
– Хуже, мир сходит с ума, тогда мечами дрались, теперь бомбами да снарядами, – горестно воскликнула бабушка. – Люди теперь гибнут миллионами. Это раз, что касается не первой свежести, согласна. Но я совсем недавно днями  толклась возле кресел в парикмахерской, ноги крепкие. До Донецка каких-то полсотни километров с  небольшим. До  Селидово около десяти. На рассвете выйдем и по холодку за три часа будем в том городе.   Я там  много раз бывала. Оттуда прямая шоссейка есть к Донецку. Вдоль её пойдём. Доберёмся быстро.
– Баба, я без Танечки не пойду, она мать потеряла, ты знаешь, отец в ополчение ушёл. Связи пока с ним нет. Одна бедняжка осталась, плачет.
Тамара  Ивановна вспыхнула лицом от категоричного заявления, напряглась,  готовая резко отчитать внука:
«Не рано ли Костя надевает бабий хомут на шею», – подумала в сердцах Тамара Ивановна, нахмурилась, едва сдержалась, чтобы не вылепить свой вопрос внуку. Сама-то она в таком же возрасте заглядывалась на Лёню из параллельного класса, падала в краску, если он  к ней обращался даже по пустякам. Кто знает, чтобы последовало дальше, если бы его семья не снялась с насиженного места среди зимы и не переехала в Донецк.
– Коль она тебе дорога, возьмём с собой. – Она серьезно задумалась, черты лица  в эту минуту выражали глубокую озабоченность предстоящим походом и, видимо, придя к решению повторила: – Коль она тебе дорога, поклянись мне, что не будешь своевольничать и выставлять себя героем перед девушкой.
– Не пойму к чему ты клонишь?
– В пути могут возникнуть всякие неожиданности, и ты не будешь самовольно решать вопросы, не лезть на рожон, показывать свою удаль.
– Баба, я же дисциплинированный человек.
– Поклянись, что принимаешь мои условия.
– Клянусь! Баба, можно на автобусе до Селидово.
– Не можно, ты только что дал мне клятву ничего не предпринимать.
–Я не предпринимаю, разве нельзя обсуждать варианты?
– Обсуждать варианты не можно, а надо, находить  выход из трудного положения.  Кругом рыскают боевики. Автобусы на автостанциях проверяют бандеровцы. Враз спросят: кто такие, куда и зачем? Подступятся с ножом к горлу, отберут все пожитки и голыми в Африку отпустят. Нет, мы пешком, так надежнее, по холодку, пока сон вояк морит. Приходилось и дальше ездить на речку Волчья на пруды рыбалить. Речка малая, местами вброд легко перейти. Дальше не знаю. Надо бы карту добыть.
– Я достану карту, когда думаешь  двинуть?
– Как только сдашь экзамен за десятилетку и получишь табель. И наладимся.
– Неделя сроку. Надо бы к Танюшке сбегать, сказать ей о  наших намерениях. Она обрадуется: у неё родная тётя в Донецке живёт. А тут – никого.
– Тане надо сказать, только сначала поинтересуйся, хотела бы она в Донецк в тёте вырваться?  Если желает, тогда за день-два скажешь. Как бы утечки не произошло. Боюсь кары боевиков, коли узнают, вздуют. Осторожность не помешает. Так что держи язык за зубами.
– Принято, конспирация! Тайна заговора!
– Смотрю на тебя, какой ты ещё наивный ребёнок. А почему?  Безмятежно жили, счастливо. Мне в молодости тоже море по колено бывало. К сестре Раисе в какие дали сорвалась, как будто здесь работы не хватало. А вот к ней сердце тянулось, а не к Вале. Тетя Рая меня вынянчила, та и Валю тоже, она старше на четыре года. Вместо мамы.
– Что ж вернулась, баба, назад?
– Сама не могу дать ответ.  Не  сошлись характерами, особенно со свекровью, – Тамара Ивановна видела, что Косте неприятно слышать осуждение прабабушки, а заодно и деда, да что поделаешь, коль такова правда. Ей не хотелось говорить внуку о  неглубокой любви к первому мужу, окончательно потерянной из-за ревности и бытовых неурядиц, ибо вряд ли юноша поймёт всю глубину семейной трагедии – развода. Не надо пока ему бередить душу сомнением в  том, что вечного ничего не бывает, тем более в любви.
– Ну, так я пошёл к Тане?
– Иди, только не торопись раскрывать все карты. Ещё лучше дождаться звонка  Таниного отца,  получить его согласие.
Накануне  похода Костя помог перенести в дом кое-какие ценные вещи из квартиры Тани, походный рюкзак и сумку, что надо взять в дорогу. Ночевать Таня будет с Тамарой Ивановной на её широкой кровати.  Бабушка критически осмотрела ребят, скривила губы. Таня показалась тихоней, какой-то зажатой, но с живыми серыми глазами в пушистых длинных ресницах, лицо белое, как лист бумаги, каштановые волосы вразброс. Фигура, как потом выяснилось, упругая и уже сложилась с узкой талией. Оба  одеты в повседневное, подражая хиппи:   брюки широкие, длинные, на Тане яркой расцветки с крупными ляписными блинами  блузка, оранжевые брюки висят балахоном, как и блузка, обувь на толстущей подошве. Хиппичка, словом. На Косте довольно свободная футболка-зебра,  и штаны такие же, балахоном, только рыжие, на ногах кроссовки на платформе. Она как-то привыкла и не замечала, что и внук подражает хиппи. Костя заметил иронию, сказал:
–Баба, у каждого поколения своя мода и уровень культуры. Я знаю, тебе не нравятся хиппи. Ты поклонница своей, старой моды, любишь вышиванки казачьи, мы – новой.
– Я не против, как ты, говоришь, одежды хиппи. Но волочить гачами по бездорожью не стоит. Быстро оборвете. Голяшками светить тоже не следует – можно лодыжки оросить.  Волдыри вспухнут. Джинсы в обтяжку лучше подойдут. Лучше простое спортивное трико с лямочкой внизу и кеды легкие, вот как у меня. Блузка яркая издали заметная, тоже не годится. Одноцветное, мало приметное, гораздо лучше. Переоденьтесь, да на покой. Завтра рано вставать.
– За домом тётя Валя присмотрит?
– Кто ж ещё.
Утро выхода выдалось хмурое, но тёплое. Армады  высоких облаков с   чёрной накипью туч закрывали небо, грозились брызнуть теплыми струями, но не спешили осчастливить жаждущие влаги луга и хлебные поля. Тамара до свету встала с постели, умылась, прибралась, шевельнула увесистый рюкзак, в котором продукты, одежда. Деньги и немногие драгоценности увязала в два комочка и подсунула под груди, надела блузку неяркую, взглянула в зеркало. Выпирает немного бюст, полноват, но для несведущего человека не подозрительно. К тому же  шерстяную кофту по холодку утреннему набросит. Джинсы новые, почти не ношенные, кеды. И тут тоскливо окинула свою спальню, в которой всё есть необходимое для ночлега, в квартире для полноценной жизни. В гардеробе чего только нет из одежды: платья, кофты, юбки, два брючных костюма. Верхняя одежда в отдельной секции. А белья – ворох под самый верх. Кухня уставлена гарнитуром, посуда, рюмки, хрустальные вазы и бокалы. Всё нажитое в мирные годы– бросает, скорее всего, на разграбление молодчиками из «Днепра», как ограблены десятки квартир, оставшиеся без хозяев. Горюй ни горюй, а жизнь своя и внука дороже. Боевики придираются к тем, у кого родственники либо в ополчении, либо во вражеской России на заработках. Пример: Танина мать сгинула. Чего доброго начнут задавать вопросы: где сын с невесткой? Слава Богу, что  решила бежать к дочери. Сначала в Донецк, а там и Мариуполь недалек.
Тамара подошла к спящей на широкой кровати Тане, тихо позвала девушку, коснулась плеча.  Та встрепенулась, открыла глаза в чёрных ресницах, вспомнила вчерашний уговор, молча села на кровати.
– Доброе утро, Танечка, пора вставать. Завтракать и – в путь!
– Уже утро? – сладкий сон ещё гнездился на длинных  пушистых ресницах. Она глубоко вздохнула, понимая, что неизбежность пути наступает. – Костя встал?
– Пока нет.
– Не будите его, пока я не приведу себя в порядок. Минутки две-три, а то я стесняюсь.
– Хорошо, потом ступай на кухню. Вещи у нас собраны в рюкзаки и сумки, осталось только плотно позавтракать.
Через несколько минут путешественники пили чай с ватрушками, ели сыр и колбасу  сосредоточенно и молчаливо, словно боялись выдать себя неприятелю, который, казалось, наблюдал за ними неизвестно откуда, и когда насытились, съев почти все, что на столе, Тамара Ивановна сказала:
– Ну, с Богом, родные мои, – перекрестила себя и детей, – присядем на дорожку с молитвой: Господи, благослови на  трудную дорогу!
Они присели, с минуту моча глядели друг на друга. Бабушка встала первая, шагнула к поклаже, взгромождая с помощью внука рюкзак на плечи, увидела, как без усилий справился Костя, как помог надеть на плечи рюкзак Тане. Затем все трое подхватили каждый свою сумку и с первыми лучами солнца вышли из дома в одни двери. Тамара Ивановна замкнула на внутренний замок двери, и в синеве  рассвета направились к калитке.  Остановились, глянули на пустынную улицу,  скользнули под окнами родного дома. У Тамары Ивановны навернулись слезы. Здесь она родилась и выросла, отсюда малышкой, но уже понимала постигшее горе, провожала на погост маму, потом отца, который завещал  ей усадьбу, с выплатой доли  Валентине.
«Родной, милый мой дом, не подумай обо мне плохо, я не предаю тебя, мы вернёмся, и в нём Косте справим свадьбу, – шептали её губы. – Ты не сирота, ты выстоишь лихое время, как  стоял и прежде во все годины в ожидании счастья своим хозяевам».
Полчаса спустя  беженцы оставили позади себя Красноармейск, на который нет-нет да озиралась Тамара Ивановна гонимая страхом в настоящем и в будущем. Сначала шли по асфальтированной и безлюдной дороге, ведущей в Селидово, покрыв размеренным шагом километра два, до тех пор, пока не услышали гул идущего из Красноармейска грузовика.
– Сворачиваем с дороги, быстро-быстро к лесополосе, мы не знаем, кто за рулем, скоренько, скоренько!
Они ещё бежали к орешнику, чтобы укрыться в его зарослях, как прошумел тяжелый грузовик, водителю которого не было дела до пешеходов.
– Перепугал, чертяка, – выругалась Тамара Ивановна, – больше выходить на шоссе не будем, к посадкам прижмёмся.
Костя собрался  возразить, но Таня  жестом призывала молчать: она знала, что Костя дал клятву бабушке о полном подчинении, следует полагаться на её опыт и осторожность. Двигаться, конечно, труднее по поднявшемуся густому  и росистому разнотравью, зато  безопаснее.  С каждым километром поклажа утяжелялась, это было видно, как бабушка стала отставать от внуков. Костя остановился, подождал, пока баба с ним поравняется и сказал:
– Баба, давай мне свою сумку. Ты знаешь, для меня такие нагрузки – норма.
Раскрасневшаяся  от умеренной ходьбы с нагрузкой Тамара Ивановна молча согласилась.
– Чуть больше часа идём, четыре километра покрыли. Это почти половина до Селидова, отдохнём в тенёчке, – сказала она своим приятным грудным голосом. – Помоги снять рюкзак, Костя.
Они остановились против поворота  трассы влево, баба уселась под  куст  желтой цветущей акации, подставив сумку, в которой сложены вещи, а Костя, после того, как снял рюкзак с плеч бабушки, подхватил его и понёс едва ли не бегом,  дальше. Таня хотела следовать за другом, но Костя дал отмашку, и девушка подчинилась. Опасение Тамары нарваться на неприятелей оправдалось: прошли один за другим три военные крытые тентами машины. В кабинах, видно, сидят офицеры. Поворот благоприятствовал схрону беглецов, так как водители больше внимания обращали на дорогу, и не смотрели по сторонам. Однако юноша, заслышав гул машин, припал к земле, мысленно хваля бабушку за осторожность, привыкая к ней.
Костя налегке вернулся минут через двадцать, отнеся поклажу почти на километр, укрыв её в орешнике.
– Ну вот, можно двигаться дальше, – сказала  бабушка, подав руку внуку, чтобы помог встать с низкого сидения. Костя помог бабе, подхватил у Тани сумку, и отряд снова зашагал гуськом. Степь выдыхала аромат цветущих трав, земля в росах отдавала растениям свою накопленную влагу, увлажняя утренний чистейший богато насыщенный озоном  воздух, который не ощущался легкими, словно и  нет их в груди, оттого шагалось легко, а за спиной не давил рюкзак. От этой легкости растворилось ощущение опасности при нежеланной встрече с кем бы то ни было. Тамара Ивановна шла молча, Костя с Таней изредка переговаривались о пустяках. Через полтора часа размеренного шага показались окрестности Селидова, движение на трассе оживилось.  Ореховая посадка вперемежку с акацией оборвалась, и перед путниками лежало пастбище, на котором виднелся гурт коров, которых собирал пастух с окраинных улиц города для выгона на пастьбу.
– Будем заходить в город? – спросил Костя.
–  Опасно, так вдоль трассы и пойдём, она минует город. Потом свернём на юг. В сторону Горняка.  Я там тоже бывала. Хороший город, дома в  садовом ожерелье стоят. Думаю,  туда боевики  пока не зашли. Если врагов нет, сядем в автобус до Донецка.
На окраину Горняка  путешественники вышли  на закате солнца. Во второй половине дня верховые ветра растащили многочисленные облака, что великолепными султанами неторопливо плавали в атмосфере, которая изрядно, как и положено в начале  июля, прокалилась, заставила снять куртки, и конечно, утяжелила ход Тамары Ивановны. Под рюкзаком у неё расплылось тёмное пятно, она то и дело смахивала с лица пот платком, но бодрила себя и внуков сочным голосом, а перед глазами проплывали документальные картины беженцев во время нашествия немцев, под дождем и в слякоть, в стылые осенние месяцы, под остервенелыми бомбежками с воздуха. И крепилась, не показывая своей усталости. Но Костя видел тяжело шагающую бабушку и окончательно отобрал у неё сумку, а Таня, во время обеда на очередном привале, предложила часть продуктов переложить в свой и без того немалый рюкзак, но бабушка на отрез отказалась.
– Кабы отбавить в рюкзак моих пару лет, тут бы я согласилась, – шутила Тамара Ивановна. – А так пусть всё будет при мне, сдюжу, я двужильная.
Обостренное желание помочь друг другу всегда дает дополнительные силы, скрашивает усталость и слабость, показывает непреклонность характера не боящегося трудностей за которым следует отказ от помощи, но каждый знает, что  не останется без участия товарищей.
На западную окраину города Горняка вышщли перед закатом солнца. Тамара Ивановна приказала  расположиться юношам под вековой шелковицей с кустистой кроной, а сама пошла на разведку в ближайший  кирпичный дом, что стоял под красной черепицей с богатым садом. Костя стал было возражать против такой меры, мол, ему сбегать не в тягость, но бабушка отказала. Юноше пришлось смириться. Как и ожидала – усадьба, огороженная глухим забором из  коричневого профлиста с железными широкими воротами для въезда автомашин, была наглухо закрыта. Тамара постояла немного, оглядела утопающую в садах неширокую и короткую улицу, продолжительно постучала в высокую с внутренним замком створку калитки. Раздался звонкий лай пса. Тамара стук повторила, пес громко выдал свою злобу. Послышались шаги по твёрдой дорожке.
– Кого Бог принес, на ночь? – услышала Тамара женский спокойный голос.
– Иду с Красноармейска, хочу спросить, есть ли в городе  военные?
– Беженка что ли? – щёлкнула щеколда, и сворка отворилась. В проёме стояла таких же лет грузная женщина в сарафане и синем переднике.
– Можно и так сказать, добрые люди.
– Какие военные тебя интересуют?
– По правде сказать – никакие. Главное чтобы не с Днепра люди.
– Военных нет, есть ополченцы. И куда бежите?
– Вот и славно, – обрадовалась Тамара. – Сначала в Донецк хотим, а потом в Мариуполь к дочери.
– А что так-то, матушка, напуганы? Мы  слышали о расправе в Красноармейске.  Туда по делу мужу надо, а не решается поехать, хоть своя легковушка есть.
– Не стоит сейчас туда, люди добрые, вот устаканется власть, тогда.
– Ну, да ты заходи  в ограду, посудачим. Где ночевать собралась?
– Я не одна: двое внуков со мной под шелковицей сидят, с ними там и ночь скоротаем.
– Ну,  гляди, а то предложу клуню для ночлега. Гляжу, справно ты выглядишь, не бомжиха. Решай, чаем напою, – с явной заинтересованностью в голосе сказала хозяйка.
– Хорошо, на добром слове пойду за внуками. Они с поклажей сидят, ждут, волнуются.
– Что ж беги, веди внуков. Я калитку закрывать не стану и пса уберу.
Чаем хозяйка Дарья с мужем Семёном  угощали беженцев в летней кухне с широким окном и хорошим обзором двора. На стол Дарья подала хлеб пшеничный, сметану с творогом, шпик, пучок луку, редис и огурцы. Тут же принялась  крошить овощи на салат. Тамара, было, за своими продуктами кинулась, Таня уж достала объемистый пакет, но Семён сказал:
– Прибереги, Тамара, продукты, пригодятся, мы угощаем гостей. – Он достал из шкафа пол литра водки, три рюмки, деловито наполнил их. – Предлагаю с устатку по рюмке, да за добро в дороге.
– Спасибо за напутствие.
Выпили, закусили  свежим салатом обильно заправленного  деревенской сметаной.
– Гляжу, внуки твои вроде одногодки, а не походят друг на друга? – спросил Семён.
Костя с Таней переглянулись с улыбкой, а Тамара Ивановна пояснила.
– Одна осталась Танечка в Красноармейске. Отец в ополчение ушёл, а мать её сгинула от рук нацистов. – Таня при этих словах нахмурилась, но гордо вскинула голову, мол,  меня не сломить. – Вот и решила с нами бежать. Тяжело оставлять родное гнездо, а кто  знает, что впереди. Подрастёт внук, как бы на войну не бросили против ополчения и  своей воли. Ведь не спросят?
– Обязательно бросят. Мои дети в Донецке живут семьями, работают, нас  к себе кличут. Да куда нам страгиваться на старости лет. Оба уж пенсионеры. Всю жизнь здесь,  на этой усадьбе. Обустроились, всё для зажиточной жизни есть: пенсия заработана, огород, скот, машина. В доме всякая утварь. – Семён наполнил рюмки, чокнулся с женой, о Тамарину звякнул, зная, что супруга только пригубит, а сам выпил, не принуждая гостью. – Я так мыслю, Тамара Ивановна, народ, у которого есть богатая земля, предприятия, работа, дома, квартиры, столько личных автомашин во дворах, загородных дач, – повел он рукой, охватывая  указанное пространство, – не может считаться нищим, не может жить бедно.  Миром богатеет человек, миром копятся, наживаются его богатства, а не войной. Эта распря нужна нам, как собаке пятая лапа. Вот ты гляжу, ухожена, дети твои вон какие атлеты! Резкая у тебя душа, что решилась утечь из своего дома или  из квартиры в многоэтажке?
– Усадьбу родовую, Семён, усадьбу оставила на разор, считай. Дом добротный, сад, несколько грядок под зелень есть, теплица. Как же сердце кровью не обольётся! А вот решилась, страх за внука татарской нагайкой  над головой свистит, гонит. Не жалуют киевские националисты тех, у кого родичи в России работают. Сын мой с женой какое уж лето там промышляют. Нынче  снова уехали в Сибирь. У нас ведь кругом сокращение шло, шахты  закрываются. Боюсь, дознаются злыдни с «Днепра», чего доброго, придерутся, расправятся.
– Злобой ко всему русскому  отметились бандеровцы, кровавыми шагами по Киеву, Одессе. С них сбудется: по Донбассу ударят. Наивные мы люди, думаем, обойдётся. Не обойдётся: какой нацизм был добрым к иным народам и гуманен? Как было в Отечественную войну: армия уходила, мужики в неё вливались и тоже уходили, часть в партизаны, а бабы, дети да старики, кто не успел уйти или не захотел, оставались, мол, поди, нас-то не тронет немец, нашто мы ему? Тронул, армия возвращалась к пепелищам, к безлюдию. Одних в рабство угнали, других расстреляли, третьих в злобе и бессилии живьём жгли, иные от голода и болезней умирали.
– Вот потому, Семён, я и побежала. 
– Ты побежала, решилась, а я вот дуркую.
– Легко сказать – побежала. Я тебе высказала беду свою как на исповеди перед батюшкой. Ты  думаешь, легко далось мне такое решение, как топором себе по ноге ударила. Боль до сих пор в сердце занозой сидит.  Ты правильно меня понимаешь.
– Я понимаю умом, а вот душой и сердцем не могу. – Семён нахмурился, качая головой в знак своего «не могу» с тем смыслом, что бросить усадьбу у него нет сил, не казённая, своими руками отстроенная, ухоженная, даже  восхитился поступком смелой женщины,  но тут же почувствовал перед ней неловкость, свернул трудный разговор. – Твои внуки, смотрю, уж повечеряли. Как молодежь, насытились?
– Спасибо, дядя Семён, тётя Даша за ужин, нам бы вечерние новости послушать, если можно, – сказал Костя.
–  Отчего же, можно. Отведи молодежь, Даша,  к телевизору, пусть слухают. Мы посидим немного, по рюмке дерним, тогда на ночлег будем устраиваться. Парня можем положить прямо здесь на раскладушку, а гостьи пусть в зале на раскладном диване устраиваются. Годится, Тамара?
– Спасибочки, Семён, мы хоть и не званые гости, но не хуже татарина, – с благодарной улыбкой сказала Тамара.
– Ну и славно! Дерну на посошок, да и будет, – удовлетворенно сказал Семён, наполняя свою рюмку, выпил. –  Я смотрю, в стране  бандеровский  хор собирается. Хор без дирижёра не бывает, а кто у них дирижёр,  Тамара Ивановна? Ни Турчинов вместо изгнанного президента, ни  Верховная Рада, а американский гегемон, тот, кто развалил великую  союзную державу. Я это вижу через снайперский прицел. Вижу, как нацелились враги наши на всё русское. На меня, на тебя. Не украинцы мы, на мой взгляд, нет такой нации, просто прозвище,  только живём на этой земле исстари, которую большевики вдруг Украиной назвали. Татары в Крыму, они что – украинцы? Они как именовались татарами, так и сейчас называются, язык свой и веру блюдут, а нам с тобой не велят. Однако ты сопротивление оказываешь по своему, по-бабски. – Семён плеснул в рюмку последнее из бутылки, смачно выпил. – Ладно, Тамара,  распалился я, пошла эта политика псу под хвост. Я как дерну малость, так меня на спевки тянет, на казачьи старинные, и он затянул сильным баритоном:
На краю войны я опять стою.
Злому ворогу я заслон творю.
Я заслон творю злому ворогу,
Жизнь отдам свою очень дорого,
Очень дорого жизнь отдам свою…
Тамару Ивановну поразил необычайный голос Семёна, но больше слова которые шли в унисон с настроением самого хозяина и гостьи, избравшей свой метод борьбы с нацистским режимом. И сама старалась подхватить мотив в полголоса да нести его за Семёновым напевом, он вроде невеселый, суровый, но не угнетал, а возвышал душу, утверждал русский характер непокорный и горделивый. Семён вдруг оборвал песню, молвил хмуро, видно было, что и водка, и песня настроила его на критический лад:
– Пожар у нас, Тамара Ивановна, подстать прошлым великим, а ты уходишь от него. Вернешься, когда потушат. Я остаюсь не в качестве пожарного, а наблюдателя, чтоб сберечь своё добро. Оно ещё всем пригодится.
– Выходит, ты все же меня осуждаешь, но я тебе объяснила мотив бегства: не дам, чтобы мой внук стрелял в сторону ополченцев…
В кухню вошла Дарья, и, обрывая беседу, сказала:
– Диван я вам раздвинула, простынки постелила, можно отдыхать с дороги.
Тамара Ивановна угнетённая осуждением Семёна села на край постели задумалась о своём отчаянном бегстве, о том, что Семён  сначала верно понимал, сказав: «Сопротивление ты по-своему оказываешь, не хочешь, чтобы внук стал в ряды нацистов». Однако не искренне, передумал, осудил.  Бог ему судья. Сбережет внука. О сыне Андрее она теперь не беспокоилась: там останется до окончания смуты. Куда назад-то переться? Зажмут его тут, скрутят, в строй поставят. Вот ведь какой пасьянс политический получается. В доме  обо всем таком ничего не думалось,  чутьё материнское подталкивало к оберегу, там острота потери как-то  тяжело не ощущалась, мол,  временно оставляю  нажитое на сестру. Как перед усопшим, что лежит в гробу в доме, родные в полной мере   потерю не ощущают, но вот пришла минута, выносить стали, вот он последний миг присутствия здесь хозяина, рев и слёзы градом, какие, казалось, выплаканы уж все давно. Однако остались они напоследок втрое горше прежних, со свинцовой тяжестью бороздят душу. Теперь с удалением от дома, от слов Семёна, может и от песни, сердце защемило, слёзы непрошенные в тиши комнаты хлынули из глаз, заливая скорбью душу. Усадьба, дом не хуже, чем у Семёна. Он не мыслит без хозяйства дальнейшую жизнь, а она решилась. Знает, дом без хозяина – сирота. Легко ли сироте на белом свете, считай, Танечке? Молчаливая, печальная девочка. У неё квартира в многоэтажке двухкомнатная. Обидеть могут, надругаться, судя по почерку нацистов, оставленному вокруг города. Кто заступится за девушку, за дом мой, за её квартиру? Ополченцы далеко. К целому ли очагу вернутся, или как в Отечественную  – к пеплу? Разграбят в два счета усадьбу, заселятся бандиты, истребят нажитое, загадят. Она слышит, как душа возле дома плачет, такого ли сумрака кто хотел?
Тамара  не сомкнула глаз до прихода Тани, которая  долго не шла спать, наверняка щебетала с Костей. Девушка тихо, как мышка, скользнула под лёгкое одеяло, на бочок улеглась и через минуту, баба поняла,  уснула. Только не безмятежным уж сном, подумалось, а тревожным. В её-то годы!
Утро вечера мудренее, говорят в народе. Пришло она на землю, как и положено, в свой срок, тёплое, лучистое, придающее бодрое настроение. Казалось бы, чего беспокоиться, завтракать, да идти на автостанцию на утренний автобус, идущий в Донецк. Всё просто. И мудрость в том! Только звуки тревожные донеслись сюда на окраину города  в летнюю кухню Семёна с Дарьей. Прислушались: стрельба!
– Божечька ты мой, что там случилось? – с побледневшим лицом вскочила из-за стола Тамара. – Небось, украинские бандеры нагрянули?
Стрельба разрасталась. Дончане не очень-то относили себя к Украине, особенно в обострившийся кровавым переворотом год, не признали бандитскую хунту, с помощью оружия хотят утвердить свою независимость, провозглашенную на референдуме. О том стрельба, ею хотят люди разрешить междоусобный спор.
 «Остановитесь! – кричит сердце в страхе, – не лейте кровушку, рабы Божие, смиритесь!»
           – Баба, разреши сбегать на разведку? – тоже вскочил Костя.
– Не смей, слово давал, – резко ответила Тамара Ивановна внуку, подкрепляя слова жестом руки.
– Вчера никого не было. Видать ранним утром приперлись! – сказал Семён с содроганием в голосе, от которого Таня сжалась, словно девушку собирались ударить. – Надо подождать до выяснения.
Завтрак  прерван, скомкан, как лист бумаги с нецензурными словами. Кусок хлеба не лез в горло из-за неожиданности и жуткого предчувствия  близкой беды. Куда теперь бежать и когда?
«Немедля, – вновь предсказывало материнское чутье Тамаре, – пока нацисты не перегородили все пути!»
– Собираемся, дети, – властно сказала бабушка. – Обойдём город полем, только скажи, Семён, какой стороной огибать?
– Вам надо держаться левой стороны, – сказал он, подняв руку в знак стихнувшей стрельбы. – До Донецка 32 километра. Вы в первый день  шли резво и покрыли почти половину всего пути.
Костя  вынул из кармана джинсов карту Донецкой области, развернул её и путешественники стали изучать местность.
– Тут толком ничего не показано, – сказал Семён, – административная, надо бы иную, где показаны сопки и речки с прудами. Но бояться не след, лесов  нет, степи повсюду, есть лесополосы, болот тоже нет. Сопки есть.  Как только обойдёте город, так  держитесь правее,  выйдете к трассе на Донецк. Дальше вдоль её, как и прежде, шпарьте, да с Богом!
– Баба, не пропадём, мы уже тертый калач в этом деле! – бодро сказал Костя, а Таня кивками головы подтвердила.
– Так никто ж не паникует. Глаза боятся, говорят люди, а руки делают. Так и мы ножками топ-топ. Спасибочки, вам Семён, Дарья за хлеб соль, за добрые советы и напутствие.– Тамара Ивановна поклонилась супругам и через несколько минут группа вышла из усадьбы, взяла курс на северо-восточную  сторону Горняка. Раскаленное светило поднялось довольно высоко, стояло безветрие, и путники вскоре почувствовали  жаркое дыхание степного солнца, услышали треск беспечных  кузнечиков, да увидели стаю кормящихся скворцов с молодым выводком, что вернуло группе рабочее состояние и целенаправленность.

3.
Путники рассчитывали выйти к Донецку, точнее зацепиться за дачи на исходе второго дня, поскольку марш складывался удачно без помех. До Марьинки, а она и есть пригород, оставалось всего-то ничего чуть больше дюжины километров.  Но горько ошиблись, став свидетелями ужасного столкновения. Обойдя город Горняк, они вышли к автостраде часа через три. Всегда оживленная дорога пустовала, лишь  изредка проносились  на восток легковые машины с гружеными багажниками, видимо с домашней утварью,  с переполненными салонами пассажирами, удирающими от киевского кулака. Встречных и того меньше: люди напуганы, сидят, только по большой нужде решаются передвигаться. Правда, с какого-то поля  на ферму, белеющую шифером на взгорке, ходили большегрузные машины, выползая на дорогу, соря измельченной окрошкой подсолнечника и кукурузы на силос, да скатывались на мало-мальскую шоссейку тянувшуюся к коровникам.  На этом фоне путники издали видели, как по шоссе  в сторону Донецка шли двое: мужчина и женщина с поклажей за плечами и в руках, так же как и у них самих. И  на глазах у пешеходов разыгралась трагедия.
Легкий ветерок  с юга  лениво шевелил степные травы и почти не освежал идущих. Прыгали  и замолкали потревоженные кузнечики и сверчки, длиннокрылая  и светло-зеленая саранча, на которые никто не обращал внимания.  Потому гул машин  набегающих с запада долетел до беглецов запоздало. Повернули головы в  сторону шума, увидели пестрые военные машины и  тут же присели в траву. Двое, что шли по шоссе бросились вон с дороги в правую сторону. Но было поздно.  Первой катила боевая машина пехоты с раскраской борта под знамя Украины, из неё раздались выстрелы.  Люди попадали в траву, затем вскочили и пустились дальше в степь. Из БМП снова раздались пулемётные выстрелы. Мужчина упал, видимо, ранен. Женщина бросилась к нему. Машина остановилась напротив, подпираемая крытым грузовиком, из которого выскочило несколько военных  с оружием. Раздалась какая-то отрывистая команда, и боевики бросились к поверженным людям.
Высокий цветущий  донник, короставник и бодяг с раскрывающимися кремневого цвета головками в зарослях которых лежали Тамара и дети, и благо, не давали обзора, мешали увидеть то, что происходит в двухстах метрах от них. Костя порывался  приподняться, но бабушка шипящим шепотом: «Не смей вставать, убьют!» –  пригвоздила  юношу к земле. До беглецов не долетали вопросы боевиков к несчастным, но по тому, что машины продолжали стоять на трассе, можно предположить то, что боевики чем интересовались. Через несколько минут, грохнул одиночный выстрел, вскоре машины рыкнули и покатились дальше. Как только  гул смолк, Тамара Ивановна и дети  ринулись к плачущей навзрыд женщине. Она боком лежала на трупе мужа, было видно, что беременная. Возможно, её состояние оберегло от расправы, как это случилось,  с тяжело раненым в ногу тридцатилетним мужем. Он лежал навзничь, и на  левой груди расплылось кровавое пятно.  На истоптанной траве тут же лежали брошенные два паспорта и военный билет.
– Мы шли из Димитрова в Донецк к  маме. Там решила рожать. В Димитрове страшно оставаться. Мы снимаем там квартиру-однушку, на птичьих правах, – говорила плача молодая симпатичная дама, даже не стремящаяся вытереть обильные слезы. – Автобусы в Донецк теперь не ходят. До Горняка нас довезли знакомые на автомобиле. Решили идти пешком. И вот что получилось. Изверги сначала ранили мужа  в ногу, обвинили его в измене присяги, которую он давал Украине, служа в армии, то есть потенциальный враг.   
«Коля на учениях потерял зрение, он не воин, какой он враг? – стала я им объяснять, – он бухгалтер, а вы его ранили».
«Зачем тикали?  Знать, виноваты!», и выстрелили мужу в грудь.  Я упала на Колю в беспамятстве. Хотели меня угнать с собой, но увидев, что я беременная, один из них, видно, ещё с остатком человечности, распорядился оставить здесь, ибо едут ни на пирушку, а брать Донецк.
«Хай живе, та рожае нам парубка-виина, Донецк буде наш! Визьмем як щи с горячей грубки!»
– Вот что творят нехристи! – воскликнула Тамара Ивановна, – как же теперь пособиться тебе, как помочь твоему горю?
– Не бросайте меня, добрые люди! – взмолилась несчастная.
Костя достал из сумки бутылку с водой, Таня подставила  алюминиевую кружку и подала наполненную  женщине.
– Выпейте воды, как вас зовут?
– Евгения, – ответила та, принимая кружку, и отхлебнув, спросила: – Кто же мне поможет поднять мужа и увезти в Донецк?
По трассе на большой скорости  на восток все также пронеслось несколько легковых автомобилей загруженных до отказа. Тамара подумала: «Вряд ли кто может остановиться и увезти труп человека в Донецк, или хотя бы  до первого кладбища».
– Ой, девонька,  никто не согласится рисковать за спасибо. Люди напуганы, только  разве за большие деньги?
– Я отдам всё, что у меня есть. Спрятала часть на груди, а у мужа, обыскав, отняли.
– Надо вынести  тело к дороге, – сказал Костя, – может кто-то остановится. Не все же трусы.
– Правильно, – поддержала  друга Таня. – Мне особо терять нечего, подежурю с Евгенией до результата.
– Вынести надо, но  не тебе решать:  сидеть    у тела  или нет, мне решать по нашему уговору. Я отвечаю теперь за вас, – сурово и непреклонно сказала бабушка. – Оставляем кладь тут, берёмся и выносим.
Евгения с горячечным лицом, улитом невысыхающими слезами, казалось, очнулась от решительных слов Тамары Ивановны, смогла самостоятельно идти следом. После того, как труп уложили на обочину асфальта, Тамара Ивановна сказала:
– Евгения, я не могу рисковать своими внуками, оставайся тут пока одна, а мы укроемся в траве. Ты же слышала о зверствах и трупах изнасилованных девушек в нашем районе?
– Да, потому мы и решили уходить. К сожалению, долго собирались: я приболела и лежала на сохранении. Дитя сохранила, а мужа потеряла, – Евгения вновь  безутешно разрыдалась. Тамара  обняла её, притянула к сердцу:
–Горе твоё не оплачешь, милая, да не ты теперь одна горемыка. Антихристы праведных косят. Мы подождём  в сторонке. Вот Костя вашу поклажу принёс.
– Спасибо, Костя, мне теперь она в тягость.
– Спупайте, Костя,  Таня, к своим вещам. Ждите. Я поддержу присутствием Евгению и  тоже уйду.
Тамара Ивановна терзалась: как поступить? Рисковать детьми не могла, бросать одну на столбовой дороге беременную не позволяло материнское сердце и совесть. И она молила Господа о помощи, о той случайной оказии, которая  может выручить всех.
–Вот что, дети,  утром мы неплотно  позавтракали, силы нам  терять нельзя, потому доставайте огурцы, лук, колбасу, будем снидать, чтобы потом на переходе на еду время не тратить.
– Есть, – по-военному ответил Костя, – баба права. Я проголодался, а время шепчет о хлебе и сале.
– Костя, как ты можешь шутить в такие минуты? – упрекнула Таня.
– Шутка, Танечка,  в трудную минуту говорит о крепкой силе воли, о несломленном духе! Тренер нас учит не теряться в сложных условиях, держать свою волю в кулаке, не давать ей расплываться по наклонной. Он говорит: нет безвыходного положения, есть безвыходные люди!
– По-твоему, мы нашли выход: вынесли труп человека на обочину, бросив Евгению?
– Мы не бросили, Танечка, мы рядом с бедой, – сказала Тамара Ивановна, – подождём пока, дальше будем что-то решать. Пока ешьте,  потом Костя отнесёт  еду Евгении. Она в таком состоянии сама к пище не притронется.
– Я могу сбегать прямо сейчас, – нетерпеливо вызвалась Таня.
– Успеешь, не спеши.
 Они закончили есть, запили пищу  горячим чаем из термоса, и Костя, собрав в пакет  нарезку хлеба, колбасы и сыра, взяв  термос с остатками чая, шмыгнул на трассу, по которой с воем время от времени проносились машины. Прошумели на большой скорости  две тяжелых фуры дальнобойщиков. Солнце,  поднявшись почти в зенит, припекало, но путники не обращали на жару внимания, ибо внутри она была гораздо выше от переживаний, страха и неизвестности  ближайших  событий в часы и дни.  Тамара по-простецки сравнивала накатившуюся долю с утратой любимой блузки красивой и богато  вышитой, но с оторванным  и разорванным рукавом в пьяной драке, поскольку на её веку случались всякие выходки мужей и родственников. Бывали горькие и злобные, но и такие, что быстро забывались.
«Пришить назад можно, залатать, а след всё одно останется, а также воспоминание этого  надрывного случая. Выбросить оторванный рукав жалко! Нас пока хранит Господь, не позволяет супостату надругаться, только сердце кровью обливается за горе Евгении, за безнаказанную расправу над ни в чём не повинного человека, а душа трепещет  осиновым листом на ветру с опаской оторваться  и улететь в неизвестность».
 Окровавленный труп молодого человека стоял перед глазами, и плачущая молодая   беременная Евгения в той позе, когда  они увидели эту жуткую картину. Картину убийства средь бела дня! Без возмездия. У Тамары Ивановны потерялось ощущение времени от этих горестных мыслей. Она вдруг спохватилась и увидела, что сидит возле своих вещей одна и перепугалась, глянула в сторону дороги и увидела своих внуков и Евгению. Вспомнила, что Костя  и Таня понесли Евгении пищу, и теперь упрашивали её съесть что-нибудь, подкрепить силы, что  они пригодятся в сложной ситуации ещё как.
На трассу  чуть поодаль выскочили по грунтовой дороге трое рокеров и направились в сторону Евгении. Тамара всполошилась, закричала Косте, приказывая немедленно вернуться. Но юноша медлил. Он тоже видел рокеров, считая их своими парнями. Они быстро подскочили,  остановились. Один из них, в шлёме, лет восемнадцати, сошёл с размалёванного мотоцикла и стал спрашивать, что случилось, кося взглядом на окровавленный труп и на растерзанную горем  женщину?
– Вы кто? – спросил Костя, прежде чем дать ответ.
– Мы из Кураховки, выскочили посмотреть, что творится на трассе. Хотим проскочить в Горняк.
–Часа полтора назад, – стал рассказывать Костя, видя, что сюда спешит бабушка.  – По трассе прошли БМП и крытый грузовик с солдатами. Они убили мужа Евгении за  то, что он вместе с нею уходил в Донецк из Димитрова.
– Куда ушли укры? – с тревогой в голосе спросил парень.
– По трассе  на восток.
– БМП, говоришь, на колесах?
– Да, на четырех, с пулеметом и пушкой. Вот из пулемета сначала человека ранили в ногу, потом добили из автомата. Мы с бабушкой и девушкой тут случайно оказались, тоже идём из Красноармейска в Донецк. Но мы двигались не по дороге и смогли вовремя упасть в траву, заслышав гул машин. Помогите увезти труп человека до первого населённого пункта.
– Мы вас очень просим, ребята, –  подойдя, поддержала бабушка внука. – Они нам не родня, но бросить не можем, ждём оказии. Никто не останавливается, правда, и машин не густо идёт. Видите, Евгения беременная, ей покой нужен.
– Задачка не из легких. Мы на задании, разведка. Нам надо проскочить до Горняка, выяснить обстановку: есть ли там нацисты из  батальона «Днепр», только тогда поможем.
– Вот они и стреляли по нам, – сказала Евгения, – у них на форме эмблема с надписью.
–Давайте сделаем так: один из нас отвезёт Евгению в Кураховку, а мы, вернувшись, заберём тело.
– Нет, я не могу покидать мужа, не предав его земле. Вернётесь, тогда вместе поедем.
 – Согласен, нам хватит полчаса, чтобы проехать по Горняку, разнюхать, что к чему  и вернуться. Ждите!
Парень подошёл к своему мотоциклу, запустил двигатель, и тройка с места рванула в сторону города.
–  Дай Бог, парням удачи и быстрого возвращения, – взмолилась Тамара Ивановна, крестясь. – Подождём и мы.
Рокеры вернулись, как и обещали, быстро. Проскочив по центральной улице  притихшего Горняка, в тревожном ожидании событий, они остановились у горсовета и быстро выяснили, что в данный момент  враждебных сил в городе нет. Военные ушли на восток в составе БМП и грузовика с солдатами из батальона «Днепр». О  намерениях националистов  никто не знает, но грозились вернуться и расправиться с сепаратистами.
– Скорее всего – это разведка, ушла на восток, – сказал парням оказавшийся в горсовете один из чиновников. – Могут  вернуться в любое время.
Парни, не мешкая, вернулись к месту происшествия.
– В городе укров нет. Их разведка натолкнулась на вас и шарит где-то впереди. Могут в любое время появиться здесь, – информировал обстановку старший рокер. –  Грузим вашего мужа на заднее сидение, привязываем. Парни приступайте. Вы садитесь ко мне с вещами, бабушка, если пожелает, пусть садится к третьему, добросим до Кураховки. Всё ближе к Донецку.
– Может и ближе, всё ещё наш район, но я внуков не оставлю. За помощь спасибо, ребята. Езжайте с Богом без нас. Мы поодаль дороги так и пойдём с Божьей помощью.
– Напрасно, вам же Кураховку не миновать. Там пока спокойно.
– В Горняке тоже было спокойно с вечера, а утром переполох. Гляжу, ныне  обстановка меняется, как весенняя погода: то солнышко, то тучи с дождём. Неровен час, налетят  злыдни коршунами.
– Ваши опасения резонны, поступайте, как знаете, а мы двинули.
– До свидания, люди добрые, Костя, Таня, тётя Тамара, – сказала Евгения, вцепившись горячими руками за рокера, будто  в родного. – Удачи!
– До свидания, Женечка, крепись! – крикнула Тамара. Что-то кричали юноши, под треск выхлопов трёх мотоциклов, которые покатили на восток, свернули с асфальта на  просёлочную дорогу, откуда и появились.
Тамара Ивановна медлить не стала. Они вернулись к своим вещам и, подхватив поклажу, двинулись к цели. Предстояло вброд пересечь речку Волчья,  и к вечеру, если  ни что не помешает, выйти к Максимильяновке, заночевать, а назавтра покрыть последние девять километров до Марьинки – пригороду Донецка.
К селу  подошли поздно, считай на закате. Оно лежало тихое, мирное утопая в садах, светясь через зелень плодовых деревьев бледным светом окон, чернея затенённой улицей, собиралось отойти ко сну в вечерней и ночной прохладе. Покой и благополучие выказывалось ещё тем, что не слышно брёха собак и гула машин, лишь вдалеке привычное для села доносилось мирное тарахтение трактора. Незнакомое село, как и чужой человек, к себе не приглашало, и даже настораживало. Тамара Ивановна решила на ночевку в деревню не заходить, а  растелешиться  табором под черешчатыми дубами, что стояли  часовыми поодаль дороги на подходе к усадьбам.  Время подбиралось к макушке лета, земля хорошо прогрелась, дождя не предвиделось. Не хотелось мозолить  незнакомым людям глаза, рассказывать  о своей нужде-беде тоскливым и падшим голосом, чтоб тебя пожалели, погладили по головке, как деточку малую. Пусть она при себе остаётся беда-нуждишка. Не  на неё одну она  гремучей змеей свалилась, весь Донбасс вздыбился и своенравно ощетинился, показывая свою гордыню, которую власть не хотела брать в учет и диктовала  неприемлемую русским людям волю. Досадно и больно от того, что так безжалостно и беспощадно навалилась,  покромсала  на куски в целом счастливую жизнь. Переход к тяжелым годинам слишком мал, не успело сердце закаменеть, закалиться, как сталь после нагрева в холодной воде, и кровавые зазубрины получить от неустроенности можно дважды два. 
Ребята на предложение встать табором  согласились без раздумья, даже с радостью, мол, посидим у костра, посумерничаем. Как-никак, а путешественники. Только бы хворосту добыть, поди, обронили дубы веточки?
Костя с Таней хворосту  насобирали крохи: откуда он возьмётся рядом с деревней и этими несколькими дубами. Костя всё же  умудрился  вскарабкаться по голым стволам и сбить несколько сухих веток, да подняли с десяток высохших коровьих лепёшек. Баба сказала – для курева, отгонять комаров, как бывало, они отбивались от комаров на рыбалках в Сибири. Запалили хилый костерок, благо одна зажигалка в рюкзаке нашлась с каких-то давних времён.  Ребята уселись, освещённые слабым пламенем, но довольные. Тамара Ивановна бросила подле на землю куртку, улеглась на бок, лицом к огню, подсунув под голову сумку, отмахиваясь от летящего на свет гнуса: ночных бабочек, цикад с чёрными  хоботками и сверчков-пилильщиков. Вечер уж заканчивался, опускалась тихая звёздная ночь, и открытое пространство глубокого неба с далекими мирами мерцало своим фосфорическим светом. Чем дальше в ночь, тем громаднее открывалась бездонная Вселенная,  возвещая о себе новыми вспышками звёзд, да короткими строчками падающих метеоритов, а то и светящейся  рукотворной точкой спутника, посланного с Байконура или из  американского штата Невада.
Тамаре Ивановне  по-прежнему не спалось не потому, что  ныли от усталости ноги,  не от того, что тихонько перешептывается молодежь, и не потому, что под боком не мягкий пружинистый  матрас, а от переполненных чувств вызванных  кровавой  расправой на дороге и неизвестностью  перед завтрашним днём. Никто ей не подскажет, не укажет того, что впереди ожидает, ни цыганка на картах, ни иная ясновидящая:  жизнь вскипела  от националистического перегрева власти, горе неудержимым селем хлынуло в народ, в города. Для неё, Тамары Черняк, если откровенно, как на духу, не нужна боевитая самостийность ни западников, ни восточников. Главное: не трогайте народ, дайте ему жить спокойно, со своими обычаями, укладом, языком, домом.  Одни не  дают, другие не соглашаются. А кто крайний? Мы, да тот застреленный молодой мужик, да пропадающие без вести женщины, коих могилы скопом находят под Красноармейском.  Не в бровь, а в глаз старинная поговорка: паны дерутся, а у холопов чубы трещат.
У Тамары Ивановны бок затек скорей всего от дум невеселых. И все же похвалила себя за осторожность движения по полям. Пойди по дороге, могли первые попасть под пули. Не стали бы разбираться кто такие, им  итак ясно – тикают, а значит враги. На мушку их! С самого начала Тамара Ивановна  убедила себя в  том, что подсказал такую меру Господь, исподволь, хотя вытекло решение из жизненного багажа, от той осторожности, какую воспитала в ней мама своим молчанием о прежней тяжелой жизни в разруху после гражданской войны, в глухие годы коллективизации крестьянства и репрессий. Только и всего-то знала Тамара, что мама из крестьянской зажиточной семьи. Кто на таких богатых землях с таким теплом солнечным перебивался с хлеба на воду? Никто, разве что  самый последний  лодырь. Правда, знала, как исхудавшую девицу неженатый Иван Черняк  в начале тридцатых годов увидел  на свалке, собиравшую отходы пищи и выброшенные вещи. Сердце сжалось у парня, приютил девицу, накормил, отмыл в бане и запала она ему в душу, в сердце своей красой, оставил в доме, а потом женился на ней. Первенец сын появился, впоследствии непутевый,  Оля  самая старшая сестра перед войной родилась, потом Раиса с Валей. Она, Тамара, последняя. Кто  ж будет о такой печали хвастаться да рассказывать, это не на тройке разъезжать  по кабакам, живо на злой язык попадешь, а через него в те суровые времена в лагеря загремишь, на сталинские стройки. Лучше уж помалкивать, жить немтырями со своей тайной молодости.
Тамара долго не могла сомкнуть глаз, уж огонёк потух, и дети  прикорнулись друг к дружке. Она встала, накрыла их  легким одеялом, и снова улеглась на свою лежанку, на этот раз тоже укрыв себя халатом. И кажись, задремала, забылась,  содрогаясь  от кошмарных сновидений, а проснулась от сорочечного стрекота, донесшегося с ветки дуба. И увидела, как солнце выкатилось огромное, красно-малиновое, по приметам на ветер. Окрасило далекую вереницу узких, вытянутых вдоль горизонта облаков, и пустилось в путь, зовя к делу каждого крестьянина, и уж тем более путника. Тамара Ивановна глянула на сладко спящих внуков,  пожалковала, что пора прерывать сон, завтракать, да трогаться по холодку, по-новому бить ноги по бездорожью. Она немного помешкала и решительно подошла к детям, тронула Костю за плечо.
–Просыпайся, Костенька. Кто рано встаёт, тому Бог даёт!
– Который час? – не открывая глаз, спросил внук.
– Час ранний, но лучистый, степь  озарена божественным светом, самый раз просыпаться, за  дело браться.
Юноша откинул с себя одеяло и резким рывком со спины встал на ноги.
– Опля, баба! – и бросился в сторону балки, что  кучерявилась  невысоким кустарником в сотне метров, а за ней, как оказалось, свинцово лежал  в низине пруд на речке Осыковой.
 Как в песне поётся: были сборы не долги… Путешественники, позавтракав всухомятку, наладились на ход, собираясь  войти в село, пополнить запас воды у колонки, да осеклись: из улицы  скрытой изумрудом садов вынырнула грузовая машина, борт которой размалеван под флаг Украины. Знакомая, только без тента, с торчащими переломанными дугами, сидящими у кабины перебинтованными мужиками в камуфляжной одежде.
– Божичко, ты мой! Раненые, воздал недругам  Всевышний за вчерашний разбой! Но кто им всыпал, и где? – первой воскликнула бабушка.
– За мамочку мою долг! – злорадно выпалила Таня. – Ополченцы с моим папой!
Машина, гремя чем-то и щелкая, на невысокой скорости прошла мимо метрах в полсотни от группы, готовой в любую секунду зайцами сигануть в степь.
– Где-то ночью шёл бой, – уверенно предположил Костя. – Раненых, что сидели, пятеро. Наверное, в кузове есть лежачие. Это им не безоружного терзать. Получили по мордам!
– Показали наши хлопцы, где рукав к рубахе пришивается, – удовлетворенная прокатившимся зрелищем перед глазами, молвила Тамара Ивановна. – Только куда нам-то идти, как бы на бой не напороться?
– Бой, баба, далеко шёл. Без гранат, пушек и минометов не обошлось, а мы канонаду не слышали.
– Спали без задних ног, вот и не слышали,– не согласилась Таня.
– Не потому. Я точно знаю, выстрел пушки среднего калибра слышен в степи на пять километров. Это на ровной местности. Между нами и боем лежит село. Дома и деревья очень глушат  звуки.
– Куда ж нам бежать?
–  Пройдём это село, наберём воды, и прежним курсом: в обход по бездорожью, баба.
– Согласна, давайте-ка швыдче!
 Костя оказался прав. После того, как путники наполнили емкости водой из колонки,  прошли по центральной длинной, как кишка улице, и покрыли по бездорожью километра два, Костя, а за ним и Таня уловили невнятный гул, то возникающий, то затухающий. Оба насторожились: на небе ни тучки, ни облачка,  а густые травы стояли не шелохнувшись, штиль. Откуда неизвестные звуки, загадка.  В стороне, насколько хватал глаз, лежали  лобастые рулоны сена из люцерны. Здесь, где они шли, люцерны  с желтым бисером соцветий тоже хватало,  красными каплями красовался клевер, кустисто стоял  донник с золотистыми шпагами цветов, аромат которого приятен, но продираться через это густое разнотравье тяжело.  Костя брёл впереди, за ним Таня, протаптывая стежку, приотстав, тянулась Тамара Ивановна,  схватив обеими руками лямки рюкзака, отяжелевшего, словно набитого песком. Она второй раз отвергла предложение внука выйти на дорогу, раз и навсегда отрубая соблазн легкого пути.
Костя остановился, прислушиваясь,  повел головой и сквозь треск кузнечиков, вновь уловил   далекий гул. Взрывы!
– Я тоже слышу стрельбу, – сказала возбужденно Таня.
Подошла бабушка. Увидела сосредоточенные лица ребят, спросила:
– Что слухаете?
– Баба, до Марьинки осталось  пять  километров,  а то и меньше. Оттуда доносятся взрывы снарядов и мин.
– Я ничего не слышу. Ошибся, небось?
– Нет, баба, Таня тоже слышит удары.
– Да, тётя Тома, там идёт бой! – показала она в сторону востока, в недалекий степной горизонт.
– Куда ж нам теперь податься? – взволнованно спросила баба, вытирая пот со лба платком. – Присядем да подумаем, как нам быть?
Она сняла с плеч рюкзак, тяжело уселась на подставленную внуком сумку, глубоко вздохнула.
– Будем и дальше зоркими и осторожными, чтобы не нарваться на бандеру проклятущую. Чтоб они в ад попали, да в смоле кипели за взорванный мир наш православный. Трудно бежать по такой травище, хоть бы к обеду к Марьинке выйти.
– Впереди скошенный луг, баба, он тянется полосой далеко. По нему легче топать.
– Легче, да и мы виднее.
– Никому мы сейчас, баба, не нужны. Там сено в рулонах лежит густо. Если что, спрячемся. Мне ясно одно: Марьинку обходить придётся стороной. Крюк давать.
– Нам деваться некуда,  два крюка  обогнём, коли  так безопасней окажется. Ну, пошли, мои хорошие, Бог нам в помощь!
Чем ближе подходили к городу беглецы по длинному километровому, а то  и более, лугу с рулонами сена, тем явственнее слышалась канонада боя. Особенно взрывы.
– Вот  и я, глухая тетеря, слышу бомбежку. Знать бы сколько осталось да Марьинки,  да обогнуть бой. Не дай Бог, угодить под снаряды.
– Под снаряды не угодим, кто будет по лугам стрелять, а вот с украми можем столкнуться, – сказал Костя, – взрывы четко слышны. Километра три осталось. Мы акустику  и баллистику в школе проходили. Разреши на разведку сходить?
–  Не смей об этом даже думать. Заворачивай так, чтобы держаться, как ты говоришь, в трёх километрах от взрывов, коли у тебя глаз алмаз, а ухо золотое.
– Я согласна с Костей, – поддержала Таня друга. – Разведки, тётя Тома, не надо бояться. Разведка на войне стоит дорого, спасает многие жизни солдат. Мы даже толком не знаем, где проходит автострада на Марьинку. Может быть, нам её пересекать придётся.
– Резон в ваших словах есть. Надо пошукать ту дорогу, где она? Посмотреть издали, кто по ней катается?
– Тогда мы  на разведку? – Костя остановился, поставил сумки  на жнивье возле рулона сена, приятно пахнущего, и такого сытного, что хоть сам  жуй,  снял рюкзак, помог освободиться от груза Тане и бабушке. – Отдыхай тут, ба, и не переживай за нас. Нам полчаса вполне хватит, чтобы осмотреться.
– Смотри, Костя, осторожно, не высовывайтесь, полчаса даю, не больше.
Ребята бегом  пересекли скошенный участок луга, окунулись в разнотравье по пояс, сбавили темп хода  и вскоре  увидели густую лесополосу вдоль предполагаемой автострады Запорожье-Донецк. Канонада временами стихала, что настораживало и вновь не густо, но  отчетливо лопались взрывы.
Тамара Ивановна  откинулась на рулон  и ощутила многочисленные слабые, а от того приятные уколы спрессованного сена. Сидела некоторое время,  не шелохнувшись, как разведчик, прислушиваясь к далеким, глухим ударам, близко не схожих с громом, достала из карманчика рюкзака бутылку с водой, отпила несколько глотков,  из соседнего кармана вынула пакет с огурцами, снятыми со своей грядки третьего дня назад. Огурчик был едрёный, не успел одрябнуть, и захрустела им без соли. Она любила огуречный запах, частенько делала  со свежих плодов примочки на щеки, на лоб, под глазами. Вспомнила о туеске с клубникой, также собранной со своей грядки, обильно присыпанную сахаром, извлекла несколько крупных и спелых, с наслаждением разжевала, подумала, что надо ягоду съесть, как вернутся дети. Где теперь она отведает такой прелести?  Увидела через расстояние, как  перерастают и желтеют огурцы, как с каждым днём   охватывает оранжевый огонь крупные и мясистые плоды помидоров,  багровеет  сладкий болгарский перец, синеют баклажаны. В саду наливаются яблоки и груши, а сливы через недельку можно брать на стол. И всё это богатство теперь брошено, Валя возьмёт себе сколько-то, своё всё есть на даче.  Даже больше, чем у неё на двух сотках. Торговать излишками она не наладится, так и пропадут на корню, как та несжатая полоса в каком-то стихе, уйдёт под снег. Невольные слёзы выступили на глазах, она закачала маятником  головой, прося у Господа прощения за брошенное хозяйство. И тут услышала  гул тракторов. Поворотилась на звуки и увидела  с края покоса  трактор с двумя тележками в сцепке, а сзади них сине-лобастый трактор-погрузчик. Он поднимал ухватистыми рогами тюки и аккуратно складывал на телеги.
«Хозяин, – подумала, – прибирает свой труд до места».
Погрузка шла ходко, ворох рулонов на тележках рос, и вот уж работяги в десяти метрах от неё. Тамара Ивановна встала, как бы не придавили. На тракторах увидели  человека, остановились, из одного выскочил мужик лет под пятьдесят и направился к Тамаре.
– Здравствуйте, барыня, гляжу с вещами богато, откуда?
– А вы, небось, фермер, хозяин?
– Он самый. Какими судьбами?
– Беглые из Красноармейска, в Донецк тикаем, – Тамара прислушалась к усилившемуся  гулу на востоке, – да вот бомбежку услышали с той стороны. Напужались. Никак бой идёт? Я внуков послала доглядеть, недалеко только? Можете вы подсказать, что там за взрывы?
– Всю ночь вот так-то снарядами в Марьинке бьют. Вроде как в неё вошли бандеровцы, так их теперь выкуривают оттуда.
– Вот как! Мы собирались перво-наперво в Марьинку зайти, пригород Донецка, да видать война там.
– Война, с неё только разор  огребёшь, да кровью умоешься. Вчера налетели в село  стервятники, «Камаз» мой захапали. Расписку только дали. Ухайдокают машину, как пить дать ухайдокают, эта расписка вернуть машину назад не поможет. Я, было, заартачился, так мне пистолет под нос. Умыкнули, – сокрушенно говорил фермер.
– У вас грузовик отняли, а я свой дом, хозяйство бросила. Шибко боязно там оставаться с внуком старшеклассником.
– Машина эта – мой хлеб, – продолжал негодовать фермер. – Им, чертям, война мила, а мне она как кость в горле! Вы, говорю,  сено заготавливать для скота что ль   поможете? Нет,  а мне к зиме надо корм припасать, чтобы скот не упал. Ко мне же придёте харч закупать. «Мы закупать не будем, –  кричат стервятники, – мы просто возьмём, как берём твой грузовик. Небось, ратовал на референдуме за самостийность Донбасса?» Что я мог сказать, поставить против злобной силы? Кулаки свои? И угнали, окаянные, машину. Ладно, мне пора дальше робить, давай уберём твои пожитки с дороги, а то раздавлю.
 Он подхватил рюкзак и сумку, перенёс  на третью улицу рулонов. И заспешил к своему трактору. Тамара  подхватила  вещи, сколько смогла, перенесла и за остальными кинулась. Тут и Костя с  Таней подскочили.
– Что там увидели? – первый вопрос.
– Трасса километра полтора отсюда, с одной стороны лесополоса тянется. Машины из Донецка не идут, а вот туда многие рвутся. Стрельба то затухает, то снова бьют с обеих сторон. Что этот тракторист тебе говорил, баба?
– Сказал, у него вчера стервятники грузовик захапали. Про Марьинку сказал, что всю ночь там бой гремел. Оттуда, думаю,  раненые, что в машине  сидели.
– Запросто, – согласился Костя.
– Мой папа их бьёт! – с гордостью сказала Таня. – Он артиллеристом в армии служил.  Сержант, командир орудия. Только почему на мои звонки не отвечает? У него сотик свой. Только раз позвонил, когда мама была живая. Месяц назад.
– Причин много, дочка, – неопределенно сказала Тамара Ивановна, не находя того, что оправдало бы молчание. –  Придём в Донецк, наведём справки, отыщется папа, верь.
– Я верю. Мама читала стихи  одного военного поэта, забыла фамилию, «Жди меня и я вернусь» называется.
– Так это Константин Симонов, он книгу написал «Живые  и мертвые» про войну с Гитлерюгой. Кинофильм по той книге сняли. Страшное и печальное. Я несколько раз смотрела, когда в Сибири жила, и когда домой вернулась при Советах. Вам его не видать как своих ушей: киевские власти запретили. Давайте перекусим. Вот ягоду в туеске достала, съесть надо, а то пропадёт на жаре, хотя в сахаре.
 Через полчаса, подкрепив силы пищей, путники устремили носы на восток,  стараясь держать гул боя в одинаковой слышимости, как утверждал Костя, в трёх километрах,  с частыми остановками для обзора нового отрезка пути, что резко снизило скорость продвижения к цели.
4.
Расчет Кости оказался верным. Путники опасливо брели по бездорожью, дуга оказалась приличным   гаком, как шутил Костя.
– Насколько же у тебя гак тянет? – с улыбкой на губах спросила Таня. Она  приободрилась после того, как решила, что  из пушек бьёт по нацистам её папа, что вполне может быть.
– Примерно километра на три, а если учесть, что мы  крадёмся,  мелко шагаем, на целые пять.
– Главное, чтобы мимо Донецка не проскочить.
Донецк беглецы не проскочили, он слишком велик, без малого миллионщик, но вечером вышли на восточную часть Марьинки, где в смолкнувшей пальбе столкнулись с бойцами ополчения миномётного расчета.  Между высокими и ветвистыми тополями на невысоком взгорке стоял грузовик, а в кузове находилось  грозное орудие, высоко задрав дуло. Оно смотрело в сторону города с панорамой многоэтажных притихших зданий без светящихся электричеством окон, закрывая обзор. Возле миномета находились два бойца в касках и что-то делали, третий подавал какой-то тяжелый ящик. Четвертый находился возле кабины,  он-то и увидел идущих к ним гражданских, вышедших из-за длинного амбара, и дал отмашку рукой, что означало: «Стоять на месте!». И тут же подтвердил свою команду голосом:
– Стоять, ни шагу вперед! Командир, гражданские!
 Таня, поняв, что перед ними русские артиллеристы, швырнула свою сумку на землю и  бросилась на первого бойца со слезами на глазах.
– Я верила, что  встречу вас, вы знаете моего папу, он тоже артиллерист, ушёл в ополчение? – едва ли не в истерике закричала она.
– Стоп-стоп, девушка, – спрыгнул из кузова на землю командир с погонами старшего сержанта, – откуда вы взялись?
– Беженцы из Красноармейска, вы знаете моего папу?
– Как фамилия папы?
– Артамонов Виктор Петрович, он с вами?
– Нет, мы минометчики, он с пушками стоит за речкой Осыковой.
– Тётя Тома, Костя, папа мой жив, жив, жив! – у Тани из глаз хлынули такие обильные слёзы, что  всё лицо тут же стало мокрым, как от ливневого дождя, а девушка не замечала их, ухватилась за руку минометчика и стала неистово прыгать и смеяться, не унимая счастливые рыдания. – Как я рада, как я счастлива! Отведите меня к папе! Костя, я пойду разыскивать папу!
– Девушка, да подождите вы, давайте разберёмся пока затишье. У вас есть документы? – спросил командир.
– Конечно, – подошла к бойцам взволнованная Тамара Ивановна не только встречей со своими, но от возбужденного поведения Тани, близкому к истерике. – Это мой внук Костя, Таня его одноклассница, я Тамара Ивановна Черняк. Паспорта в сумочке. Костя, сними с меня рюкзак, она там.
Костя проворно сдернул рюкзак, раскрыл верхний клапан,  извлек из глубины вместительный кожаный ридикюль, подал бабушке.
– Вот смотрите, проверяйте!
– Меня больше интересует паспорт девушки. Так, Татьяна Викторовна Артамонова, место рождения Красноармейск, 1998 год. Всё сходится. Давайте наберёмся терпения и решим вопрос с нашим командиром батареи. Мы покидать расположение не имеем права, тем более сопровождать на боевую позицию посторонних.
– Я не посторонняя, я дочь сержанта Артамонова! Я сама разыщу папу!
– Вас задержат и на батарею не пустят, там горячо. Вы случайно вышли на нас, потому что поменяли позицию, пристрелянную противником. Комбат вот-вот подойдёт, и возможно, отправит посыльного.
– Таня, надо подчиниться словам командира, – сказал Костя. – Главное – твой папа отыскался, жив и здоров!
– Танечка,  дочка, успокойся, скоро ночь, куда ж бежать в темень. Утро вечера мудренее. Подождём второго командира.
– Располагайтесь в этом здании, видимо, какой-то склад. Там есть люди. Как комбат появится, я дам знать, – командир козырнул и вернулся к своему делу.
– А не обманете? – вслед ему, как надрывный плач, крикнула девушка.
– Таня, мы серьезные люди.
Комбат приехал на позицию минометчиков на джипе, Таня увидела его первая, поскольку сидела на ящиках на углу здания, которое действительно оказалось складом строительных материалов с обширным огороженным двором со стороны города. Боевая, ослепленная орудийным противостоянием Марьинка к этому времени утонула в ночной пугающей тьме с потушенными  уличными фонарями.  Не светились окна домов, стоящие неподалеку, очевидно, обесточенные централизованно, чтобы не давать националистам цели. Комбат тоже ехал с потушенными фарами, только тускло светились подфарники не способные указывать дорогу, скорее всего, как ориентир  для встречного транспорта, чтобы не столкнуться.
«Знать не малая сила  подступилась к городу, коль с такой осторожностью  офицер ездит, – подумала Тамара Ивановна, – недаром грохотало весь день». И  грозная реальность тяжелой, зловещей битой ударила по сознанию, уж в который раз подтверждая верное решение – бежать.
– Тётя Тома, начальник приехал, я побегу к нему. – Девушка сорвалась с места, а за ней Костя и не успела бабушка возразить или одобрить, как ребята уж покрыли полсотни метров и оказались возле орудия и грузовика.
– Товарищ сержант, почему на позиции гражданские, к тому же дети?
– Здесь кругом гражданские, эта девушка  дочь сержанта Артамонова. Просит встречи с отцом.
–  Приказываю, отойти от жилья и строений на сотню метров. Вот на тот взлобок, замаскировать, – распорядился комбат.
– Есть отвести,  как быть с Таней?
– Выполняйте, я займусь с ней. – Он сделал непродолжительную паузу, спросил:
– Ваш отец  из Красноармейска и вы пришли оттуда?
– Да, папа полтора месяца назад ушёл в ополчение, а маму за это нацисты казнили! Я хочу его видеть! – Таня впервые за всё время решилась так определенно высказать свои мысли, хотя явного подтверждения  тому нет, поскольку мама  исчезла внезапно. Таня говорила надрывно, даже истерично, подошедшая Тамара Ивановна слышала гнев и требование девушки, а роковое слово будто вспороло тело острым клинком, и кровяная рана протянулась сверху донизу. Бабушка, зная об исчезновении мамы, вскрикнула от жуткой правды, которую, вероятно, знала Таня, но таилась, не веря в худшее. Комбат в сумраке ночи  услышал  непроизвольный вскрик и обратился к подошедшей Тамаре:
– Вы вместе с ребятами?
– Да, это мой внук и его одноклассница Таня, бежим в Донецк, а тут обнаружилось, что отец девочки ваш подчиненный и стоит за  речкой Осыковкой. Нам бы к нему вместе с Таней, одну дочку отпустить не могу.
На позиции заурчал двигатель грузовика, и он с минометом в кузове стал перемещаться на указанную точку под стоящие вязы. Комбат наблюдал за движением.
– У вас есть определенный адрес в Донецке?
– У Тани в Кировском районе живёт родная тетя, к ней она идёт, а я с внуком, как определим девушку, в Мариуполь к дочери подадимся.
– Разве вы не знаете, что правобережная часть Мариуполя в руках батальона «Азов»?
– Долетали слухи, но разные, – голос у Тамары Ивановны дрогнул. –То-то дочь какую неделю не удосужится позвонить. Неужели тропка к ней в болоте утопла?
– Вам туда не стоит идти, опасно, также и Тане на позицию к папе нельзя, под обстрел можно попасть. Ночь переждите здесь, а утром добирайтесь до тёти. Папе твоему я сообщу о тебе и твоём адресе в Донецке. Согласна?
– Вдруг тёти Ирины  дома нет, куда я тогда? –  не согласилась Таня. –  Папа  звонил нам последний раз месяц назад, при маме. Потом молчание, почему?
– Телефоны прослушиваются нашими врагами. На позиции тоже запрещены телефонные звонки.  Утром буду там, сообщу  папе о тебе. Обещаю, слово офицера. Не подвергай себя опасности, Таня.
Как бы в подтверждение правоты комбата, на западной оконечности Марьинки раздалась ружейно-автоматная стрельба. Заговорил пулемёт. Ухнуло несколько гранат.
– Противник пытается ворваться в город под покровом ночи, –  сказал комбат, –  следуйте моему совету.
 В джипе запищала рация, он бросился к машине, оттуда раздался шипящий голос:
–«Удар», «Удар», я «Поле», я «Поле». Освежи квадрат».
Тамара Ивановна подхватила под руку девушку, сказала:
–  Таня, придётся подчиниться командиру. Скоротаем ночь в амбаре, а утром в Донецк направимся. Нам, как видишь, с Костей тоже деваться некуда.
– Нет, я останусь здесь.
– Таня, дочка, разумно ли упрямиться? Бой идёт, смерть враги сеют. Костя, поддержи меня и комбата, чего молчишь? Военный слово офицера дал.
– Я не знаю, баба,  Таню одну не оставлю.
– Так кто ж от неё отказывается, нам вместе одна лямка уготована. Пошли в амбар, там ночь скоротаем и по обстановке утром станем действовать.
На взлобке, куда откатился армейский грузовик, раз за разом грохнули выстрелы, выбрасывая из ствола пламя. Беженцы, подхлестнутые огнём миномета,  заспешили укрыться в складе.

5.
– Не думала, ох, не думала, что добраться до Донецка будет так хлопотно, а дальше что? – говорила Тамара Ивановна внуку после ночлега в тесной квартире Таниной тёти Ирины. – Куда нам податься? В Мариуполь военные не советуют: бои за город ведут ополченцы, считай, с постоянной армией Украины до зубов вооруженной.
– Не постоянная там армия, батальоны «Азов», и «Днепр-1» ярые националисты с бронемашинами, – поправил бабушку  Костя.
– Того хуже. Фашисты беспощадны. Они показали себя в Красноармейске. Одна видно у нас дорога – в эвакуацию.
Тамара Ивановна, не говоря о Косте, не воспринимала мужиков с правого берега Днепра как ярых врагов. Она не видела в них какую-то другую нацию, кроме как русскую. Не могла глубоко понять, насколько жестока будет война русских против русских. Не могла представить полноту жестокости, хотя примеры  в её родном городе были, и случай убийства мужа незнакомой и беременной Евгении на дороге, но всё равно не воспринималась она таковой, не укоренилась в душе к противникам ненависть: не немцы же,  не гитлеровцы незваные, их не жалко, а своих жалко. Американцы стравили западников с восточниками. Кто вразумит о их неправоте, кто посеет семена мира?
Человек  со своей бедой не раз и не два сталкивается, как на дуэли. Кто возьмёт верх, кто останется жить, кто бесславно падёт? Малодушный – неизбежная жертва. Сильная натура не поддастся минутной слабости – победит. Вот как она победила жалость к своей усадьбе. Знать сильная духом как прошлой своей жизнью, так и теперь с жаждой продолжения таковой, не всегда поначалу сытной и богатой, тяжёлой, трудовой, хворой, но порой счастливой со светом удачи в будущем. И так хочется постоянного жизненного успеха,  чтобы просто знать  что, да как будет впереди у тебя, в стране, в мире! То есть жажда этой самой жизни, ради жизни не на день и на два, а на годы и годы. Тогда дуэль с бедой человек выиграет, пусть и не без издержек и страха. Но  уйдёт с поля брани доволен и счастлив.
Вот и теперь Тамара с внуком потеряла надежду на встречу с дочерью в Мариуполе. Поселился всё то же неодолимый страх за  судьбу дочери и внуков под прицелом у нацистов, который угнал её от родного очага.  Осталась как у разбитого корыта без крова, работы, с молчаливой благодарностью за Таню её тётки, скупую на приглашение пожить у неё, поскольку квартирка маломерка, сами ютятся с тремя детьми на такой-то площади, какую дала молодожену-металлургу Советская власть, а теперешняя суверенная Украина не обещает расширение, поскольку  жилье не строит.
Бабушка и внук сидели на лавке у дома, соображая как добраться до эвакуационного пункта с целью разузнать об условиях эвакуации в Россию. Будут ли там платить заработанную в парикмахерской Красноармейска пенсию; дают ли какие деньги на покупку жилья; сможет ли Костя закончить одиннадцатый класс? О спортивной карьере придётся забыть или наоборот, она может сложиться хорошо. Костя готов остаться в Донецке,  здесь роднее, привычнее, Таня к тому же рядом, но где жить? В Донецке статус беженцев они вряд ли получат, а значит никаких льгот.
Бабушка поднялась с лавки, чтобы отправиться на остановку автобуса, она глянула на Костю, сидящего, и увидела на его лице гримасу испуга. Она ничего не могла понять и ничего такого не видела и не слышала, чтобы испугаться, а Костя услышал: с третьего этажа из распахнутой форточки долетел истошный, душе разрывающий крик Тани.
– Баба, Таня кричит, что-то случилось страшное! – он  полетел назад в подъезд дома, к девушке.

– Папа, не умирай, не умирай, папочка! – расколол  тишину  квартиры отчаянный крик Тани.
Но папа   не слышал дочь. Он оставил её вчера вечером во время артиллерийской дуэли с нацистами, наседающих на Марьинку. Попав под удар залпового огня, погиб неполный  расчет его гаубицы. Он  оставил Таню одну-одинёшенькую в жестоком нечеловеческом мире людей. Как одинокий одуванчик в поле с отцветшей головкой, обдутый жестким ветром с разбросанными копьями семян, а взойдут ли они, пробьются ли  к благодатной влаге земли через плотную щётку трав на этом поле, неизвестно? Так  и счастье Танино, сорванное безжалостной смертью папы, уносится в море тяжких испытаний и сможет ли оно вновь поселиться в жизни девушки, никто не знает?
На Костин звонок двери открыл младший сродный братишка Тани. Костя ворвался в комнату, где стояла  тётя Ирина с зажатой телефонной трубкой в руках, с безумным взглядом  Таня, ревущая навзрыд возле тёти.
– Вам сообщили о гибели Таниного папы?
– Да, только что.
Услышав страшное известие, Костя оторопел от страха за Таню. Его сковало, не хватало воздуха, и он стоял, замерев не в состоянии сделать несколько шагов, чтобы оказаться рядом с подружкой и своим искренним участием оказать любую помощь несчастной.
Вернулась Тамара Ивановна, несмело вошла в квартиру. И поняла всю случившуюся трагедию, поскольку Таня, не умолкая, твердила, то приседая на корточки, то вскакивая:
–Папочка, не умирай! Папочка, не бросай меня! Папочка, ты не можешь умереть! – Вдруг девушка смолкла,   губы у неё скривились, в глазах запылал огонь недоверия, она подскочила в тёте Ирине, выхватила у неё из рук трубку телефона и воскликнула: –  Это неправда, вы меня обманываете, я вам не верю. Это просто ошибка! Кто вам сказал такую чушь? Не может мой папа погибнуть, когда другие продолжают жить и воевать. Только тогда я поверю, если увижу папу мертвым! Вы меня поняли?
Таня хлопнула  трубку на телефон и, обращаясь к Косте, сказала:
– Костя, если ты мой друг, то помоги мне добраться до папы.
От истошного крика Тани у Тамары Ивановны обручем горя сжало сердце. Всего  несколько дней девушка рядом, а вот стала родной. Недаром говорят: не вкусив горького, не узнаешь и сладкого, совместная ноша запоминается надолго, не налегке пробежка, а с потом и слезами. Круглая сиротинушка теперь Танюшка, только тётя у неё опора, да характер, как убедилась, волевой, вполне сложившийся и даже героический.  Но после перемены настроения девушки, выразившейся в неверии смерти отца, близкой к тихой истерике Тамара Ивановна  испугалась за рассудок девушки, и немедленно отреагировав на её просьбу перед растерявшимся внуком,  торопливо сказала:
– Таня, я тоже не верю в гибель твоего папы, потому вместе соберёмся и пойдём в штаб ополчения с просьбой увидеться с папой.
– Прямо сейчас и пойдём, – выйдя из оторопи, поддержал бабушку Костя. – Я знаю, где штаб находится.
– Вот так, тётя Ирина, мой папа не может погибнуть, вам нагло кто-то наврал.
– Таня, девочка моя, я тоже пойду с тобой в штаб. Немедленно, немедленно!
Да, не теряя ни секунды, четверо возбужденных людей вышли из квартиры, не дожидаясь лифта  стали спускаться с третьего этажа, затем на улицу, где остановили такси и гурьбой усевшись, покатили в штаб ополчения народной республики.

ЭПИЛОГ
За  долгие годы до референдума о вхождении Донбасса в состав России, и начала специальной военной операции, Тамара Ивановна погрузнела, но миловидность свою не потеряла, чем непременно гордилась перед своим бывшим мужем, его родней. Она, кстати, относилась к ней по-людски с сочувствием, а потом даже с любовью, поскольку Тамара стригла каждого с удовольствием, устроив  мини парикмахерскую в своей квартире на первом этаже «хрущевки». Деньги дала, как тут говорили, путинская власть через социальный отдел. И не малые: почти полмиллиона рублей, остальные добавил сын Андрей, взяв ссуду, как гражданин России вместе со своим семейством. Тамара Ивановна, разумеется, тоже стала россиянкой.
Убаюканная спокойной жизнью в сибирском городе она не могла бесконечно тревожиться за дочь-хирурга, которая спасает жизни ополченцам и российским военным в госпитале  армии ДНР. Она радовалась благополучию  Андрея с женой, но больше всего успехам Кости. Гимнастика не ушла от него, он успел сдать нормативы мастера спорта, но военное лихолетье на малой родине, клятва отомстить за отца Тани, заставило его более серьёзно взглянуть на жизнь: он поступил и окончил лётное военное училище.
В тот роковой день известия о гибели сержанта Артамонова он поклялся мстить. До мелочей запомнились ему те события. Он как-то сразу осунулся, в глазах появился злой блеск расширенных зрачков, словно от боли.
– Костя, ты убиваешься не меньше, чем Таня, это не совсем хорошо.
– Баба, я не могу смотреть на её страдания. Мне Таню очень жалко.
– Ты её любишь?
– Да, и хочу отомстить.
– Кому и за что? Мстить не надо. Это неугодно Богу. Надо без мести и злобы победить своих врагов, вернуть народ в прежнее состояние мира и добра, когда человек человеку  брат, а не враг.
Говорят, вода в реке самоочищается, течёт, насыщаясь  кислородом и через двести метров ниже  уже обновлённая. Человека очищает от скверны время, лечит его душевные раны, он мужает, становится мудрее. Но память остаётся на века, и тот силен духом и телом, кто не забывает минуты скорби, и своими делами сглаживает борозды печали, как  ветры, дожди и снега постепенно сглаживают следы войн минувших, зарастающие травами и лесами, среди которых подняты обелиски на братских могилах. Костя помнил свою клятву, но и наставление бабушки  защищать родную землю без злобы и мести, поскольку на той стороне свои братья, но заблудшие с потерянным рассудком. Только победа  может вернуть им потерянный рассудок, и Костя Черняк, успевший налетать достаточное количество часов, влился в ряды тех, кто очищает Донбасс от скверны. Тамара Ивановна не знала  о подлинном месте нахождения внука, родители тоже. Сообщила им, с глазу на глаз Татьяна Черняк, приехавшая навестить своих родных после свадьбы в интересном положении: Костя в штурмовой авиации специальной военной операции.
 И вот став прабабушкой, Тамара Ивановна  однажды разрыдалась от счастья:
– Таня, беги скорей ко мне! Смотри, Президент награждает нашего Костю орденом Мужества!
Таня в эту торжественную минуту   в своей комнате кормила грудью сына, избегая шум телевизора. Тут она торопливо подошла и услышала, как муж передавал привет своим родным, любимой жене и младенцу сыну.

МАРИУПОЛЬСКОЕ РАЗДВОЕНИЕ
Басараб в толпе беженцев проходил первый блок пост. Выглядел  не хуже и не лучше остальных: небритый, с воспалёнными от переживаний глазами, в которых засветились огоньки надежды на избавление от мариупольского кошмара, одетый в добротную демисезонную куртку, свитер с увесистым рюкзаком за плечами. Временами набегал знобкий ветер, нагоняя низкие грязноватые тучи,  устраивая снежные завесы,   выбеливая поля и лесополосы, что тянулись вдоль дороги. Никто из толпы не обращал на непогоду внимания, молчаливо ждали своей очереди досмотра у блокпоста, что расположился у палаток под маскировочными сетками с торчащими печными трубами, но без вьющегося дыма, поскольку использовался газ в баллонах. Поодаль виднелась артиллерийская установка противовоздушной обороны.  Не щебетали даже дети, ведомые озабоченными матерями,  бабушками или дедами. Молодых отцов тут не видно, больше измождённые голодом, жаждой, нервотрёпкой старики. За рулём легковых автомобилей беженцев, медленно продвигающихся, тоже деды или женщины. Пройдут двадцать метров и останавливаются, водители глушат двигатели: экономят бензин. Дорога предстоит дальняя через Новоазовск, на Таганрог и Ростов-на Дону. А там как Бог и власти пособят.
Василию Басараб не давал покоя внутренний монолог, барабанящий мозги и душу: «Как  объяснишь свои действия, если тебя разоблачат? Не будешь ли жалеть о своей измене?»
«Бросаться в ноги не стану,  попрошу: помогите  найти себя. Себя настоящего, помогите выбрать правильную дорогу. Восемь лет, и даже больше,  блуждал в потёмках киевского режима. Днепровские кручи – моя родина, там я родился и вырос. Они мне дороги тем, что меня, мальчишку, водил гулять в парк дедушка – воин битвы с Германией. Мы с ним качались на качелях, садились в корзины «чёртова» колеса и плыли к небу, он покупал мне пломбир и лимонад. Я был счастлив. Эти годы самые светлые в моей жизни. Дедушка незадолго до смерти говорил, тяжко вздыхая: «Что-то с Украиной происходит неладное, заворачивают её  в болото ненависти к соседу. Но ты, внучек, помни: мы казаки. Наши предки из Запорожской Сечи вышли. Курень был такой – Басарабский. Оттуда мы».
Дед умер в тревоге за семью, разменяв девятый десяток годов жизни. Я с отцом часто ходил на его могилу. У меня отобрали сначала юность, потом днепровские кручи с парком,  семью. Как мне защитить свою землю? Разве я похож на самоубийцу, если бы пошёл на рожон  хорошо организованной англосаксами орде со свастикой и портретами Бандеры? Я хочу жить и знать, что будет дальше с моей землёй, я хочу обрести веру в добро, потерянную в Мариуполе, вернуться к семье».
«Несчастный червь, – гудел в уши лояльный ко мне азовец, если я сомневался в их правоте,– тебя раздавят сапогом, как давили всех своих врагов москали! И нас топтали».
Дед с фотографии как бы шептал: не верь внучек!
«Пусть будет так, не хочу задыхаться в  мариупольском бессилии, при случае уйду, не уж-то они такие звери?»
Василия, как и всех осматривали милиционеры из ополчения. Он сразу же обнадеживающе заметил – с  сочувственным состраданием на лицах. И даже с радостью: ещё один молодой мужик-славянин вырван из капкана смерти. Потребовали документы. Паспорт утерян, на руках военный билет, выданный в Днепре накануне свержения президента Януковича. Был задан неприятный вопрос: как здесь оказался, если жил в Днепре?
– Ходил по Азову и в Турцию на сухогрузе. В основном с зерном. Осенью двадцать первого года сломались, остался в бригаде ремонтников. Жил с подругой в Мариуполе. И тут – война. Наезжал в Днепр урывками.
Говорил Басараб убедительно, поверили, перерыли рюкзак. В нём бельё. Две банки тушёнки, сухари, альбом со снимками. Полистали. Там родственники, друзья. Впечатлил снимок  с двумя стариками в орденах, а вокруг них дети и их родители. И Вася среди них – мальчишка.
– Кто такие? – с неподдельным интересом спросил милиционер лет сорока с красной повязкой на левой руке, хорошо экипированный, вооружённый автоматом.
– Слева – мой дед Басараб Иван Павлович из старинного казачьего рода, справа – его побратим – Кузьма Степанович Перепёлкин. Мы у него в гостях под Ростовом-на-Дону. Середина девяностых, тогда можно было довольно свободно  выехать. Деды вместе воевали. Моего деда Перепёлкин откопал полузасыпанного в траншее, спас. Они побратались, ездили в гости.
Басараб уверен – этот снимок сыграл на досмотре основную роль. Поверили, наколки на теле смотреть не стали, только попросили показать пальцы. Пресловутой мозоли на правом указательном пальце не было. Василий – артиллерист.
– Не боялся носить такую улику для нацистов? – спросил второй проверяющий, с подслеповатыми глазами и согнутой годами фигуре, обутый в изрядно поношенные берцы.
– Прятал, только накануне взял из тайника.
– Куда теперь? – возвращая альбом, спросил первый, – шёл бы к нам в ополчение, коли у тебя дед фронтовик.
Басараб неподдельно удушливо закашлял с явными признаками бронхита.
– Я думал об этом. Вот подлечусь у старых приятелей – в семье дедушкиного побратима, только тогда.
– Счастливого пути, – сказал первый и козырнул.
Басараб закинул рюкзак за плечи, мысленно перекрестился, хотя креста на груди не носил, и шагнул  прочь от поста, сознавая, что его враньё покрыла единственная фотография с фронтовиками. Не пригодился, к счастью, и надоевший внутренний монолог. Хотя тревоги впереди.
Ветер растащил тучи, и в небе показался бесшумный беспилотник. Впереди, куда ушли первые досмотренные беженцы, тотчас разорвались крупнокалиберные снаряды. Били из Мариуполя. Басараб знал, из «Азовстали». Всего неделю назад он также получал координаты и бил из гаубицы по приказу своего командира из батальона «Азов».  Два расчета батареи стояли между двумя пятиэтажками на детской площадке. Солдаты жили тут же на первом этаже. Как только началась эта война, а их потеснили русские, точнее чеченский спецназ, по приказу командира батареи законных хозяев квартир вышвырнули в сырой подвал. В нём пахло мышами, плесенью, гниющими картошкой и капустой – остатками  заготовок на зиму. Электричество пропало, а за ним вода. Люди использовали на первых порах для готовки пищи переносные газовые плитки, но баллончики быстро истощились. Так же быстро сгорели немногочисленные свечи. Подвал погрузился в кромешную тьму. Комбат, злой на всех русских, а эти,  в подвале, упорно называли себя русскими, пестрый от татуировок прозвал жителей сусликами, и если кто-то набирался смелости попросить воды или хлеба, он смеялся над ними: «Собирайте мочу и пейте, вместо хлеба грызите корешки, как суслики! Прислужников москалей не жалко пустить в расход». На двух стариках из подвала он дважды срывал злобу за отступление батальона в глубину металлургического комбината. Уцелевших жильцов он приказывал тащить с собой, хотя не было ни воды, ни хлеба. Старики стали возражать против кочевки. Комбат сначала сбил с ног обоих апперкотом в челюсти, потом избивал  пинками. Экзекуции он проводил у всех на виду для устрашения. Батарейцы,  разбавленные азовцами для крепости духа, свирепого волка не одернули, а женщин, пытавшихся защитить бедолаг, пригрозил расстрелять за попытку сопротивления.
Басараб с испугом ждал снарядный удар по  толпе беженцев. В небе, с востока, куда они шли, нарисовалась белая полоса, последовала вспышка, и беспилотник разлетелся в куски. Басараб облегченно вздохнул, хотя впереди продолжали греметь взрывы.  Накрыв плотным огнём указанный беспилотником координат, артналёт смолк. Так было всегда. Только Басараб, ведя огонь из своей пушки по целям,  не знал результатов. Теперь, через несколько минут драпа, он увидит, что натворили его сослуживцы, а значит и он в недалеком прошлом.
На шоссе зияли воронки,  лежало три трупа.  Пламенем полыхала на асфальте не остывшая кровь.  От лесополосы доносился женский рёв и старушечьи причитания: там находились раненые двое детей и их мать. Бабушка не пострадала, слышался её хриплый голос: «Сатана вас повязал, проклятых, на самом дне в аду будете кипеть!» Голос ткнулся в  затвердевшую душу Басараба, но не пробил оболочку равнодушия к страданиям соотечественников, а лишь вселил страх перед предстоящим досмотром на втором блокпосту, который только что обстреляли азовцы. Там стояли  ненавистные военные москали, вдвойне опасные взбудораженные артналётом. Надоевший Басарабу монолог вновь вспыхнул раздражённым противным внутренним голосом. Только теперь в нём звучали куда более панические ноты и страх быть разоблачённым  крепчал, как штормовой ветер, грозя разбить и утопить  старое судно, на котором ходил по реке.
Нервничая, Басараб задумался: откуда такая ненависть к москалям? Ведь он тоже русский, говорит без всякого украинского акцента, скрывая свой выговор от комбата и даже от своего дружка Серёги, с которым дали тягу  из батареи неделю назад. Их  упорно искали, чтобы разорвать в клочья в назидание остальным.  Серёгу свалил наповал снайпер. Басарабу удалось уйти, переодеться в заброшенной квартире в эту одежду, набрать всякой всячины в рюкзак для отвода глаз.
Так откуда же ненависть?  Вопрос какой-то плавающий, как мина в море. Не трогай её – не взорвёшься, тронешь – разлетишься на куски. У деда и отца ненависти к москалям не было. Он точно знает. Отец  вместе с семьей, то есть с ним и мамой ходил по Днепру на самоходной барже в Смоленск и выше. Отсюда у Василия тяга к судам. Школьные месяцы года жил с дедом на берегу Днепра. Летом снова с отцом и мамой на барже. Вырос, окончил мореходку в Одессе. И тоже после службы в армии ходил по Днепру в пределах судоходного русла. До майдана и переворота. Про Азовское море и Турцию – всего лишь его  легенда. Иначе нельзя.
Ответа насчёт ненависти Василий себе дать не мог. Верил, что русские испокон оккупанты Украины. Верить не хотелось. Он-то кто, дед, мать с отцом? Все родились, выросли и живут в Днепре. В бывшем  Екатеринославле, потом в Новороссийске, Днепропетровске, а теперь в Днепре. В принципе ему наплевать  на все переименования. Кабы знать суть их, а так не всё ли равно, как зовётся город? После переворота, повзрослев, кое-что прочитал об истории города, отец, иногда вспоминая деда, ворчал в адрес власти, отдаляющей страну от русских. Петровский, в честь которого переименован город, был еврей-большевик и председатель Всеукраинского ревкома, стоял у истоков оккупации Незалежной, повальных расстрелов, продразверстки и голодомора. Враг по самую завязку. Правильно, что такое имя городу носить нельзя. Память о нем уничтожили. Так же с   городами Ворошиловградом и Ждановом произошло. Все перепуталось, как сеть, попавшая на коряжину, изорвалась, пришла в негодность. Кто скажет правду? Хотелось бы знать: точно ли,  все  русские области прирезаны вождём мирового пролетариата для укрепления братского народа во времена гражданской бойни? Пожалуй, враки, хотя дед тоже говорил что-то о присоединении Новороссии к Украине. Васе тогда наплевать было на все политические  гамбиты, а теперь вопрос:  за такой подарок вряд ли бы бандеровцы стали рушить с ненавистью  его многочисленные статуи?! Маршала Жукова – тоже. Даже до Александра Невского добрались! Этих полководцев дед хвалил, называл великими сынами Руси.
В четырнадцатом году Василий в факельных шествиях не участвовал. Не пускала память об ушедшем деде. В нейтралке думал отсидеться. Не вышло, через год на него наехали азовцы. Он тогда без работы остался. Рейсы в Россию ликвидировали. Он не кстати женился, и молодую семью кормить нечем. Азовцы бесцеремонные, наглые предложили влиться в их батальон артиллеристом, коль служил наводчиком гаубицы. Ценная фигура!  Он стал отказываться, мол, в Днепре речной флот жив, придёт навигация, пригожусь. Опыт есть. Азовцы уговаривать не стали, тут же на глазах у перепуганной и беременной жены зверски избили, сломали два ребра, долго ходил с синяками, кривясь от боли, особенно в левом боку. Всучили кипу разных брошюр, приказали изучать, пообещав через неделю вернуться и  устроить экзамен. На стол швырнули пачку долларов. «Это тебе аванс за будущую службу». Ничего себе, он такие деньги сроду в руках не держал. Напуганный, но с другой стороны обрадованный подачкой, прочитал все брошюры. Жена уговаривала соглашаться ради своей  семьи. Жена тоже прочитала брошюры и вместе сделали нелёгкий вывод: москали под ружьём заставляли украинцев идти на войну с гитлеровскими освободителями от коммунистической заразы, проливать за Сталина кровь. Вот почему дед почти никогда не рассказывал о войне, о боях, за которые имел награды! Всё подтасовано, всё переврано, перелицовано. Степан Бандера – героическая личность в борьбе против коммунистов и за самостийную Украину. Теперь их истинные друзья – америкосы. Щедрые парни, коль такие авансы дают. В Мариуполе видел на батарее иностранцев. Щеголя. А какую власть имеют! Комбат перед ними ходил на цыпочках. Под их надзором провели стрельбы. Били по вражескому Новоазовску. Он тоже бил из своей гаубицы без сожаления, даже в удовольствие. Потянулась долгая служба  в артбатальоне то в Волновахе, то в Мариуполе с отпусками к семье. Он хотел перевезти семью сюда, но жена,   боясь перемен, отказывалась: здесь у нее квартира, мать с отцом, как  надежная опора.
Басараб быстро продвигался в веренице беженцев на досмотр на втором посту. Женщин с детьми и стариков почти не задерживали. Он видел повеселевшие лица, даже обнимки стариков с военными. Чертовщина какая-то. О них говорили в Мариуполе нелестно: на оккупированной территории Донбасса зверьё, садисты и насильники. А тут улыбки, рукопожатия, обнимки, пожелания удачи и здоровья! А сколько в голосах тепла и доброжелательности, участия! Потерявшую силы старушку от сознания, что все  страдания для неё и внуков кончились, плачущую, едва не упавшую, подхватили, повели в тёплую палатку с санитарным крестом. Усадили и напоили сладким чаем. Двум ребятишкам дали по шоколадному батончику. Заигрывают, замазывают глаза? Василий приготовился играть роль горемыки, что и на первом посту. Уверенность у него крепла, поскольку тут людей долго не задерживали, к тому же погода снова ухудшилась, холодные порывы ветра с моря хлопали крышами палаток блокпоста, трепали  полы курток, пальто, плащей, леденили тела. Плыли серые тучи, грозя разразиться мелким нудным дождём.   
– Василий Родионович Басараб, – вслух прочитал запись в военном билете моложавый старший лейтенант, – родился в Днепропетровске?
– Знакомое запоминающееся имя, – сказал его напарник, прапорщик. Он подошёл, глянул на Басараба и воскликнул: – Неужели мой старый знакомый?
Старший лейтенант насторожился: ему не понравились бегающие глаза беженца после реплики прапорщика.
– Вы досмотрели рюкзак? – обратился он к прапорщику.
– Осмотрел, вот любопытная вещица – карманный фотоальбом.
– Это мой своего рода пропуск, – встрепенулся Басараб, – посмотрите.
– Обязательно, пройдите вместе с прапорщиком в палатку для досмотра ваших татуировок, – распорядился старший лейтенант, и заметил, как зрачки у Басараба расширились.
Утеплённая палатка рассчитана на десять мест. В ней стояло несколько раскладушек с тумбочками, стол со стульями и газовая печь для обогрева. По сторонам открытые окна. Фельдшер в погонах младшего прапорщика заканчивала оказывать помощь старушке, сидящей на кушетке. Возле её колен стояли дети с подарками в руках, но батончики не были распечатаны. Мальчик и девочка молча и терпеливо ждали, очевидно, разрешение бабушки, чтобы начать есть шоколад.
– Дети, да вы не стесняйтесь, – мягко сказала фельдшер, – ешьте батончики, я сейчас вам налью тёпленького сладкого  чаю, как  бабушке. Настрадались, бедняжки, натерпелись страху. Ах, дети-дети,  молчуны-молчунами, неулыбчивые бедняжки! Для вас, мои миленькие, несчастья и страхи кончились, на третьем посту вас ждёт автобус и отвезёт в добрые тёплые руки.
Басарабу этот диалог показался искусственным: уж не помнит, когда слышал мягкий и ласковый женский голос, потому врезался в память. Он знал, что на его пути будет три блокпоста. Судя по возвышенному голосу фельдшера, за воротами мариупольского ада существует рай, организованный военными москалями. Или это просто масштабная рисовка, рассчитанная на простаков? Не похоже.
Его усадили на стул напротив мужика лет сорока, в гражданской одежде с галстуком, начисто выбритом, обладающего пристальным взглядом и сухим нейтральным голосом. Это качество Василий уловил сразу же. Закашлявшись, он тяжело опустился на стул.
– Что у вас? Бронхит или хуже?
– Бронхит.
– Послушаем вашу легенду присутствия в Мариуполе, – сказал следователь, изучив документы. Василий кратко изложил свою легенду, добавив, что все же был мобилизован, и как артиллерист служил в Мариуполе.
– Вам знаком наш  прапорщик? –  все также сухо спросил следователь.
– Судя по снимку, что в моём альбоме – это внук деда Перепёлкина.  Очень похож.
– А вы что скажете, товарищ прапорщик?
– Басараб – знакомая фамилия. Точно такое же фото есть у нас в семье, на обороте все участники переписаны. На этом – нет.
– Вполне нормальный случай, – удовлетворенно сказал следователь, и обратился к Василию: – У вас есть татуировки на теле? Покажите.
Басараба бросило в холодный пот. Москалей не проведёшь.
– На спине свастика. Её накололи мне после того, как избили, сломав два ребра. Они неправильно срослись, выпирают. Посмотрите, торопливо говорил Басараб, задыхаясь от нахлынувшей волны страха. –  Я не фашист, при случае собирался заштриховать свастику.
– Допустим, – всё также сухо сказал следователь, укрощая рукой порыв к реплике  прапорщика. – Почему не сдались в плен в городе, а пытаетесь уйти с беженцами?
– Хотел избежать позора и следствия. Во-вторых, все же я присягал Украине.
– Украине фашистской! – вырвалось у прапорщика.
– Нет, я служил в армии до переворота и в фашистских шествиях на майдане не участвовал.
– Допустим, вы наводчик и били  из тяжёлого орудия по населенным пунктам и жителям.
– Мои снаряды никогда не попадали в цель. Я сбивал прицел.
– Пустые слова. Как это доказать?
– Меня уличил комбат, едва не пристрелил на месте, пистолетом выбил мне несколько зубов и посадил под арест. Вот, смотрите, – Басараб оттопырил нижнюю губу с плохо зажившим шрамом. Там действительно, не было трёх зубов. – Мой друг Серёга этой же ночью  прикончил часового, и мы сбежали.
– Где этот Сергей?
– Нас искали. Его свалил наповал снайпер. Мне удалось уйти. Я хотел затеряться в России, а потом вернуться к семье. Что со мной будет?
– Присягу вы все-таки нарушили – дезертировали. Сотрудничество с нами смягчит ваши проступки, глядишь, вылетит из головы ненависть к москалям, как говорят ваши главари.
– Что я должен делать?
– С помощью громкой связи агитация о добровольной сдаче оружия, солдат и офицеров.
– Азовцы не сдадутся. У них руки по локоть в крови.
– Верю. Но  там много обманутых солдат. Это шанс спасти жизнь и стать нормальными людьми, как ваш дед. Вам что-нибудь известно о краснодонцах и «Молодой гвардии»?
Басараб молчал с тупой миной на лице.
– Город Краснодон стоит на юге Луганской области. Неужели не знаете?
– На Луганщине бывать не довелось. В Украине много городов. К тому же Верховная Рада любит города переименовывать.
– Верно, любит. Она вернула городу Краснодон первоначальное имя – Сорокино. Горожане этого не признают.Так назывался на том месте казачий хутор почти два века назад.  Ладно, что вам известно о фашистском фельдмаршале Паулюсе?
– Впервые слышу.
– Что же, вы ни в школе, ни в училище не изучали историю Великой Отечественной войны? Теперь любая информация доступна при помощи Интернета.
– Изучали историю, но какую? – горько усмехнулся Басараб. – По тому учебнику, что лежит у вас на столе, там только об УПА, ОУН* сказано. Кто из подростков, а потом парней задумывался о прошлом, кому в голову приходило отыскать истину под пристальным оком азовцев, айдаровцев или «Правого сектора»?
– Я вам скажу правду: краснодонцы – это комсомольцы-патриоты. Они  создали в своем городе «Молодую гвардию». Она оказывала посильное сопротивление немецким войскам. Большинство из них, схваченные гестапо в результате предательства,  погибли  в  страшных мучениях, сброшенные в одну из шахт рудника. Пятерым молодогвардейцам посмертно присвоено звание Героя Советского Союза. – Следователь сделал паузу, в  палатке от этой короткой речи наступила мертвая тишина,  проглотив сухой ком, застрявший в горле от воспоминания жестоких событий 1943 года в Краснодоне, продолжил:
–  Паулюс активный участник разработки плана нападения на СССР, командующий армией штурмующей Сталинград. Он сдался в плен со своим штабом там же, зимой сорок третьего года. Закоренелый гитлеровец смог отказаться от фашистской идеологии. На Нюрнбергском процессе выступал в роли свидетеля. Правда победила.
Басараб сидел шокированный полученной информацией. Он знал Гитлера, Муссолини, Степана Бандеру, доблесть армии УПА, краем уха слышал о суде над гитлеровцами, но хорошо знал об оккупации русскими войсками Украины, преподанную азовцами. Он тупо молчал: слов не находилось, зато красноречиво говорили его глаза, мимика лица о начале осмысления своего  прошлого и будущего, которое всегда в густом тумане. От волнения его захлестнул приступ сухого кашля. Успокоившись, утер кулаком выступившие слезы, готовый к дальнейшему разговору.
– Я понимаю, что вам трудно поверить моим словам после восьмилетней накачки в сознание бандеровско-фашистской идеологии.  Мы вас отправим, если согласны, в Донецк, там посмотрите несколько документальных фильмов о сражениях в годы Великой Отечественной войны, в которой доблестно участвовал ваш дед, прочитаете историю. Кстати, мемуары известного вам маршала Жукова и тогда дадите ответ о сотрудничестве. Что на это скажете?
Басараб вновь судорожно закашлялся, лицо его от натуги и волнения сделалось пунцовым. Если откровенно, он никогда не был близок к нацистам. Не пускали дед, зверство в Одессе, где он до этого учился в речном училище и приходил с грузами в порт. Он не видел всего ужаса сожжения людей заживо в Доме профсоюзов, просто хорошо знал по рассказам очевидцев, читал о трагедии в газетах, якобы, усмирения бунтовщиков против действующей власти. Возможно, как власть, она имела право на подавление, но не таким же иезуитски-фашистским способом. Порт в те дни кипел страстями, гудел на разные голоса. Звучала откровенная поддержка докерами  инквизиторов, но  часто раздавалось суровое осуждение. Доходило до мордобоя в рукопашных стычках. Он  опять входил в число нейтральных. Наблюдал. Теперь  должен сделать выбор. Выбор своего будущего без раздвоения души и сердца. Правды и лжи. Чьей правды, москалей? Говорят же: у каждого своя правда, а у него есть ли она?
Басараб, глядя на военных второго поста, на их спокойствие, без надрыва глоток ведущих своё дело, сравнивая с садистами-азовцами, почувствовал в душе пустоту. Его стремление как-то выкрутиться из ситуации показалось низким и противным. Он увидел блик правды в лице москалей, осветивших движение к добру этих людей, а не к злу, разбою и насилию. Он увидел в них силу, которая  может противостоять вранью нацистов. От кого и от чего исходит эта сила? От спокойствия этого следователя, одногодка прапорщика,  от желания  убедить противника в своей правде и сделать союзником, от фельдшера, готовой унять ему удушающий кашель, угощающей батончиками пугливых детей и горячим чаем бабушку, от этого человеческого отношения, от которого он давно отвык. А ещё от той вереницы людей, тянущейся из Мариуполя в русскую сторону.
--------
*УПА – Украинская повстанческая армия в годы Второй мировой войны, разгромленная Красной Армией: ОУН – организация  украинских националистов.

ДЕВОЧКА С ПЕРЕБИТОЙ НОЖКОЙ
1.
Осенний погожий вечер среди беспрестанных хмурых дней нынешнего лета бодрил и поднимал хорошее настроение на прогулке по скверу. Дорожки  добротно выметены дворниками,  изумрудные газоны были изрядно покрыты опавшей листвой с рябин, берёз и тополей, словно шоколадными пряниками, и ступать на них я как-то не решался, боясь нарушить палитру природного художника. Всё-таки я сам художник, и ценю красоту в любом проявлении, особенно, если она исходит от повседневного бытия и естественности. Я медленно шагал, вдыхая сочный вечерний воздух, отдыхая от дневной сутолоки и, казалось, уж ничто меня не огорчит в этой осенней сказочной идиллии. Но я ошибся: на скамейке увидел своего приятеля с такой сострадательной миной на лице, что  содрогнулся и подумал нехорошо о его сыне, который сражался на Донбассе. Я оказался прозорлив: приятель, пожав мне руку и, упреждая мой вопрос, показал короткую строку в телефоне:
«Ранен, лежу в госпитале, скоро буду дома. Ждите!»  Здесь же его портрет с короткой прической и улыбкой на бледном лице.
 – И   это всё?
– Всё. Куда и как – ни слова.
– Звони, дорогой, выясняй.
– Бесполезно. Как из партизана не вытащишь признания клещами. Сказал, что в конце августа, под Макеевкой. Лежит в Ростове, выздоравливает.
Я опустился на лавку возле приятеля с сознанием того, что и в солнечную погоду может брызнуть холодный дождь, возле тебя пронесётся вихрь и бросит песок в глаза. Или того хуже: на тротуар выскочит ошалелое авто и собьёт тебя с катушек. А там, на передовой фронта, где свистят пули, бьют фугасы и высокоточные ракеты в любую минуты может случиться беда.
Семён не обнадёжил. Через неделю приехал домой для восстановления психики  с помощью женского тепла и уюта, сил,  нарастить потерянный вес на домашних харчах. Приехал не один, а с девочкой десяти лет в коляске.
Из односложных и муторных ответов на вопросы о ситуации, в которой Семён в тот день получил ранение, сложилась боевая картина на передовой.
Рота штурмовиков с мощной огневой поддержкой выдавливала на запад из небольшого шахтёрского посёлка противника с трёх сторон.  Перед посёлком с востока возвышался копёр шахты и мёртвые остроконечные терриконы породы с разбитыми транспортёрами. Южный склон одного из них дымился,  едкий угарный  запах приносили порывы ветра. Четверо разведчиков, хорошо экипированных, со стороны похожих на роботов, обошли с севера серую гору террикона, и перед ними открылись улицы, утопающие в садах. В них наливались соком яблоки, груши. Густо чернела на ветках узловатая россыпь слив. Был и виноград с орехами, но пока зелёные и солдаты их не трогали, охотно брали сливы и ранние яблоки в брошенных и обезлюдевших садах. Для сибиряка Семёна такое изобилие было в диковинку, хотя отец имел дачу и там тоже плодоносили фрукты, но они в подмётки не годились здешним сочным и крупным, особенно сливы. Большинство огородов  пустовало, зарастая бурьяном. Либо  усадьбы  остались без хозяев – погибли от рук нацистов, либо брошены, чаще всего молодыми семьями, ставшие беженцами. Сила вечности – земля не должна пустовать – диктовала свою власть старикам, оставшимся в посёлках, и они ходили за посаженным картофелем, помидорами, огурцами, капустой и всей той огородной зеленью, какая испокон веку возделывалась на грядках. Встречались заботливо возделанные огороды, но разбитые снарядами и минами, изрытые воронками, на краю которых упорно не сдавались и росли кабачки или баклажаны, лук или чеснок, морковь или свекла. Чаще всего огородные   посадки были истоптаны, истерзаны гусеницами  и колесами бронированных  машин, усыпаны гильзами от снарядов или пулемётов, словно желудями в дубраве. Нередко прямо перед домом, заботливо ухоженном шахтёром и его женой, дыбилась разбитая долговременная огневая точка, стояло разбитое орудие от прямого попадания высокоточного снаряда, прилетевшего с востока.
Эта типичная картина повторилась и в этом посёлке, куда осторожно входили разведчики. С террикона хорошо открывалась его панорама: был он, в основном, одноэтажный, особняки утопали в садах, и только в центре его возвышалось несколько двухэтажек, скорее всего административные здания, школа и детский сад. От северной окраины поселка тянулся на запад густой колок с гравийной дорогой вдоль его. Вот туда и направились разведчики, чтобы незаметно просочиться к западной окраине. Стихнувший было обстрел городка со стороны отступившего противника, возобновился. Едва разведчики скрылись в лесу, как по нему ударил крупный калибр. Раскат взрыва снаряда ещё звенел в ушах, а его перекрыл детский крик боли, раздирающий душу. Всего в нескольких метрах от Семёна. Он бросился на крик через густую поросль  орешника и увидел группу женщин с детьми и стариков. Десять человек. Глаз намётан. Чуть в стороне воронка от снаряда. Пожилая бледная женщина, чья-то бабушка, сидела на земле  возле берёзы с девочкой на руках. Её блузка и брюки обагрены кровью, а у девочки, с запрокинутой головкой, окровавленная левая ножка в сандалике. Это она кричала, теперь, как понял Семён, от болевого шока потеряла сознание и умолкла. На лице бабушки страх ужаса и беспомощности. Девочка маленькая, кроха в цветастом сарафанчике.
Семён выхватил из своего запаса ампулу с обезболивающим, руки у него задрожали от жалости к ребёнку. В голове пульсировало: «Кроха, такая кроха, бедняжка! За что?» Он резко всадил в ножку девочке иглу, отжал содержимое шприца, при этом бабушка отшатнулась к стволу дерева в новом испуге. Камуфляж, каска, бронежилет на солдате почти такие же, как у нацистов: «Нашли, сейчас расправятся! Они безжалостные и мстительные».
– Мы русские, – бросил Семён, угадав  причину смятения бабушки, и стал перетягивать жгутом ножку раненой, чтобы остановить пульсирующую кровь из рваной осколочной раны. Он видел, что ножка у девочки перебита. Семён нащупал пульс, стал  отсчитывать слабые толчки. Крики и плач женщин больно бороздили душу, мешали  сосредоточиться.
Подошёл командир отделения прапорщик Бусин, спросил:
– Жива?
– Да, болевой шок, сейчас очнётся, – Семён кивнул на отброшенный шприц.
– Бабушка ранена?
– Нет, это кровь моей внучки. Лучше бы меня полоснуло, а  не Анечку, – глаза бабушки наполнились слезами, а сеть скорбных морщин на бледном лице увеличилась.
– Кто ещё ранен? – командир посмотрел в сторону сгрудившихся женщин за спиной у пострадавших.
– Раненых, кажись, больше нет, а вот дед сражён осколком наповал, – раздался голос разведчика Андрея.
– Что будем делать с девочкой? – дрожащим голосом спросил Семён, его серые глаза потемнели, зрачки расплылись, словно от нестерпимой боли, – её надо к нашему хирургу. Дочка она моя, командир, дочка, понимаешь, кроха моя!
Разведчики знали, считай, всю подноготную о жизни каждого из отрывочных рассказов  в часы отдыха на передовой, и сочувствовали бездетному Семёну, который не скрывал своего желания иметь сына или дочку. Пять лет с Галей живут душа в душу, а вот Бог дитя не даёт. Впрочем, признаться, оба не стремились, успеем. Теперь же, понюхав настоящего пороха,  находясь под прицелом войны, мужик стал клясть себя за это легкомыслие, мол, случись с ним беда, а  наследника не оставил. Как-то не по-христиански. У всех его напарников есть дети. У командира двое. Сын и дочь. Этакая классика! Ему бы не на войне быть, а воспитывать потомство. И воспитывал, но вот потребовалось пойти сюда, и пошёл. Обязывал, как и Семёна, не только контракт, но и долг воина.
По колку, гораздо левее  снова ударили тяжёлые взрывы. Качнулись деревья. И вместе с ним женский общий ах! Надрывный плач оборвался, словно люди остановились на краю пропасти и замерли, боясь свалиться. Семён закостеневшими глазами смотрел на Анечку, на перебитую ножку,  ждал, когда она очнётся. Эта кроха может остаться без ноги. Девушка  с протезом. Куда ни шло парень, а девушка, а потом взрослая женщина с протезом! Это никуда не годится. Надо спасать ножку.
 Он вспомнил маленькую собачку с перебитой передней правой лапкой.  Отец подобрал малышку и выходил. Назвал Найдой. Она подросла и стала резво бегать, волоча ножку. На трёх лапках. Такая забавная и симпатичная с ласковым собачьим взглядом. Он всегда покорял Семёна, и при встрече  парень стал давать карамельку. Найда осторожно брала конфетку, садилась на задние лапки, не сразу проглатывала сладость, а разгрызала. Семёну это нравилось, он гладил её по головке, приговаривал:  «Какая умница!»
У Анечки две ножки, одной может лишиться. Этого допустить нельзя. Семён рассказывал ребятам историю с Найдой. Они сочувствовали собачке,  хвалили отца   яркими эпитетами. Семён умоляюще смотрел на командира.
– Давай, Семён, девочку в санбат, – приказал командир, – до него четыре километра. Сдашь медикам и вернёшься. Даю тебе полтора часа.
– А бабушка? – спросил Семён, – она же потянется за мной. Будет тормозить.
– Не буду, я выносливая. Только бы разрешили за ней ухаживать, – с непреклонной уверенностью сказала бабушка, продолжая сидеть и держать на руках внучку.
– Почему ваши люди в посёлке не остались? – спросил командир.
– Там страшнее, враги свирепствуют. Похватали иных и держат при себе, ограждаются нами. Подвалов в поселке всего два под двухэтажками. Злодеи там сами прячутся. Между домами две пушки поставили и окопы вырыли. Кто-то в подполье хоронится, но дома-то горят, задыхаются люди. Старики Портновы в свой погреб спустились, так туда изверг гранату бросил. Больше никто не рискует так спасаться. Вот и ушли в лес ночью те, кто в живых остался.
– Это всего-то от вашего посёлка? – ужаснулся командир.
– Ещё столько же, как нас, поглубже в лес  ушли. И всё.
– Командир, я готов. Анечка в сознании, – Семён  размотал широкий  и длинный жгут, завязал крепко концы, перебросил через плечо. На эту перевязь собирался усадить Анечку и нести перед собой на руках.
– Баба, что со мной? – раздался слабый голосок девочки. Она увидела перед собой усатого солдата в каске, внимательно и не зло  смотрящего ей в глаза. Но всё равно испугалась, и глазки её залили обильные и крупные слёзы, а губки скривились и дрожали.
– Ранена ты, сейчас в санбат побежим с хорошим человеком. Помогут там тебе. Не бойся, я с тобой побегу.
– Кровь унялась, давай, сержант, шину на ножку наложим, – сказал командир и – в путь. Как вас зовут?
– Екатерина Георгиевна Нестеренко, – ответила бабушка. – Анечка – Белянина. Отец у неё в ополчении, мать, царствие ей небесное, давно погибла. Преподавала в школе музыку и танцы. Анечка любила танцы и мечтала стать балериной. А теперь что?
Семён осторожно накладывал на ножку шину, чтобы в дороге не болталась и не мешала идти скорым шагом, а закончив, взял из рук бабушки Анечку – веса не почувствовал – худышка, стал пристраивать её с помощью бабушки на перевязь.
Подошли перепуганные бледнолицые и молчаливые женщины с детьми. Командиру показалось с немым укором того, что так долго не появлялись. Он сказал:
– Товарищи, если у кого есть мобильные телефоны, ни в коем случае разговаривать нельзя, а также разводить костры. Враг бьёт по лесу наугад, зная, что всё население бежало ночью в лес. Вам надо либо рассредоточиться, либо продвигаться в нашу сторону без шума.
– Наши мобильники мёртвые, в домах остались. Ни зарядки, ни денег для них нет.
– Нам уходить от жилья никак нельзя, сынки, – сказал седой согнутый годами старик. – Кто нас будет кормить, а там, какой ни есть, харч имеется. Сады  дадут фрукты, огороды, что целы остались – овощи, картошку. Деда нам надо схоронить. Тут все скрось родственники. В нашей группе Нестеренки та Белянины. А в той, что тут недалеко от нас Портновы та Черняки. Гуртом будем выживать, казацким куренем.
Семён слышал последние слова командира и старика, направляясь в сторону просвета сквозь деревья на кромку леса, чтобы максимально быстро двигаться к санбату.
– Екатерина Георгиевна, как вы, успеете за мной? Если нет, то держитесь за мой ремень. Чем быстрее мы доберёмся до хирурга, тем легче будет Анечке.
– Буду стараться, Сёмушка, на ходьбу привычная.
– Вот и ладно, вы, как моя мама, на ноги острая.
 2.
Семён вернулся в лес без опоздания. Никого. Двинулся по указанному командиром направлению с условным посвистом. Вышел на конец колка, оставив посёлок сзади. Впереди лежала каменистая степь. По утраченным позициям время от времени били нацисты. На поляне, взбугрившейся скальными выходами метрах в сотне от леса, откуда хорошо просматривалась степь, увидел своих. Перебежал к ним, упал в траву рядом с командиром.
– Прибыл, товарищ прапорщик, Анечку тут же положили на операционный стол. Бабушка при ней. Как у вас?
– Укропы хотят отбить посёлок. Собираются вон в том колке. Передал координаты. Жду арта. Вот-вот рубанут.
Но первыми рубанули по взбугрившимся скальным выходам враги, откуда несколько минут назад радировали разведчики.
– Рассредоточиться! – приказал командир.
Солдаты расползлись. Над степью появилась «птичка» противника.
«Неужели обнаружит?» – подумал Семён, хотя знал, что малые объекты, закамуфлированные под местность, дроны не берут. И точно, «птичка» ушла к посёлку. Противник бил  по бугру, где прижались к земле меж округлыми сланцами разведчики, поднял в воздух кучу камней и швырнул  на командира. Семён видел, как прапорщик выгнулся и затих. Видел он и то, как пошёл  в атаку на БМП противник, стараясь проскочить открытое пространство, по которому откатился утром. Семён прокричал:
– Командир ранен, берём его и отходим к лесу.
Он находился ближе Андрея к прапорщику и по-пластунски направился к нему. С окровавленной головой и замутневшими глазами раненый опрокинулся навзничь, смотрел на товарища, и что-то говорил, показывая на неглубокую балку заросшую кустарником метров в сотне от них. Семён глянул туда. Из кустарника в их сторону гуськом выдвигался полувзвод солдат с синими повязками на руке в шлемах, бронежилетах с автоматами наперевес. Они бежали веером, стремясь отрезать путь к лесу, простреливая бугор.
Командир силился схватить упавшую рацию, но это ему не удавалось.
– Корректируй, – прохрипел он, показывая на рацию.
Семён сунулся к командиру, прыжком преодолевая  небольшую скалу,  и как подкошенный рухнул на землю, чувствуя кипяток в ляжке.
«Ранен! – пронеслось в сознании. – Сейчас они откроют шквальный огонь по группе».
– Семён, что случилось? – услышал он голос Андрея в треске  автомата бьющего по противнику.
– Я тоже ранен. Отходи  с командиром в лес, я прикрою.
– На себя, на себя! – вновь прохрипел командир.
Секунды летели, враг наседал под огнём Андрея и Виктора. Сколько они продержатся в этом открытом месте? Полчаса! Враг сблизится и забросает их гранатами. Командир прав. Семён, морщась от боли в бедре, прокричал в свою рацию:
– «Кукушка», «Кукушка», я «Сорока». Противник пошёл в атаку, срочно  дайте залп. Семён назвал координат. Через непродолжительную паузу воздух сотряс ад залпового огня. Фонтаны взрывов вспороли местность буквально в нескольких метрах от разведчиков, грозя выкосить их вместе с врагами. Под прикрытием огня  батареи окровавленная  группа бросилась к лесу, скрылась в нём.
Полуразрушенный посёлок вымер. Всюду сгоревшие дома и хозяйственные постройки, разбитые двухэтажки, а меж ними два брошенных орудия, покорёженные ворота уцелевших особняков, а главное – угнетало безлюдие. В посёлок осторожно  входила штурмующая полурота. Группами по двое, трое. Пешие, с автоматами и снайперскими винтовками наперевес,  саперы с  миноискателями. Броневики пока не нужны, могут напороться на мины, которые нацисты оставляют всюду и в большом количестве. Зачем рисковать. Только после тщательной зачистки улиц и дворов пойдёт техника. Солдаты подсказали разведчикам, где стоит санитарная машина, парни вышли к ней с ранеными, погрузились и по знакомой дороге ушли в санбат. 
Солнце стояло почти в зените и хорошо припекало. Раненые чувствовали себя неважно, измучились в переходе. Палаточный санбат, раскинувшийся  у лесополосы с натянутыми маскировочными сетями жил беспокойно, как и вся линия боевого соприкосновения, ни на минуту не прекращал свои хлопоты и ждал очередных раненых. Прапорщик был тяжёл и его первого осмотрел и обработал рану на голове хирург.
Семён терпеливо ждал, а когда оказался в руках хирурга, среднего роста, плотно сбитого, средних лет человека, спросил:
– Док, как там моя Анечка, что с ножкой? – спросил, хотя уже знал из расспросов персонала, но ему этого мало, как мало одного объяснения того события, какое для человека наиважнейшее, и он раз за разом хочет слышать о нём с подробностями, хотя  уж всё знает до мелочей.
– Осколок удалили, но кость повреждена. Отправим в первый Донецкий госпиталь. Думаю, ей понадобится аппарат Илизарова.
– А меня – в Ростов? Я туда не хочу, мне бы рядом  с дочкой.
– Посмотрим, что у тебя с бедром, – сказал доктор, – тогда решим.
–Найдётся ли в Донецке аппарат?
– Не знаю. Сейчас они в дефиците.
– В Ростове, если что, куплю для девочки.
Хирург неопределенно пожал плечами и принялся за своё дело.
Рана у Семёна оказалась глубокой, рваной, осколок впился в кость. Хирургу пришлось напрячься, и длительная госпитализация, как и прапорщику Бусину, оказалась неизбежной. После операции Семён лежал рядом с командиром на топчане, где обычно находились раненые в ожидании отправки в Ростов или в Москву. Они оба проспали всю ночь, а утром в комнату несмело вошла Екатерина Георгиевна в больничном халате, поклонилась раненым.
 – Вот и свиделись, Екатерина Георгиевна, с нами всё хорошо, а как дела у Анечки? – ободрил вопросом Семён бабушку. – Присаживайтесь на край постели.
– Анечка моя тут пока. Ждём отправки в Донецк.
– Я считаю, ей лучше попасть со мной в Ростов. Там спокойнее и богаче лечение.
– А как же я? Мне с ней лучше бы в Донецк. Может, отец откликнется, наведается. Я просила сестричек позвонить ему. Пока не отвечает. Поди, нельзя отвечать на позиции? Ты говорил, что со звонками на передовой строго.
– Строго. Давайте номер  его телефона, я дозвонюсь. Время у меня теперь, как у дурака махорки.
– Вот номер, записывай, – Екатерина Георгиевна назвала номер. Семён тут же набрал его. Ответа не последовало.
– Если жив – значит на передке, – сказал Семён, – через полчаса повторим. Он увидит, что ему настойчиво звонят, выйдет в безопасное место, ответит. Дело знакомое.
– Спасибо, Семён. Пойду к внучке. Она в соседней палатке лежит вместе с гражданскими. Ждут  эвакуацию. Прошу тебя, как дозвонишься, шумни мне.
– Не беспокойтесь, Екатерина Георгиевна, сообщу.
Бабушка ушла, а Семён потерял настроение, ворчливо забубнил:
– Нашёл было себе дочку Анечку, а тут враз лишусь. Она бы мне помогала бороться с самим собой. Устал я от окопов, постоянно  дамоклов меч над головой, а мечтается о нормальной человеческой жизни. С семьей, с харчами, с банькой жаркой и всеми прочими мирными сладостями. Я даже рад, что получил ранение совместимое с жизнью. Отдохну, восстановлюсь и активность моя – на самой высокой планке. Моему деду повезло с ранением под Москвой. Провалялся в госпитале три месяца – миновал самую страшную фазу мясорубки «Тайфуна» и нашего зимнего наступления. Для укрепления тела и духа дед попал в хозвзвод до осени.
– Далась тебе Анечка. Ты молодой, родишь свою, – осуждающе сказал Константин. – Это же счастье, если отец найдётся! Если что – сирот вон сколько.
– Далась, Костя, далась! В душу запала  малышка, глазки у неё – синее небо, и фамилия с моей совпала. Всевышний свёл.
– Я смотрю, ты был бы рад гибели отца Анечки. Это же активный боец, а ты каркаешь! Екатерина Георгиевна говорила, что он с Захарченко начинал драться за Донбасс.
–  Начинал, для него и для Анечки – счастье совместное, а для меня печаль. Я хотел сам выходить малышку. Денег не пожалею. Деньги – это мусор. Чем мусора больше,  тем жизнь грязнее.   Галя моя Анечку примет, как родную.
– Заладил ты, Семён, одну песню. Ты же разведчик, без нервов должен быть, а вот развезло тебя, как чернозём весной под колесами. Не узнаю, и в разведку больше не возьму.
– Возьмёшь, куда ты денешься! Часто вспоминать стал свои семейные фирменные блюда – пельмени и беляши, а к ним стакан водки, чаще пиво жигулёвское, банька горячая на даче у отца. Обычно в субботу. Соберёмся, маманя с Галей стряпают, мы с отцом по даче  управляемся,  баньку топим.  Аромат семейного круга до сих пор ощущается. Он даже обостряется от тех неудобиц, какие выпадают нам, воющим солдатам. Всего этого в отпуске по ранению вкушу по полной. И снова, как новая копейка – в строй! Вместе с тобой будем ломить укропов, пока не вложим мечи в ножны. Как?
– Зубоскал ты, Сёма, хороший. Ты думаешь, я толстошкурый верблюд и не намучился в этих окопах? Намучился, как и все, настрадался от вида смерти товарищей и гражданских. Жизнь без страданий не бывает. Только я не ною, как ты, терплю.
– А мне так легче. Разве тебе не кажется, что нам повезло? Жить остались, да ещё Анечку спасли.
– Иди ты, знаешь куда?!
– Не пойду! Моему деду ранение жизнь спасло. От его роты «стариков» никого на передовой не осталось,  все полегли под Москвой. Дед говорил: «У меня талисман-оберег сын да дочь в Сибири». А у меня оберег – Анечка с перебитой ножкой.
 Вечерело,  в изголовьях у Семёна зачуфыкал глухариной песней телефон. Раненый проворно выхватил его, ответил: «Да, я слушаю».
– Несколько пропущенных звонков с вашего телефона. О чём речь?
– Вы Белянин? Ваша дочка Анечка со мной в госпитале, раненая. Бабушка с ней, ждут отправку в Донецк.
– Анечка раненая?! Нашлась! Какое счастье! Что с ней?
– У неё ножка левая повреждена. Мы спасли Анечку и бабушку. Сейчас она в санбате лежит, и Екатерина Георгиевна  во здравии с ней. А вы, на передовой?
– Да, вышел для связи с вами.  Вы кто?
– Сержант-гвардеец, сибиряк, тоже ранен в тот же день, что и Анечка. Нахожусь в санбате. Я хочу выходить девочку, не волнуйтесь. Вместе с ней в госпиталь напрошусь. Как победим – привезу Анечку к вам. Согласны? Подумайте-подумайте. Конечно, не так сразу, а после переговоров. Хорошо-хорошо. Бабушка, пожалуй, вернётся в свой дом. Мы с ней все варианты взвесили, выберем лучший. Буду держать вас  всегда в курсе дел.
В дверях палатки стояла Екатерина Георгиевна с горестным лицом и утирала носовым платком бриллиантовые слёзы благодарности.
               
                Донецк-Красноярск. 2023 г.
КАРА
На дворе лил дождь. Косые холодные струи били в балконные стёкла, стекая волнами, унося присохшую пыль. Людмила Васильевна  энергичная шатенка в возрасте, с постоянно озабоченной душой и настороженными глазами смотрела на дождевую пляску из своей комнаты, и она навевала на неё грусть потому, что сын Игорь  в рейсе и, пожалуй, сейчас возится и мокнет возле своей машины. Он недавно звонил, сказал, что появится дома только завтра, поскольку сломался.
В этот час она никого не ждала, и на раздавшийся звонок вздрогнула, подумав: «Кто  там может быть?» Людмила быстро прошла в коридорчик, распахнула дверь. Пахнуло сыростью. В коридоре стояла в мокрой лёгкой куртке волонтерша с повязкой на рукаве со значком Z.
Людмила Васильевна побледнела, догадываясь  о причине появления девушки. Жестом пригласила войти, и та быстро переступила порог, очутившись в стандартном и тесном коридоре. Из сумочки девушка вынула небольшой лист, то есть повестку и с вопросом: «Здесь живёт Игорь Кушников?»,  уверенно протянула хозяйке.
 Людмила Васильевна  дрожащей рукой взяла горячую  бумажку от юной волонтерки, с глазами человека честно выполняющего свой долг, и даже с гордостью.
– Это вашему сыну повестка из моботдела райвоенкомата, – пояснила  волонтер, глядя на то, как мать, а она точно знала, что это мать, дико смотрела на повестку, которая обжигала ей руку. – Я обязана вручить повестку лично  Игорю Кушникову.   Но вижу – его нет дома. Распишитесь о вручении вы.
– Люда, кто к нам с добром или несчастьем? – раздался из смежной комнаты взволнованный  сиплый голос, каким говорят старые беззубые люди.
От этого вопроса, а скорее от  огненной повестки, у Людмилы Васильевны поплыли  перед глазами волонтерша, стена, перекосилась дверь. Мать взмахнула руками, словно обороняя себя от человека, набрасывающего на неё чёрную маску, и грохнулась в беспамятстве  на пол.
Волонтер перепугалась, бросилась к несчастной, возопив:
– Воды! – видно обучена тому, как надо действовать в подобных случаях.
Из комнаты выкатилась на коляске вся в белом старушка, с такой же белой прической редких волос, остановилась немо перед дочерью не в силах ехать на кухню за водой, принялась истово креститься и что-то шептать беззубым ртом.
Волонтер Лариса, увидев, что обе несчастные в шоке, сама бросилась  в мокрой обуви в кухню. Схватила первую попавшуюся кружку, налила из крана воды и мотнулась назад, едва не сбив обезноженную старуху в коляске. Резко брызнув на лицо обморочной, девушка увидела, что та открыла глаза, зрачки же расплылись на всю синь, что говорило не столько о физической боли тела от падения, сколько о душевной.
– Выпейте воды, Людмила Васильевна. Не ругайте меня, я только выполняю свой долг.
– Нечего оправдываться, – отхлебнув воды, стуча зубами о край фарфоровой кружки, сказала Людмила, – я тоже в своё время выполняла долг комсомолки. Гордилась гибелью своего мужа на проклятой Афганской войне. Дура! А теперь вы погоните моего единственного сына в пекло! Не пушу! – Она в истерике разорвала повестку  и швырнула под ноги волонтерше.
– Напрасно вы так поступаете, Игоря, если не явится в трехдневный срок, могут посчитать дезертиром. Вам это надо?
– Хорошо, – зло сверкая глазами, но в то же время в изнеможении, сказала мать, – завтра, как только вернётся из поездки, он явится в военкомат.
– Вот это правильно. И все-таки прошу расписаться в циркуляре.
– Помоги мне встать, разлучница, – глухо, с явной враждебностью, сказала мать, – распишусь, все же это пока не похоронка. Одну я получила тридцать три года назад.
Волонтёр, получив расписку, хватая воздух алыми губами, как рыба на суше, торопливо  ушла, оставив после себя немое пространство. Людмила Васильевна  всё ещё находясь в трансе, закатила больную мать в комнату, села напротив в кресло и долго молчала, вытирая кулаком набежавшие слёзы,  сморкаясь, в поданный матерью платок. Теперь ей было безразлично то, что льёт проливной холодный дождь, не даёт сыну быстро наладить машину и снова пуститься в дорогу, обрадовать её своим появлением здоровым и невредимым, с довольно сносным заработком за длительный рейс. Наконец, она вроде собралась, успокоилась, но интонации голоса не говорили об этом:
– Война  в Афгане сожрала моего мужа Андрея Кушникова. Сколько я слёз пролила в подушку, одному Богу известно. Конфликт на Даманском проглотил отца мужа – моего деверя Антона. Дед деверя – Николай, пропал без вести  под Курском. Каждый из них успевал оставить после себя только по одному сыну. О судьбе пращуров  пятого колена, тем более шестого, я ничего не знаю. А ты, мама?
– Очень мало. Мы боялись расспрашивать родителей, а они не хотели делиться  о прошлом. Спокойнее живётся, когда мало знаешь. Мы, дети той эпохи, безоглядно верили в своё счастье без богатства и богатых. Не надо ничего копать, а молиться, замаливать свои грехи и грехи власти, просить Бога о  милости и благости. Слава Всевышнему, теперь всюду храмы, можно  свободно ходить и молиться. Я молюсь вместе  с тобой, посещая нашу новую церковь.
– Неправда, по глазам вижу твоё лукавство. Ты историк, ты  не можешь не знать глубже меня, хотя  и я пошла по твоим стопам – преподаю историю. Теперь я вижу, как нам врали о кристальной чистоте большевиков! Я помню твой урок. Ты, молодая и красивая в юбочном костюме тёмно-сиреневого цвета, стоишь у стола с учебником истории, но в него не смотришь, зная урок наизусть. В стране продразвёрстка, голод. Продотряды везут хлеб в центр. Глава продотрядников Цурюпа, сидя на мешках с зерном в поезде, падает в голодный обморок. Он не смеет взять для себя даже горсть пшеницы, зная, что рабочие на заводах голодают.
Людмила Васильевна звучно высморкалась в платок, сотрясая в гневе руками, и также гневно смотря на мать, продолжила:
–Я верила в эту чистоту! Слышишь, верила! Верила тебе. Но, как оказалось, эшелоны с зерном на мельницы не попадали, чтобы дать муку и хлеб рабочим. Они шли в порты Одессы,   Мариуполя, Новороссийска, Питера. Там отобранное у крестьян продовольствие поступало на сухогрузы, и они уходили в Германию, Англию, словом в Европу,  в качестве расчета за предательство интересов Российской империи большевиками.
–  Я так же верила и продолжаю верить: партия мобилизовала народ на борьбу с фашизмом, и мы победили.
– Да, мы победили, но то была другая эпоха – Сталинская. Теперь нет такой силы в стране и у народа. Мы не можем оправиться от последнего жуткого предательства верхушки, встать в полный рост, а стоим на полусогнутых в потемках мракобесия олигархов. То есть воров – ставленников американцев.
Людмила резко взмахнула рукой на возражение матери, с иступлённым настырством, едва не крича, гневно продолжила:
– Элита давно переродилась, обуржуазилась, точнее, она и была таковой, опустилась в болота. Существовал мир привилегий для избранных. Элита забыла о привилегии мира и справедливости, которых жаждет каждый из нас. Я подчёркиваю:  верхушка  свершила предательство не только века, но и всех эпох на земле – такого не знал мир! Итог – полный разгром  великого Союза и новая междоусобица, в которой обязан участвовать мой единственный сын из рода Кушниковых и погибнуть, как гибли все мужики этого несчастного рода. Почему? Ответь мне!
– Я видела, что рано или поздно ты потребуешь от меня отчёт. Я не могу тебе его дать.  Скажу о другом. Я, как и ты – была атеистка. Таковой меня сделала  эпоха. Никто не хотел слыть белой вороной. Времена были жестокие. Прадед Игоря в страшное военное время пропал без вести: у семьи отобрали карточки, обрекли на голодную смерть. О чём можно было возражать, просить, умолять? Теперь другая эпоха – мягкая. Мы стали верующие, наш долг замаливать грехи предков, просить Господа, чтобы он сохранил жизнь Игорю.
– Если ты не расскажешь мне всей правды, что знаешь о родословной Кушниковых, я оставшуюся жизнь посвящу расследованию. Поеду в Питер, в Москву, в архивы. Оттуда, думаю, потянулась кровавая строка чекиста  Ермолая Кушникова.
– Рядом с Ермолаем стоял однофамилиц Владимир Кушников.
– Вот видишь, ты кое-что знаешь. Рассказывай, как на исповеди!
– Люда, не тяни из меня последние жилы. С родом Кушниковых я познакомилась благодаря тебе. Повторяю: о них я знаю очень мало. Всего однажды эта фамилия мелькнула в списке чекистов Ленинграда в двадцать втором году, занимающихся изъятием церковных ценностей.

2.
Игорь Кушников, выше  среднего роста, мосластый, в меру упитанный, носил узкие усики и выглядел зрелым парнем с разбитным неунывающим характером. Он постоянно ходил в дальние рейсы на поношенном «камазе», на том самом, что достался ему от обанкротившейся автоколонны. Многомесячный долг по зарплате ему был погашен передачей в собственность этого самого «камаза». Почти десять лет после армейки Игорь возил различные грузы из городов страны сначала с напарником средних лет водилой, пока фура была в сносном состоянии, потом пересел на свою большегрузную машину. Игорь давно мечтал заиметь личный руль. Опыта выше головы, он тянется с «армейки», где служил механиком-водителем на тягаче, и был натаскан на обслуживании машин. И вот самостоятельность. 
Длинные затяжные рейсы нравились Игорю. Всегда определена цель: дойти туда-то, загрузиться и вернуться домой без поломки. Никто не роптал: ни его душа, ни родные. Если накапливалась усталость – отдыхал  с друзьями на берегу лесного озера с шашлыками и пивом. Порой выпивали крепко, и снова в беззаботные рейсы. Семью  так  и не завел, несмотря на возраст, упреки бабушки и просьбу мамы – жениться. Как-то не складывалась любовь, хотя девчонки постоянно светили ему улыбками, предлагая совместную жизнь. Игорь жить не торопился, хотя шла она у него на колесах на большой скорости. Не успел оглянуться, а вот уж закрывает третий десяток лет. Если откровенно, то думать о женитьбе мешало безденежье разоряющейся автоколонны, неустойчивость личного положения от своей, можно сказать, узкой и единственной специальности. Учиться не хотелось. Сразу после «армейки»  никуда не поступил, а теперь посчитал – поздно. Словом,  обычная дорожная проза, как у многих. И вот мирная гладь всколыхнулась: объявлена  частичная мобилизация на Донбасский фронт. Его армейская специальность востребована. Он это знал и ждал повестки. Что ж не тряхнуть молодостью, получить обещанные деньги, вернуться и обновить свою  постаревшую телегу. И патриотично, и выгодно. К тому же, насколько он знал, предки его служили офицерами. Правда, отец и дед погибли. Оба десантники, почти смертники, дрались за правое дело.
 Он не погибнет. Возле пушек не стоял и стоять не будет, его дело – тягач. В любую секунду обязан подскочить к пушке, зацепить и отвалить с позиции. Его однокашник и сослуживец Артём остался в армейке по контракту. Женился, зарплата устраивает, взял  ипотеку до начала драки в Донбассе. Сейчас там тушит пожар  вместе с гаубичной батареей. Ипотеку теперь закроет запросто, и пацану своему на всякие сладости грошей хватает, и жене на тряпки.
Поломка в рейсе подогрела намерение Игоря влиться в армию. О том, что могут убить, как-то не думалось. Кто думает не замочиться, переходя речку вброд? Снял штаны – и попёр! Вот также он бездумно полетел в военкомат, узнав от Ларисы-волонтёрши, что мама  порвала повестку, которую она ей вчера вручила, а получив новую, предстал перед матерью бравым до сумасшествия.
– Мама, я согласен на любой кипишь, кроме голодовки! – бросил Игорь эту дурацкую фразу в лицо матери без предисловия, едва войдя в квартиру.
– Игорь, ты выпивши? – с тоской в голосе сказала она, встречая сына  в прихожке. – Я тебя заждалась.
– Да, немного подтурахом. С Ларисой дернули, обмыли повестку в армию.
– Игорь, ты ведешь себя легкомысленно. И этот жуткий жаргон. Как я ругаю себя, что не заставила тебя учиться после армии, – в пестром облегающем фигуру халате она посторонилась, пропуская сына на кухню.
– Мама, я это слышу в сотый раз. Судя по твоему спокойствию, ты осознала свою неправоту?
– Осознала ли я?  Гораздо глубже, чем прежде то, что там убивают, пропадают без вести и попадают в плен. Там хорошо подготовленная, накаченная ненавистью к москалям сила. Жестокая, злобная, организованная. Там  мотивированные фашисты с мощной поддержкой Запада, главным образом англосаксонской цивилизации. У них под пятой вся Европа.
– Мама, я мотивирован добром из твоих уст. Наш долг помочь русским на Донбассе. Тем и богат человек, тем и живёт духовно, что другим помогает. Это твои слова. Ты и бабушка  в этом  крепко утвердились с молитвами к Богу. Однако пока ты никому ни в чём не помогаешь. Тогда я стану помогать, тушить разгоревшийся пожар. За меня не бойся, я  артиллерист-залповик, на передовой стоять не буду.
– Сейчас такая война, что достают отовсюду и всех. Не считай  врага сопляками. Там спецназ, готовились восемь лет, они такие же упёртые славяне, как и мы. Полгода войны подтверждает мои слова.
–Мама, я обязан защитить щадящую империю Путина. Она окрепла после развала Союза.
– Могущество любого государства, замешанное на крови его граждан, сомнительно. Ты это должен понимать.
  – После хаоса без пролитой крови  он собрал в кулак страну, вернул нам  молитву, церковь, Бога. Я тоже стал ходить  в храм и никого не стесняюсь.  Ночью  на наших просторах наедине с дорогой, шлепая «камазовскими» лаптями,   беседую с Иисусом, что отгоняет от меня дрёму, усталость, я как бы чувствую Его присутствие, становлюсь сильнее и расторопнее, одиночество исчезает, мама.
– Ходишь, я знаю. Это хорошо, а жениться, продолжить род свой не собираешься. Я подстёгивать тебя на этот счёт не собираюсь. Иди, мой руки,  садись ужинать.
– Вот и правильно. Успею надеть хомут, вернусь с деньгами и женюсь на Ларисе-волонтёрше, а то и прямо сейчас подадим  заявление в загс. Распишут без проволочки!
– Нет-нет, только не сейчас! – голос матери всплеснулся высокой нотой. – Разорви порочный круг, нашу карму!
– Ты о чём?
– Все Кушниковы, уходя на войны, оставляли своих сыновей и гибли. Я не хочу, чтобы и ты оставил после себя только одного сына.
Игорь прервал мытьё рук, удивленно уставился на мать, во влажных  глазах которой поселилась глубокая пепельная печаль.
– Вот как! Это что-то новенькое. Просвети.
Весь этот диалог проходил в кухне, в которой пахло наваристыми щами, разжигая аппетит, мать накрывала  стол вернувшемуся из рейса сыну, всегда, как ей казалось, уставшему и голодному. Подкатила в кресле бабушка, остановилась в коридорчике, прислушиваясь к разговору. При упоминании о молитвах, бабушка перекрестилась, что-то  зашептала.
– Игорек, не пытай ты свою маму, пожалей наши седины, – взмолилась бабушка, понимая, о чем хочет знать внук.
–Нет, мама, я расскажу ему  всё, что знаю о своей родословной и свои соображения. Ты садись, ешь и слушай, пока я не передумала.
– Хорошо, я – весь внимание, – пододвинув к себе миску с борщом, отправляя в рот горячую пищу, сказал Игорь.
Людмила Васильевна  торопливой скороговоркой выложила перед сыном всё то немногое, что знала о Кушниковых, не скрывая свои догадки. Лицо её покрылось красными пятнами  – признак  нервного возбуждения, и оно передалось сыну.
– Мама, ты правильно сделала, рассказав истории моих предков. Только я не из той обоймы: я иду драться с фашизмом за правое дело,  за меня не бойся, вернусь живым, женюсь, оставлю крепкое потомство.
–Дед твой тоже воевал за правое дело с фашистами, но пропал без вести.
– Он дрался без Бога в душе, а я иду на брань с Богом, уповая на Его защиту, как всегда было на просторах Православной Руси. Молитва, вера  в Него защитят меня от пули, снимут кару  с нашего рода. Молитесь и вы!
3.
Людмила Васильевна провожала сына в армию со слезами на глазах, и  решимость взяться за изучение родословной крепла. Она смутно видела  причину неудач Кушниковых, но шестым чувством предполагала, что тайна будет приоткрыта.  Оставив мать на попечение подруги,  собрав приличную сумму на расходы, отправилась в поиски сначала в Санкт-Петербург, а затем  в Москву. Наводка матери о списке чекистов была слабой: кто ей покажет архивы, кто она такая и зачем? После нескольких безуспешных попыток разыскать упомянутый список и отчаявшись, она стала изучать  кошмар разграбления православных святынь, что безостановочным селем хлынул по всей стране в роковые годы хаоса. Сель хлынул  от ленинского декрета: «Об изъятии церковных ценностей в пользу голодающих». Она знала о такой «пользе»: всего один миллион рублей был потрачен на закупку продовольствия для голодающих из  двух с половиной миллиардов золотых рублей, изъятых у церкви. Чудовищная мера большевиков  потрясала. Не верилось, что патриархальная, верующая страна так легко согласится с грабежом церквей. Воистину, умами и душой каждого православного крестьянина, ставшего красноармейцем, сметая царские ненавистные порядки и белую дворянскую кость, овладел антихрист. Во главе разбоя стояли комиссары – люди по природе своей не православные христиане, безбожники, совсем иной веры. 
Людмила выловила в сетях несколько фотографий показывающих разграбление церквей и ринулась в городской архив, в надежде увидеть и узнать гораздо больше. Ей удалось упросить архивариуса показать фотографии. За определённую сумму тот выложил все имеющиеся снимки. И о, Боже! В одном из красноармейцев, что стоял  на церковном крыльце на переднем плане с иконой в руках,   узнала своего мужа Андрея?! Людмила Васильевна оторопела, потеряв дар речи.
– Что с вами, гражданка? – спросил архивариус.
– Вот этот боец, точнее лицо его –  вылитое моего мужа! – сказала Людмила Васильевна, указывая дрожащей рукой на красноармейца в будёновке. – Вы знаете его фамилию?
– С какой стати? На обороте ничего не написано. Вижу, зря пошёл у вас на поводу, на вас лица нет. Не фантазируйте, не воображайте, этак с вами может случиться удар.
Взгляд у Людмилы окаменел, губы обескровились, раздражая архивариуса, и он избрал другую тактику:
– Вы ошибаетесь, гражданка, на это лицо  мне указывали сотни людей, будто это их родственник, сын, брат.
– Сотни! Скорее тысячи! Так может быть, да что там, так и есть – это лицо нашей прежней власти? Но я не ошиблась, посмотрите на портрет моего мужа – копия, только на нём  берет десантника,  он погиб в Афгане.
Людмила Васильевна вынула из сумочки небольшой альбом, раскрыла его, показывая своего Андрюшу в берете с той же странной улыбкой на лице, какую запечатлел неизвестный фотограф на красноармейце в будёновке. Архивариус пристально всмотрелся в снимок и недовольно изрек:
– Ну, знаете, я вам ничем не обязан! Прошу покинуть хранилище.
– Я покину, но потяну ниточку, пусть она меня приведёт к истине!
Архивариусу плевать на то, о какой истине говорит дама и торопливо проводил  на выход. Людмила же зацепилась за ниточку, отыскала в сетях ту же фотокарточку, распечатала на фотошопе и, как завзятый детектив, принялась докапываться: кто был этот красноармеец в будёновке с иконой? Она уверена – Ермолай  Кушников – вылитый прапрадедушка Андрея.

Судьба русской православной святыни решалась в обычный июньский день 1931 года на совещании у председателя Совнаркома Вячеслава Молотова. Величественный кафедральный собор Московской епархии и всей Русской Православной Церкви — храм  Христа Спасителя мешал осуществить задумку: строительство гигантского Дворца Советов. Вот и решили разобрать некогда центр не только духовной, но и культурной жизни Москвы. Через декаду после этого изуверского заседания, Центральный исполнительный комитет решение утвердил. В середине августа собор огородили и начали разбирать, вывозя великие ценности. Работы затягивались из-за сложности конструкции и нехватки рабочей силы. Решили их ускорить – взорвать храм, словно раздавить таракана.
Людмила Васильевна о безбожно-преступном деле, которое замалчивалось, разумеется, как историк, знала. Но как-то безбожное дело мало трогало преподавателя, активную комсомолку и, безусловно, атеистку. Теперь она стала изучать историю строительства храма, который воздвигнут в честь Победы в Отечественной войне 1812 года над Наполеоном. Благо, что в Интернете найти можно всё, что угодно и смотрела на содеянное иными глазами.  Основателем храма был император Александр I. Строительство затянулось на десятки лет. Основную лепту в строительство внес император  Николай I. Он ревниво следил за его возведением, но не дожил до открытия величественного сообружения. Собор осветили при его сыне Александре II в 1883 году. После освещения собора там была впервые исполнена «Увертюра 1812 года» Петра Чайковского, написанная композитором в честь Победы России в войне с Францией. Броско привлекала внимание мемориальная доска в честь погибших воинов в сражениях с Наполеоном. Святое, неприкосновенное место, не говоря уж о иных ценностях: иконах, скульптурах, фресках, портретах святых, люстр, канделябр, окладов, наконец, изваяния самого Иисуса Христа. Со всей Москвы, и не только, шли верующие, чтобы помолиться в величественном храме, очистить душу от грехов на исповеди. И вот наступил роковой год.
Пятого декабря у храма появился взвод военных. Утро выдалось морозное ветреное. Через ворота забора на подводах подвезли динамит в ящиках.
– Ящики разгружать и заносить в  помещение, – приказал энергичный средних лет с чёрной бородкой комиссар в элегантном пенсне младшему сапёрному офицеру.
– Кто же сюда поставил такую крепкую храмину, что десятки бригад рабочих за лето не смогли  раскатать?
– Цари. Два брата Александр да  Николай сами выбрали место ещё в прошлом веке, – ответил комиссар.– Не дурное место. Господствует над московской панорамой. Они выбрали, а мы – этот опиум для народа,  снесём! Закладывай взрывчатку надежно, чай, пиротехнике обучен?
– Обижаешь, товарищ,– ответил бодро офицер. – Практику в Метрострое проходил с иностранными взрывниками.
– Ну-ну, запалы вместе зажжем.
Ермолай  Кушников вошёл внутрь уже опустевшего храма, глазея на скульптуры, какие не удалось снять. Шаги гулко отдавались в залах, но он не слышал в них гневных звуков поруганных святых: душа его была холодна и зачерствела в убийствах белой кости, когда он по решению тройки отправлял в мир иной пулей в затылок захваченных врасплох жандармов, полицейских, офицеров и даже дворянок-студенток, юных,  красивых и жаждущих жизни. Он был замечен, как беспрекословный исполнитель воли старших, выдвинут на повышение, прошёл краткий ликбез по  сапёрным делам, поскольку в германскую служил в этих частях, и стал командиром взвода. Из Ленинграда Ермолая перебросили в Москву, где он женился, родив сына Владимира. Сын пошёл по стопам отца, быстро дослужился до командира сапёрного подразделения и фашистское нашествие встретил на можайской оборонительной линии, командуя ротой. Был тяжело ранен, но вернулся в строй в канун Курской битвы, где его след потерялся.
В то памятное утро Ермолай Кушников гадал: каким образом на него выпала роль могильщика  храма Христа Спасителя? Скорее всего, потому, что был безотказен, готов выполнить самую грязную работу, как колесница катит и рубит своими мечами всё, что попадётся на пути. Метростроевская практика показала его способности, и он торопился оправдать доверие, стал без сожаления закладывать динамит. Единственное, о чём посетовал сапер, так о том, что  отсюда ничего уж больше не унесёшь, хотя бы в качестве сувенира. Впрочем, на сувенир могли годиться крошки мемориальной плиты с именами героев Отечественной войны, которую раздробили и посыпали ею дорожки в прилегающем сквере. Для него это не было кощунством, как и для комиссаров распорядившихся использовать фрагменты храма для строительства  Московского метро.
К двенадцати часам  сапёры заложили взрывчатку, а жителей близко стоящих домов временно эвакуировали, бригады рабочих  отошли  поодаль. Комиссар и Кушников подожгли бикфордовы шнуры и торопливо, по-воровски, удалились в укрытие. Страшной силы взрыв сотряс землю. Взрывная волна ударила в окна домов, выбив их. Ударила в перепонки ушей взрывников и рабочих, решивших поглазеть на необычайное зрелище.  На десятки метров в высоту взвилась гигантская туча пыли, кирпича, извести. Она заволокла не только сам собор, но и стоящие рядом дома и долго висела в морозном воздухе, словно не желая показывать, что же люди сотворили с величайшим творением зодчества, памятником  воинам  Отечественной войны 1812 года, как бы продолжая скрывать позорное решение действующей власти, от которого содрогнулся весь православный мир.  Взрывной волной сшибло забор вокруг храма и  оператора Владислава Микоша с его киноаппаратом на треноге, снимавшего уничтожение собора.
Гигантское облако медленно, словно нехотя, осело. И как только стало просматриваться  пространство, люди оторопели от увиденного: храм по-прежнему величаво парил на своём месте, сверкая на солнце гигантским куполом.  Обрушился лишь один из пилонов.
– Гляди-ка,  сколько динамита вбухали, а стоит! – восхитился Кушников.
– Господь не даёт, – услышал он слова своего бойца. – Я видел его огненный перст.
– Но-но! Поговори тут мне! Храмину строили на совесть, а заряды подсунуть некуда, вот и устоял.
Подошёл взволнованный кинооператор Микоша с повреждённым аппаратам, спросил:
– Повторять будете?
– А-то как же?! – ответил разочарованный Кушников, – только подвезём взрывчатки вдвое больше.
– Без меня не  начинайте, аппарат починю, тогда.
– Об этом договаривайся с начальством. Вон, сюда торопятся комиссар с прорабом.
***
Людмила Васильевна достала из ящика трельяжа альбом с семейными фотографиями, где лежали снимки, распечатанные из интернета красноармейца в будёновке, мужа, словно копия бойца-красноармейца и похоронка Андрея. Это был тот вечер, когда она услышала из телепередач о том, что подразделения мобилизованных, пройдя боевое слаживание с ветеранами на передовой, вступают в бой. Накануне в Красноярске разнеслась весть о том, что группу БТЭров на марше сожгли нацисты. Виноваты сами мобилизованные, поскольку нарушили устав и выдвинулись без разведки  и прикрытия. Основной состав солдат – красноярцы. Ужас! Насколько верны эти слухи, никто не знал: военные о своих потерях тщательно скрывают. Правда людям недоступна.
Людмила Васильевна поделилась слухами с матерью, и обе с холодеющими сердцами принялись ждать прояснения.
– Люда, поезжай в военкомат, потребуй разъяснения. Неизвестность нас угробит, – сказала мамаша на второй день ожидания. Людмила и сама думала об этом, но не решалась наводить справки о плохом, боясь его и откладывая на потом.
В военкомате ничего определённого сказать не могли, но Людмила видела: лукавят, и   разразилась гневом перед гражданским сотрудником мобилизационного отдела:
– Бояться правды – значит показывать свою слабость. Нам правду никогда не говорили. До истины доходили своим умом, благо, теперь широкая сеть информации, даёт пишу для размышлений. Я пришла к выводу, что страна не готова к большой войне, которую спровоцировал Запад во главе с англосаксами и американцами. Они всегда этим занимались, сталкивая народы лбами, наживая на конфликтах огромные барыши. Война на Украине из этой же оперы. Американцы воюют чужими руками, мы клюнули на наживку. Если не последуют решительные действия, мы постепенно ослабнем, обнищаем…
– Гражданка, остановитесь, ко мне-то какие претензии? Я войсками не командую.
Людмилу Васильевну, как лошадь закусившую удила, остановить было невозможно. Она выплескивала свой гнев, накопившийся за последние месяцы  от той правды, что узнала  о далеком предке сына, о безмужней жизни, о сознании того, что грех Ермолая Кушникова выливается в кару его потомкам и настигнет ни в чём не повинного Игоря, и второй раз обрушится на её голову. За что? Даже злостного преступника дважды не казнят, коли первая пуля не убила, а петля оборвалась. Хотя она не права: кто-то из декабристов сорвался с петли  и его вздернули второй раз.
Взъерошенный сотрудник военкомата грозил ей пальцем, призывая к порядку, но Людмила Васильевна не унималась:
 – Мои слова  не голословны, почерпнуты из прежнего опыта. Разорили страну сначала революции, Гражданская война, затем  Великая Отечественная. Народ обнищал, хотя Красная Армия стала сильнейшей в мире. Всё богатство страны было превращено в оружие и военную технику. Позднее стало бытовать мнение, что ещё хотя бы полгода войны, такой, какая велась с фашистской Германией, страна бы не выдержала, чего  хотели англосаксы и американцы. Ослабленную и голодную они бы смогли покорить. Как в итоге добили в Первой мировой войне германскую коалицию. Хитрые и коварные союзники не зря тянули с открытием Второго фронта, едва была провозглашена Великая Победа, как они стали собирать пленных немцев в армию, с тем, чтобы продолжить войну. Но это им не удалось, зато удалось раздуть пламя холодной войны, в которой они наголову разгромили Советский Союз. Вот и сейчас Запад всемерно помогает Украине противостоять русской освободительной армии. Запад добился того, чтобы война затянулась. Экономика наша хоть и не рухнула, но за год войны  рубль сильно подешевел. Если не будут предприняты решительные меры к завершению войны, то народ обнищает. Против ослабленной России Запад, во главе с США двинет авианосцы, весь свой морской и воздушный флота, будет наступать с отборными войсками от Баренцева моря, войдёт  на Балтику и Черное море, ударит по Дальнему Востоку. Что вы на это скажите?
– Прекратите! – не выдержал сотрудник. – Будь у нас военное положение, я бы вас арестовал за демагогию и паникёрство.
 –Ага, боитесь правды! Ложь, как трясина затянет вас в преисподнюю. Берегитесь! Я же вас не боюсь! Говорите правду, мы вас поймём, люди правильно будут ориентироваться в событиях, а не выдумывать небылицы. Будите врать, мы вас осудим!– Кушникова увидела, насколько бесплоден её вылитый гнев перед второстепенным человеком, хлопнула дверью и удручённая отправилась домой.
Через два дня Людмила Васильевна едва не лишилась чувств от радости. Звонил Игорь:
– Мама, я ранен, лежу в Москве в отделении травматологии и ортопедии. Фортунатовская  улица, 1, корпус 4. Если можешь, приезжай!
– Сынок, что с тобой, куда ранен?
– Мама, телефон не мой, я попросил на один звонок. Приезжай, и всё узнаешь. Ничего страшного, я живой.
Связь оборвалась, по тихому и хриплому голосу мать поняла, что Игорь слаб от раны, возможно, от проведённой операции. Но он живой! Живой! Судя по отделению,  у него что-то с ногами или руками? Ах, почему же не сказал открыто? Вероятно, скрывает, боится убить меня правдой?! Я лечу к тебе, сынок!

ТРИ ПОЦЕЛУЯ
Пролог
На воинском секторе кладбища Бадалык прихрамывающий старший сержант среднего роста с двумя медалями на груди и двое рабочих заканчивали устанавливать гранитный обелиск на могилу, обнесённую металлической оградкой. С портрета на солдата смотрела улыбающаяся весьма миловидная молодая дама с ярко рыжей прической. Чистый и лучистый взгляд под бархатными ресницами завораживал. Подошла с мальчиком около трёх лет, ведя его за руку, скорбная пожилая дама. В правой руке она держала букет цветов. Войдя в открытую калитку вместе с мальчиком, бабушка низко поклонилась, перекрестилась и бережно опустила цветы на плиту, где  пламенели в невысокой амфоре гвоздики, только что водружённые солдатом.  Июльское солнце ярко высветило крупные слёзы у воина и у старушки, выкатившиеся из усталых и печальных глаз.
– Почему плачете? – капризно спросил мальчик,  уставившись на портрет на обелиске, собираясь зареветь. – Где моя мама?
– Как я не хотела брать с собой ребёнка! – сказала старушка дрожащим голосом, смахивая слезу и беря мальчика за руку. – Идем отсюда, Димочка, я тебе дома скажу, где твоя мама.
1.
Дорога от федеральной трассы уходила к таёжному поселку и была усыпана «лунными кратерами» до того обильно, что на новых иномарках ездить тут невозможно. На панели управления выскакивает табличка: «Нет дороги», и двигатель самопроизвольно глохнет. Чертыхнешься, запустишь снова, двинешься вперед, но через десяток ямин такая же петрушка. У маршрутной  «газели», на которой ходил по этой «лунной» поверхности молодой и гордый своей внешней привлекательностью Иван Брюквин – такого свойства нет, и, собирая всех чертей и леших, водитель вынужденно давил «кратеры» колесами со скоростью атлета спортивной ходьбы. И так все тридцать километров  пока не упирался в заброшенный богом и людьми некогда оживлённый поселок лесорубов, рыбаков и охотников.
Раздражение от  такой тряски разрасталось. Сначала настроение сглаживало созерцание чистой сосновой тайги, тянущейся вдоль дороги словно тоннель, закрывая макушками небо, создавая идиллию сказки. Попадались  опушки и редколесье с вековыми соснами в два-три обхвата с постелью мха, на которой прорва маслят, белянок, боровиков;  то вдруг набегали заросли черники, неохватные глазом ковры брусничника, цветущего в июне, а в августе-сентябре обильно отливая рубиновым блеском царь-ягоды; на вырубках поднималась берёза, тополь, осина с ольхой и, конечно, молодь сосняка. Тут богато можно взять лисичек, обабок, тут заросли калины, боярышника и черемухи, где охотно кормятся рябчики, дрозды, свиристели, табуны куропаток, а то и глухари. Природное приволье нравилось Ивану, вызывало интерес добытчика дикоросов, каким бывал в детстве и юности. Но потом картинка примелькалась, посерела и выцвела в его глазах, словно плохо пропечатанная фотография.
Дорогу после развала Союза никто мостить не собирался: посёлок тяжело, со скандалами, нервными срывами вымирал от безработицы: все бывшие доходные промыслы рухнули, как карточный домик. Люди с лаем на правительство бросали добротные дома, уезжали в город в поисках лучшей доли с надеждой на лучшие времена, когда можно будет усадьбы использовать вместо дач. И  стояло осиротевшее жилье с заколоченными окнами и воротами, с заросшими бурьяном огородами, на которых в трудные годы брали второй хлеб – картофель с избытком и с голоду не пухли. Он годился не только человеку, но  скоту и птице, а это добротный харч и сторонние деньги.
 Отменить маршрут под оком депутатов власть не решалась, хотя ездили туда и сюда, что называется, три калеки за неделю, считая, что маршрут хоть как-то теплит умирающую жизнь в деревне. Брюквин дважды восставал против своего туда хождения, но начальство парка с ватой в ушах его не слышало. Иван, пожалуй, настоял бы на своём, вплоть до увольнения, но закипевшие страсти остудило знакомство с местным рыбаком. Это был крепкий заматерелый мужик, обутый в закатанные болотные сапоги, одет в крепкие однотонные штаны и штормовку. На голове у него сидел берет с кисточкой, под ним воронёная чёлка, такого же цвета казачьи обвислые  усы. Он подсыпался к Ивану в салон июньским вечером, когда парень расстелил спальный мешок в проходе между кресел автобуса, собираясь на ночлег.
– Гляжу, какой раз ты в наших краях, а кровати в хате не имеешь? Что так?
– Мне так спокойнее,  к кому тут стучаться, коли дома заколочены?
– А хотя бы ко мне, да с интересом.
– Я, дядя, непьющий. Разве что пивка пару бутылок пропущу для настроения.
– Вот это добре, я тоже трезвенник. Но интерес в ином. Я рыбак, снасти есть. А вот сбыт улова мал. Ищу компаньона. Ты, пожалуй, подошёл бы. Как? Седня же тонь, а то и две  возьмём.
–  Однако ты, дядя, берёшь быка за рога, – с довольной улыбкой на губах сказал Иван, протягивая  жилистую руку. – Брюквин Иван.
– Антон Семёнов, будем знакомы, – сказал рыбак, крепко пожимая протянутую руку, пристально изучая его ладную среднего роста плечистую фигуру в недорогом спортивном костюме. – Коли согласен, то подъезжай вон к тому дому с ажурным штакетником. Там продолжим разговор.
Иван моментально клюнул на рыбную наживку. Сам родом из подобной деревни, рос, учился, удил ельцов и пескарей в местной речке, шастал по грибы и ягоды в лес, пока мать, потеряв мужа, а потом работу,  не перебралась в город, умудрившись продать свою ухоженную усадьбу под дачу северянину  и купить на эти деньги однокомнатную квартиру. А то, что усвоено в детстве, надолго западает в душу, и она охотно откликается на зов прошлого бытия. Потому раздумья у Ивана никакого,  напротив, свет надежды на интересное дело  осветил его хмурое до сей минуты лицо, превратив парня в обычного симпатичного человека, каким он бывает при хорошем настроении.
Длинный июньский вечер опускался прохладой на деревню, на застроенную усадьбу Семёнова, где стоял облицованный доской дом с широкими окнами, увитыми ажурной резьбой по дереву. От ворот тянулся деревянный из лиственницы тротуар, подходил к просторной веранде, часть которой от солнца закрывали две разросшиеся сливы и яблоня-ранетка. Справа, напротив дома, тянулись  хозяйственные постройки из бруса: летняя кухня, дровяной склад, баня. Меж ними ковер из спорыша. Далее, в глубине, стоял хлев с высоким сеновалом и просторный сарай с распахнутыми широкими дверями, увешанный рыболовными сетями, удилищами, спиннингами, с разделочным столом, самодельной коптильней и полками. Оттуда тянуло рыбными запахами, черемшой,  вперемешку со  скотским стойлом и куриным пометом.
– Вот здесь живу со своей половиной, благоденствую. Отпрыски мои, как и ты, в городе. Носа не кажут.  Пройдём-ка прямо в мою резиденцию, подберу тебе сапоги по ноге, куртку. Да парного молока со сдобной выпечкой предложу, чтоб дух был крепче, а рука тверже. Приходилось ли ряжовки бросать?
– Нет, Антон, не приходилось, но рыбалил в детстве  постоянно. Люблю это занятие.
– Это, брат, кое-что, доложу тебе. С любовью к делу и сноровка обретётся. В затоне у меня лодка с мотором, уйдём вниз по Енисею, на острова. Там  отмели хороши, на ночь туда хариус с ленком табунятся. Возьмём пару тоней. Улов пополам, сбыт на твои плечи ляжет. Идёт?
– Не приходилось коммерцией заниматься, Антон, как-то получится?
– Главное, не робей, такую рыбку завсегда люди будут брать с азартом. Французы как, думаешь, действуют на побережье?  С утра в лавки новый улов выбрасывают, и рыба идёт нарасхват. Вот и ты предлагай  в своём гараже свежую с розовыми жабрами. У меня два вместительных термоса есть. Температуру держат отлично!
– Даёшь ты, Антон, прямо с корабля на бал! Уверен в успехе?
– Прошлым летом до тебя скупщик один ходил. Не честно себя повел, жадный и наглый. Нынче я ему отказал.
– А как рыбнадзор?
– Промысловик я, Ваня, все бумаги есть, не боись!
Для Брюквина  законность имела большое значение. По своей натуре он слыл законопослушным гражданином, ни в какие сомнительные дела ввязываться не хотел. Укрепило это состояние служба в армии на отдалённой от внешнего мира точке – противовоздушной обороны. Попал он туда, по его убеждению, как сельчанин привыкший обходиться малым благоустройством: ограниченный объём питьевой воды, топка печи для обогрева дома водяным отоплением, заготовка дров и угля, банька по субботам. Выращивание на усадьбе картофеля, овощей, уборка их, уход за поросенком, коровой, заготовка корма – всех забот в сельской глубинке не перечтёшь. Жизнь шла в трудах, не праздная, обрезанная в отношении занятия спортом, хотя Ваня к нему не тяготел. В школе удалось закончить курсы водителей и получить права, чего мама не хотела, глядя на шофера-отца, находящегося постоянно в разъездах, которые подтачивали крепость семьи и окончательно развалили шаткий союз двоих в год, когда Ваня оканчивал учебу. Мама видела сына агрономом или зоотехником, на худой конец – механиком или трактористом, чтобы был больше при доме, при семье в будущем. Ни тем ни другим Ваня не стал, поскольку школу окончил посредственно и вместо техникума или института загремел в армию на эту жуткую точку на Дальнем Востоке в качестве механика-водителя.
– Мама, профессия агронома или зоотехника далеко не золотая жила, хотя в твоём понимании – да, – оправдывал себя Иван. – Если, скажем, жила твоя, то для её разработки потребуются гигантские средства и силы. У меня их нет. Буду накатывать своё богатство на колесах. Это сподручнее, и мне по силам.
И вот  колеса  ему пришлись впору. Сначала  на точке повысил водительскую категорию согласно штатному расписанию, на гражданке год наездил на грузовике, затем устроился  в автобусный парк. Здесь  Ивана бросили, как он теперь выражался, на «лунную трассу»  и, к счастью, в  рыбацкие  руки Антона Семёнова  с его золотоносной ряжовкой в тридцать метров и другими сетями. Мама несказанно удивилась,  увидев сына с двумя термосами, а когда заглянула в один с серебром хариуса, ахнула,  уселась на стул с недоуменным блеском в глазах:
– Откуда у тебя такое богатство?
– Колеса, мамочка, колеса привели меня в пещеру к разбойникам, – и он рассказал о рыбаке Семёнове, о  его предложении участвовать в пае на равных. – Глядишь, подкоплю деньжат и куплю машину или свой угол. Надеяться мне не на кого, только на себя.
–Пусть будет так, но не сползи в болото алчности. Алчный да жестокий человек, не спорю, может стать богатым. Но принесёт ли ему эта почва истинное счастье?
–– Мама, наметившееся дело с Антоном – труд добытчика, а он  нелегкий, шибко не разбежишься, не испортишься.
Рыбная лавочка для Ивана закрылась так же неожиданно, как и открылась. В один сентябрьский вечер, подкатив к дому Антона, Брюквин увидел во дворе стоящий джип. Посетило неприятное предчувствие. Подумал: «Кто же это может быть? Скорее всего свои, коль машина внутри усадьбы». И не ошибся: на веранде за накрытым столом сидели Семёновы. Молодая и старая пары. Антон встал навстречу гостю, смущаясь, сказал:
 – Сын с женой пожаловали, беру его в помощники: за джип надо рассчитываться. Познакомься.
Иван сухо пробормотал приветствие, вяло пожал поданную руку.
– Ночуй, Иван, у нас. Мы тебе на жарёху завсегда дадим с улова. Не обессудь, – извиняющимся тоном сказал Антон. – Садись с нами за стол, примем на грудь за прежние и будущие удачи. Вера, принеси стул человеку.
Жена Антона, во всём  проворная, сухопарая, многожды кормившая Ваньку щами, ухой, парным молоком со сдобой, выпеченной в русской печи, благодарная  за надежную помощь мужу, а теперь как бы противника, неохотно встала из-за стола, прошла в горницу, долго там гремела стульями, создавая неловкость и напряжение у присутствующих на веранде, особенно у Ивана, собравшегося убраться восвояси. Окрик Антона остановил его от такого порыва:
– Мать, не томи душу, благодарность нашу Ивану не пересоли! Налаженный им сбыт рушить не дам!
Антон прекрасно понимал, что добрый сбыт чаще перетягивает добычу. Богатая акватория давала пудовые уловы во все времена года, кроме нерестового месяца. Угодья там всякие: есть спокойные затонные глубины для ставных неводов летом и зимой; отмели  и перекаты для наплавных сетей – в просторечье ряжовок; шиверы для любителей ловли на мошку или спиннинг, которых появляется  больше и больше, но с условием оплаты, поскольку угодье отдано  ему по акту  в пользование. Ниже и выше берега ничейные: становись, спиннингуй, наслаждайся поклевками.  Но там река идёт ровная, как по каналу и неудобна для рыбалок с берега. Только с лодок. Ворчат любители на такие порядки, иные не скупясь, швыряют  Антону установленную таксу и бросают блесну на удобных прикормленных местах.
 Антон за лето обучил Ивана своему ремеслу, привязался к нему, видя в нём хотя и азартного парня, но честного и трудолюбивого. Как-то сладится дело с сыном, не моложе Брюквина, но не столь расторопного, с тяжёлым кредитом за машину? Долг заставил кланяться отцу в ноги, не иначе.
 Ивану ситуация понятна. За налаженный сбыт он что-то будет получать по первости от Антона, но вряд ли добыча обеспечит потребность новых покупателей, которых на стройке, где работает мастером сын, наметилось много. Словом, на чужой каравай рта не разевай! Иван посидел за столом недолго и ушел в автобус устраиваться на ночлег.

2.
Возвращался в город Брюквин с кислой миной. Гораздо сильнее раздражала дорога с ямами едва ли не на вершок глубиной, однако Иван гнал автобус, не жалея его, чтобы быстрее покинуть это безлюдие и оторвать себя от мрачных мыслей. Что тут поделаешь, конкуренция, дикая стихия. Жила, которую он разрабатывал с таким воодушевлением, перешла в другие руки. Мечта – на рыбные деньги купить  пассажирскую «газель» и организовать своё дело, нокаутирована. А как надеялся, как возрадовался, глядишь и о женитьбе можно подумать. Слава Богу, созрел, и мама стала намекать, хотя вести пока жену некуда. С приработком можно легко снять квартиру, которых в городе полно. Ан, дудки! Отпрыск Антона, как чёрная кошка, перебежал дорогу.
В райцентре, где его автобус изрядно пополнялся пассажирами, он равнодушно проверял билеты у входящих пассажиров, надрывал их и возвращал владельцу.
– Помог бы мне занести в салон баул, красавчик, – услышал он звонкий юношеский голос. – Бабушка в него натолкала кирпичей, и я его на такую высоту не подниму.
Рыжая девчонка стояла напротив двери и нагло смотрела на Ивана широко распахнутыми серыми глазами. Иван хмуро глянул на  девушку.
– У-у, какой мрачный, кто тебя обидел? – девушка вызывающе уставилась на него, причём с яркой заинтересованностью, словно перед ней сидел в кресле знаменитый артист или певец, а она тоже прима и протягивает руку для поцелуя. Одеждой она не отличалась, все тот же пресловутый адидасовский дорожный костюм тёмного цвета, потому, видимо, ярко на его фоне горела пышная причёска,  свежо светилось омытое утренними солнечными лучами лицо, прямой нос, яркий коралл губ, томный взгляд серых больших глаз, а также притягательная лира бедер и тайна наслаждений.
Они несколько секунд изучали друг друга. Пистолетный взгляд незнакомки будоражил. Иван сорвался с кресла, шагнул на землю и подхватил стоящий справа от неё баул. Он был действительно набит кирпичами буженины, свиного сала в ладонь, колбасой и картошкой, банками с огурцами и помидорами.
– Ба, да ты не обманула, как же дотащила до автобуса абалаковский рюкзак с кирпичами разносолов?
– Надсадилась вместе с бабушкой. Я  Люся.
– Иван! –  охотно откликнулся парень. – Вот уж не знаешь, где потеряешь, а где найдёшь?
– Это ты про меня?
– А про кого же!– весело ответил Иван, а сам подумал: «Будет моя!».
Он занёс громадный рюкзак в салон, который загородил весь проход, спросил:
– Как же ты его в квартиру потащишь? Тебя кто-нибудь встречает?
– Никто, разве что судьба! Мои апартаменты находятся у подножья вашего автопарка. Вот я и попрошу тебя занести баул на первый этаж к моей второй бабушке, если жены не боишься.
 – Идёт, Люся, идёт! Кстати, мое логово тоже недалеко от парка. И за мной пока никто не подсматривает.
Он усадил Люсю на боковое сидение, и они тронулись в путь.
С Люсей у него закрутилось не на шутку. В автобусе они трещали без умолку, и к концу рейса знали друг о друге всю подноготную, или почти всю. К тому же она не содержала никаких тайн. У Люси родители, две бабушки, школа, попытка поступить в институт провалилась, и вот она едет в город, будет искать работу, а жить у бабушки. У Ивана такая же простота. Рос, как  и Люся, в деревне. Отслужил в армейке, теперь вот живёт с мамой и вкалывает на этом маршруте.
– У тебя мечта сначала найти хорошую работу, а потом  поступить в институт? Всё предельно ясно. У меня тоже была мечта: купить микроавтобус и открыть свой бизнес. Да вот песня оборвалась, инструмент разбился.
– Ваня, давай без загадок. Я тебе всё, как на духу, о себе.
– Что ж у тебя может быть таинственного, в твои неполные восемнадцать?  Я всё же тёртый калач, за плечами кое-что есть. Вместо твоего баула всякий раз у меня стояли два термоса с только что отловленной рыбой. Я её толкал в своём парке.
– У тебя что – есть рыбаки-родственники?
– Нет. Сошёлся с одним промысловиком, вместе ночами рыбачили. Утром, как сейчас, я шёл в город с уловом. Теперь халява оборвалась: сынок Антона меня заменил.
– Ты очень огорчился?
– Не то слово: с катушек сшиблен. Если бы не ты, то досада бы растворила меня, как таракана в серной кислоте.
– Не говори такие страсти, всё у тебя наладится. Лучше помоги мне устроиться к вам на работу.
– Ты что умеешь делать?
– Пока только пирожки и пельмени стряпать. На первых порах согласна стать кондуктором!
– А что, это мысль! Мне уже предлагали городской маршрут освоить. Освою и тебя кондехой возьму. Идёт?
– На все сто! – Люся от восторга захлопала в ладоши.
– Учти, моё плечо крепкое, а душа щедрая. Так что, Люся, – дружба?
– Дружба, Ваня, коли на тебя  западаю.
Всю дорогу Иван чувствовал себя великолепно,  будто получил солидный рыбный куш, а от присутствия рядом девушки, свежего и юного голоса, от простоты общения, даже весело, и то огорчение от потерянного бизнеса исчезло, словно хлынувшие лучи солнца согрели и высушили одежду от холодного дождя, под который попал внезапно, даже приятно и радостно, поскольку только что побывал в двух измерениях неудобства и удачного окончания и который раз ловил себя на мысли: «Будет моя!»
Иван помог Люсе занести в квартиру баул, в коридоре тягуче распрощался, а назавтра почувствовал, что рыжие кудри горят у него перед глазами, и как только закончился рабочий  безрейсовый день, позвонил девушке и предложил вместе поужинать  в кафе без спиртного, но по кружке пива,  в чём отказа не последовало.
Люся пришла в кафе секунда в секунду. На голове тщательно уложена прическа, на лице никакого макияжа, а будь он, испортил бы светлое, ничем не омраченное, счастливое своей молодостью и безукоризненностью. Брючный серый костюм в талию подчеркивал стройную и хрупкую фигуру,  поза легкая, а походка летучая и весь облик подтвердил не произнесенную вчера фразу: «Будет моя». Они сели за круглый ярко освещенный столик, Иван заказал ужин на двоих: салаты из свежих овощей с майонезом, цыпленка табака, виноградного сока по желанию Люси, и, смакуя жигулевское пиво, стал расспрашивать девушку о том, как  провела день, не только из любопытства, а больше из-за заинтересованности её делами?
– Думаю плодотворно. Побывала в отделе кадров твоего автобусного парка и написала заявление о приёме на работу кондуктором.
– Прекрасно, будем работать вместе! – с великим энтузиазмом воскликнул Иван. – Я перехожу на городской маршрут и, как обещал, беру тебя кондуктором!
Люся захлопала в ладоши.
– Учти, кондуктору излишние эмоции вредны. Будь сдержанной, терпеливой и вежливой, и дело покатится наилучшим образом, как  под горочку. Я заметил у тебя серебристый голосок, поёшь?
– Если хорошее настроение пою для себя и бабушки. Это имеет значение?
– В какой-то степени, певички амбиционные и непредсказуемые, хотя всегда любимые мужиками.
– Мне с певицами не тягаться. В театральное не поступала и никогда не думала. Для тебя когда-нибудь спою романс одного местного поэта.
– Не откладывай, я оценю!
После ужина  молодые люди решили прогуляться по бульвару и скверу, прилегающему к кафе. Здесь уют создавали тянь-шаньские синеватые ели, красочная палитра анютиных глазок на клумбах  различных расцветок, яркие флоксы, а также васильковый разлив, не боящийся приморозков. Приятно пахло поздней зеленью и неувядающей смолистостью молчаливых великанов. Вспыхнувшие фонари в наступивших сумерках создавали непомерную сказочность и  таинственность. Под елями приглашали присесть деревянные удобные скамьи, но друзья  на всю эту красоту не обращали внимания: обоих поглотили чувства продолжающегося приятного знакомства и будущих свиданий, а также совместного труда.
Вскоре задуманное осуществилось, молодая пара, осчастливленная совместной работой, обоюдными пленительными чувствами, подала заявление в загс для регистрации брака. Встал острый вопрос: где жить? У городской бабушки двухкомнатная квартира, но второй год у неё обретается разведённый пьющий сын. Отпадает. Решили снимать однокомнатную квартиру. Мама в слёзы:
–  Живите со мной,  мне не помешаете, копите деньги на квартиру. Подкопите, возьмите ипотеку. Чем-то я  помогу, пока работаю.
На семейном совете прикинули общую сумму заработка. Выходило маловато: полторы сотни тысяч. На душу, по опыту бывалых ипотечников, чтобы сносно жить, модно одеваться не хватало, по меньшей мере, четвертной в месяц. Если снимать однушку, и того хуже, ипотеку вовсе не потянуть. Кроме того, давило ярмо кредита за взятый летом новый седан, когда ободрённый Иван получал рыбный приварок. Цель – в свободные вечера подрабатывать таксистом.  Футы-нуты, лапти гнуты, уплыл приварок бесследно, такого больше не предвидится. Пришлось принимать  мамино предложение.
После щедрой свадебной вечеринки в кафе стали устраиваться под крылом у мамы.  Она предложила убрать стену кладовки, попросту темнушки, что имелась в старых кирпичных домах вдоль глухой стены. Это давало два с половиной квадратных метра, половину площади для шикарной супружеской кровати, занавесили эту часть тяжёлой портьерой и стали  жить. Тихо жить, порой хмуро, в пол чувств, а то и меньше при маминой кровати в  пяти метрах напротив, хотя шёл медовый месяц. Чуткая мама  уловила хмурое настроение молодоженов, срочно взяла отпуск, купила путёвку в санаторий и уехала на двадцать дней.
Вернулась, увидела счастливых сына и невестку,  решивших удариться на последние сбережения в свадебное путешествие в качестве туристов в Египет. Но разве это мера для продолжения счастья и песни любви? Этак  чувства можно  утопить в трясине неустроенности, хотя мама видела – они у них крепки, ни чета своим тридцатилетней давности, особенно у Люси к сыну. Как же такого не любить, стройного блондина с широкой душой,  непьющего и работящего. Она к нему льнёт, постоянно с поцелуями и улыбкой. Как-то Иван сказал Люсе: «Брось курить! Я  терпеть не могу девчонок с сигаретой в зубах».
«Ты думаешь это легко? Я пыталась и не смогла».
« Со мной сможешь, коли любишь. Курево навредит здоровью нашего сына!»
Мама ахнула: Люся беременная! Так скоро в этом неустройстве! Могли бы повременить, видать не захотела Люся. Курить бросила, хотя и мучилась. Что не сделает женщина ради любви к мужу, к семье! Вброд любое море перейдёт, коли сердце прикажет.
С рождением малыша волей-неволей, а вопрос с жильем встал ребром: либо снять квартиру  близ автобусного парка, либо брать ипотеку и закабалять себя на десятки лет, словно остаться без руки. Снова долго судачили, кричали, нервничали, прикидывали так и сяк. Брать однушку не резон: могут посыпаться дети. Самое малое – двухкомнатную в новой планировке. Если рассчитывать на улучшающуюся жизнь, о которой печётся президент, надо брать трехкомнатную. Страшно замахиваться на такую: ипотека вытянет все соки. Это как раз зарплата Ивана, на что жить?  В квартиру надо вложить сумасшедшие деньги. Одна мебель может разорить. Люсина зарплата не палочка-выручалочка. Как не хочется нищеты! Спор накалялся, искрил, как перегретое железо в горне, выковывалась злоба на всех богов и правителей, обставивших жизнь красными флажками, как при волчьем загоне. Ни к чему не приходили. Назавтра вопрос поднимался с новым надрывом, будто вчерашнее крепкое застолье требовало похмелки. Как известно, похмелка – это продолжение пьянки, грозящей никогда не кончиться. Наконец, решили отдать живодерам из Сбербанка руку и жить с протезом. Экономно и расчетливо с надеждой на лучшие времена, которые могут никогда не наступить.
В новую трехкомнатную въехали зимой. От мамы увезли супружескую кровать, бельё, две тумбочки, старое трюмо, Димину кроватку. На кухню купили шкафы, стол. Полая квартира вместо радости удручала. Особенно Ивана, как главу семьи, не способного обеспечить достаток.
– Ванечка, не огорчайся. Мамина теснота стала грозить нам скандалами. Словно бежим мы по граблям и расшибаем лбы в кровь. Хорошо остановились! Наживём добро, дай срок. Деревенская бабушка мне завещала свою усадьбу.
– Люся, ты о чём? Помилуй, ждать кончину старушки грех. Мамина квартира тоже моей будет, так что же? Выбрось из головы ожидания, иначе рискуешь быть одураченной.
– Какой же выход?
– Пока не знаю. Можно весной решиться на вахту.
– Нет уж, милый, сидеть без тебя в трехкомнатной квартире  не хочу. Пока нахожусь в декретном отпуске, возьмусь мыть полы в подъездах.
– Ты моя тростиночка, и мыть полы?! Нет, моё мужское самолюбие не выдержит такого удара. Будем, как и договаривались, во всём экономить. С твоей бабушкой теснее с весны завяжемся, чтобы картошка, овощи свои были, а то и поросёнка купим на вырост.
– С огородом проще, мы и так у неё изрядно харчимся, а вот с поросёнком, вряд ли. Обезножила бабушка, не сможет она  откормить хряка, а тут вдобавок ковид где-то подхватила. Думаю, в поликлинике. Не вылезает оттуда с больными ногами. Теперь вовсе слегла.
– Мы смеялись о безработных и нищих американцах, которые ездят в поисках работы на личном авто. Пята капитализма! Смеялись и не верили. Я стал владельцем трехкомнатной квартиры, правда, в рассрочку, но нищий. Однако мою нищету статистика не признаёт, власть тоже. Это меня злит, как голодного беззубого волка.
Люся понимала состояние мужа, поскольку сама находилась в таком же положении, но старалась его ободрить поцелуями и своей любовью. Иван принимал участие жены, иначе и не могло быть, поскольку все беды и радости на двоих, но в его душе ком злобы на свою беспомощность нарастал, грозя достигнуть той величины, за которой последует  взрыв, от него может разорваться семья и сыну уготована безотцовщина. Кто в этом будет повинен? Он может указать пальцем – кто? Общество, терпящее власть не способную при колоссальных богатствах страны взять их сполна для своего народа. Все его предки трудяги, но никто из них, по словам мамы, никогда не жил в довольстве, например, имел бы по несколько костюмов, пальто, дубленки, сменной разнообразной обуви, не говоря уж о личных машинах, которые считались роскошью для простолюдинов. Вот она сама в предпенсионном возрасте, а что имеет? Эту однокомнатную квартиру. Застарелую мебель, кухонную утварь и скромные сбережения, не миллионы рублей на сберкнижке, даже не сотни тысяч, а несколько десятков тысяч от трудовой зарплаты. Да, она не голодает, одевается прилично, но в роскоши,  как сыр в масле не катается. Образ жизни убеждает: зачем ей роскошь, пусть лучше будет крепкое здоровье, а оно изношенное бесконечными трудами в сельской глубинке, когда в молодости и зрелости все продукты надо было добывать своими руками, кроме сахара. С огорода, с поля, с покосов, из стайки со скотом и птицей. Утрами, вечерами и в выходные, а пятидневку в неделю  в конторе без выдергу.
Иван, конечно, в полной мере той жизни не знает, родился и вырос при бандитском капитализме. Только со слов мамы может судить. Она не шибко-то разговорится. Наблюдательный Иван видел довольно убогие дома, огороженные штакетником, редко кирпичные или панельные под шифером. Машин в деревнях раз-два и обчелся, все больше трактора. А теперь в райцентрах поднимаются особняки с черепичной крышей,  ограда из профильного листа, окна пластиковые, во дворах легковушки. Отчего это? Мода или все же свобода предпринимательства? Скорее всего – да. Как ожил он в то счастливое лето с рыбаком Антоном! Но удача его оступилась,  осыпалась пеплом, он сейчас чувствует, что  ссадина отозвалась болью теперь. Может быть, и дальше досада  продолжала грызла его душу, если бы не разнеслась по стране ошеломляющая новость: упреждая удар украинских нацистов по Донбассу, президент Путин ударил первый, ввёл войска в непризнанные миром республики, встав на защиту интересов русского населения, русского языка и русской культуры, а заодно  исторически русской территории. Что война принесет лично ему и семье? Во всяком  разе, не лавры счастья. Укры такие же упертые, упрямые, как и мы. Руссы – одно слово – славяне. В первые дни интерес к событию и напряженка были, но постепенно  обрели обыденность. Далеко гремят пушки, до Енисея гул не доносится, им, молодым да счастливым, прислушиваться ли? Однако долетело и до ушей Люси, до неё первой из телевизора: частичная мобилизация! Она поначалу не поняла в чём соль, а разжевала, вникла. До боли горько! Схватила Димочку, прижала его к груди и задохнулась в испуге: Ваня военный специалист. Может загреметь!
И не ошиблась. В тот день, через год знакомства, Люся встретила пришедшего с работы мужа  с бледным лицом  и трепетом в голосе:
– Принесли повестку из военкомата. Ой, мамочка родная, призывают на войну специалистов, а ты механик-водитель!
– Я знаю, советуют подписать контракт. Дают подъёмные и хорошую плату за страх. Это кое-что для ипотеки.
– Бредовая глупость! Я не хочу получать такие деньги! Сошлись на семью и сына, но оставайся дома!
– Берут даже с двумя детьми, – усмехнулся Иван. – Давай выберем из двух зол наименьшее, то есть контракт.
Под давлением обстоятельств, с бесконечным обсуждением вопроса, где и со слезами, Люся вынужденно согласилась на контрактную службу мужа, которая в целом позволяла  жить вместе при определенной обстановке.
 
3.
В автобусе с отъезжающими на войну стоял гвалт, как на птичьем базаре, вокруг него не тише. Люди, прощаясь, выкрикивали те самые последние слова, какие не успели сказать с глазу на глаз, хотя и говорили и не раз их и не два, те самые жизненно важные, хотя, по сути, были одновременно до жути простые, но емкие: «Я тебя люблю, единственную»; «Возвращайся живой и здоровый, ты мне нужен любой!»; «Звони чаще, я без вас не могу жить!»; «Береги себя и не лезь на рожон!»; « Жди, вернусь с Победой!».
Все эти и многие другие словесные громы сотрясали не только воздух, но  сердца и души, имели силу заклинаний и стойкой веры в удачу, которая стартовала, как космический корабль мечты и благополучия, а не пыль поднимаемая на бездорожье. Были женские и детские слезы и рев: «На кого ты нас оставляешь?»; «Папочка, возьми меня с собой!» Они, как острый и горячий штык, вонзались в душу, в сердце, в мозг, и от сознания того, что ничего нельзя изменить, всё уж свершилось, и ты стоишь под палицей судьбы мизерно малый и жалкий, терзаемый великим для тебя событием (отправкой на войну), которого никто не хочет. Но оно свершается неостановочно и грозно, как горный сель, и люди разрываемые событием несчастны, но и велики своей твердостью, жертвенностью перед неизвестностью, которая полна страданиями, болью, кровью и смертью. Кощунственно сознавать: увечья и смерть оплачены государством за суверенитет и даже за своё существование. Достаточными ли боевыми суммами ради такого великого дела? Признаться, о суверенитете Иван не думал, в голову не приходило, а только мыслилось, что плата за этот ужас бытия войны ничтожная и мелочная, и лучше бы её вообще не было, хотя без неё никак нельзя. И она есть, получена на руки, точнее пока часть её, а впереди наивные надежды на заговоренность от пули, будущие благо, подобно журавлю в небе. И мысль: авось и поймаю журавля, вовсе не безрассудная, а вполне реальная, сильная и постоянная. Это русское «авось», будь оно неладно и проклято, может  свершиться, и непременно свершится, тогда не унесут тебя на погост под героическо-поминальный залп винтовок однополчан. Того хуже – разлетишься пеплом неизвестности без вести пропавшего.
Иван Брюквин  орал  вместе со всеми как безумный до потери пульса через стекло, раздавая три поцелуя, теперь воздушные: маме, жене Люсе и сыну Диме. Минутой раньше он с жаром совершал этот извечный ритуал, получая ответные, не менее горячие, с кипятком слёз и чувств. Кипяток этот теперь неимоверно жег ему душу, и от той храбрости, какая родилась в нём несколько дней назад, подкрепленная президентскими деньгами, не осталось и следа, а только отчаяние с вопросом: «Зачем всё это?».
Понятие «надо!» разорвано в клочья, размётано, исчезло, как утренний туман, и вряд ли когда-либо соберётся вновь в одно целое и будет находиться при нём и снова окажется тем порывом, каким казалось до этой отчаянной минуты расставания и полного осмысления трагедии.
Октябрьский день выдался прохладный, но солнечный, лишь изредка накатывалось небольшое облако, закрывая светило, и тут же торопливо уплывало, как бы стыдясь за своё вторжение ни ко времени. Через высокую бетонную ограду, отделяющую двор и площадь доносился гул голосов провожающих, вызывая нетерпеливые возгласы отбывающих с требованием  продолжения последнего прощания с родными, которое, кстати, только что состоялось, и всем мобилизованным велели пройти во двор для построения и переклички. Мобилизованная группа мужиков, одетая пока  разношерстно, неохотно и тягуче выполнила просьбу. Тут к Ивану с нашивками  сержанта, хотя рядом стояли такие же парни с рюкзаками за спинами, подкатила неимоверно бодрая, говорливая и смазливая дама с микрофоном первого канала ТВ. С горящими от восторга и гордости глазами, она спросила:
– Вы идёте по велению сердца?
– Вам как надо ответить? – не принял Иван бравады корреспондента.
– По возможности искренно.
– В таком случае, по велению нужды.
– Как вас понимать?
– Обещают, и уже часть выплатили, неплохие деньги против тех, что я зарабатывал, горбатясь за баранкой автобуса.
– Я вас правильно поняла: не защищать, а зарабатывать на крови? А как же долг перед народом?
– Не подумайте, что я шкурный человек. Я глава семьи и обязан создать для неё уют и благо. Например, быстро рассчитаться по  ипотеке за  трехкомнатную квартиру под десяток миллионов рублей.
– Вы тоже так думаете? – повернула микрофон дама к стоящему рядом парню с увесистым рюкзаком, на котором висел шлём мотоциклиста.
– Деньги во все времена во всём имеют большое значение. Вы же ждете искренность. Иван не ответил лозунгом, что вам не духу. Считайте, ваш репортаж забракуют, и вы останетесь без гонорара, – довольно резко ответил парень.
– Ну, знаете, я беру интервью не ради денег.
– А ради чего? Это ваша работа, ваш кусок хлеба с маслом. Если вас будут браковать, масла не получите, – отрезал Иван и отвернулся от вспыхнувшей гневом барышни. Она не успокоилась и спросила парня одетого с иголочки во всё новое и добротное:
– Ваше мнение о мобилизации, я смотрю вы настоящий боец?
– В ней ничего хорошего не вижу. Это тяжкая нужда. Если буду упираться от призыва, может плохо для меня кончиться. Важно понимать ситуацию, соглашаться, не ершиться, служить с душой, тогда легче морально. Долг, одним словом. Мой долг! Строптивых дожмут, в душе останется нехороший осадок. Это не по мне.
 Из здания военкомата вышел офицер и пожилой с окладистой бородой священник в рясе, он шагал впереди и, поравнявшись с толпой, стал  каждого крестить под свою молитву и раздавать тканевую ленточку, на которой  написан псалом, оберегающий от всего дурного, а также  небольшой портрет Александра Невского, вынимая его из бездонного кармана:
– Служите, дети мои, подобно тому,  как защищал землю нашу святой Александр Невский.
В рядах мобилизованных смолкли голоса, мужики потянули шеи и руки, чтобы получить благословение отца, ленточку с оберегом и портрет великого непобедимого воина. Равнодушных не оказалось. Иван в числе первых получил дар священника, благословение и горящим взором  проводил  дальше дарителя с глубоким чувством неуязвимости, будущего благополучия и побед на бранном поле.  Он и раньше верил в правое дело, теперь вера  укрепилась благословением батюшки, привнесла некоторое торжество души перед настоящим деянием. Не только он ощущал прикосновение неба, а видел на лицах своих новых товарищей по оружию одухотворение и уверенность. Через несколько минут офицер подал команду:
– Становись на перекличку перед посадкой в автобус!
Как только автобус вырвался из кольца провожающих и тяжело выкатился с площади на проспект, в салоне враз воцарилась мертвая тишина. Словно наступил  миг безмолвной оторопи перед падением в пропасть. Вытянутые лица мужиков, застывшие взгляды осоловевших глаз, мёртвая хватка руками  поручней и трескающийся в ушах воздух напряжения, прижатые к спинкам сидений вспотевшие спины. Только сейчас, даже не после ответа корреспонденту, а после команды на построение Иван осознал до конца трагедию войны, на которую шёл, именно теперь, оторванный от родных, отделённый  куполом салона автобуса и его движением понял, что возврата к прежней жизни нет. Удаление от них удесятеряло ощущение тяжести будущих военных дней, а нахлынувшее отчаяние вызывало спазмы с боязнью разрыдаться в гнетущей тишине.  Наконец, кто-то щёлкнул зажигалкой, кашлянул, потянуло дымом сигарет, и вскоре сизое  ядовитое облако заполнило салон. Жизнь продолжается, авось, да всё обойдётся ладом.
«Авось» Ивана зиждилось, как ему казалось, на прочном фундаменте: почему именно меня найдёт пуля или осколок в широченном пространстве, поскольку теперь в атаку цепью, как на прошлой войне, не ходят. К тому же он не пехотинец из спецназа, а механик-водитель противовоздушной дальнобойной установки, которая будет стоять далеко от  линии соприкосновения,   как теперь называют передовую. Во-вторых, в целом он везунчик в армейских делах. Служба его любит, и он на той забытой Богом точке не бедствовал, поскольку постоянно занимался на вверенном ему тягаче пополнением продуктов, питьевой воды, получением почты и прочая, прочая, удовлетворяя нужды подразделения, изыскав уважение солдат и офицеров. Кроме того, у него любимая жена, сын и мама. Какой Бог может нарушить его счастье?! Потом ему в голову пришла мысль: «Дурак думкою богатеет». Он усмехнулся в усы, мол, истина как раз в этом, и  старался отрешиться от  радужных мыслей, но они лезли в его мозг буравчиком, повторялись и повторялись, изматывая нервы и надрывая психику, будто бы собрался аккуратно подстричься, а его вдруг принялись оболванивать наголо.
 
В учебном центре неожиданно ему предложили перейти в танковый батальон, поскольку механиков-водителей нехватка, но он отказался, сославшись на то, что дал слово жене воевать именно по своей армейской специальности и как указано в контракте. Предложение настораживало. Сегодня его спросили, а завтра прикажут,  и будь любезен выполнять  – война – диктатор.
Собственно с этого дня и началось мытарство Ивана. В тренировках езды на тягаче ему отказали: расчеты  на установках, куда направляется батальон сибиряков с Енисея из контрактников, укомплектованы, но все может случиться, так что надо ждать, а пока вот тебе «калаш», и будь здоров, обучайся  стрельбе и броскам по пересеченной местности или в развалинах городов и поселков, отрабатывай аванс. По существу надо было заново осваивать курс молодого бойца-пехотинца. На той восточной точке Иван ни разу не стрелял из автомата, ни разу не разбирал. «Калаш» так всю службу провисел за спинкой сидения. Через неделю тренировок Иван повздорил с инструктором: во время стрельбы по мишеням лежа тот грубо распинывал ему ноги шире. Иван огрызнулся и  получил наряд вне очереди. Такое шило Ивану не понравилось, он стал проситься на танк. Люсе, разумеется,  ничего плохого не говорил, но она, чуткая, по его вялым и кратким ответам на вопросы догадалась о неприятностях и допытывалась, грозилась вступить в волонтёры и вместе с  ними побывать в учебном центре.
– Привезу тебе тёплый шерстяной свитер, чтоб ты не мерз в холодной кабине машины, – говорила она милой для него скороговоркой, – носки с начесом, и шмат сала от бабушки, обруч колбасы. Слышно, голодаете там?  Неправда, наговоры? Гномы из «пятой колонны» сочиняют? Ах, если бы так, я наслышана, голодаете! Неулыбчивый  ты стал. Говоришь, хомут службы тяжёл? Разве ты не знал, что он шею натрёт до коросты?
 Если откровенно, не знал Иван того, насколько тяжёл хомут настоящей военной службы. Точка его, в отличие от ликвидированных по глупости, была и осталась на месте, стационарная. Он, можно сказать, в удовольствие ездил по всем делам со снабженцами, харчился с ними вдоволь, в наряды не ходил. Тут же всё на рядовых свесили. Его хоть и перевели в танковый батальон, а служба слаще не стала: занятия, наряды, караулы и минимум езды на поношенном  танке. То тяга у него слабая, заволакивает небо чернотой на горках, то фрикционы барахлят и плохо слушаются на маневренной езде. Следуют злые выговоры и упреки инструкторов, как удары в лицо или под дых. Бывали и упреки командира танка за тупое вождение, что  больнее, как апперкот в скулу, от которого падают в нокаут. Иван огрызался, не соглашался с обвинением в тупости.  Он всегда был такой, огрызающийся, как кобель, на которого замахнулись палкой несправедливости. Бывали на точке случаи  его ворчания на порядки, но ему прощали языкастость только потому, что тягач Ивана служил безотказно. Если что, Иван не уходил из гаража  вплоть до утра, а машину к сроку отремонтирует. Делал он это с легкостью, шутками, сноровисто. Техника  находилась только в его руках, потому сверкала исправностью, здесь же отгоняет один экипаж, садится другой, третий. Машина ничейная, потому плохо ухоженная, больна спотыкачом, как старый мерин в упряжи.
– Не без недостатков тут, Люся, как и всюду. Армия, тем более война, штуки очень сложные. На гражданке промах несёт убытки, а на войне  – смерть.
Последней репликой Иван перепугал Люсю, считай в доску, прикусил язык, да поздно: птичка выпорхнула. У Люси слёзы, истерика, проклятие в адрес тех денег, что получает семья за службу, для гашения ипотеки:
– Лучше бы ты находился  дома, при семье. Я согласна до гробовой доски платить ипотеку. Какая же я  дура: радовалась деньгам! А теперь что: постель без тебя холодная, на душе сосульки вместо радужных цветочков. Как же мы позволили разрушить нашу семейную идиллию, – причитала Люся, захлебываясь слезами.
–Милая, не мы разрушили, указ президента разрушил, а по большому счету – враги наши. Их у нас на всех континентах полно, как деревьев в лесу. Я теперь это чётко понимаю.
Он собирался рассказать, как их взвод побывал в госпитале, где пообщались с ранеными парнями из спецназа, который по существу был выбит в первые дни войны украинским спецназом. Нацисты хорошо подготовлены, восемь лет их натаскивали огневому, рукопашному бою, накачивали ненавистью к москалям, и разведка наша просчиталась в определении  подготовки и мотивировки солдат противника. Отсюда горькие орехи, безногие и безрукие инвалиды, правда, не сломленные духом.
«Нарастят мне левую руку, вернусь в армию, буду учить пацанов, передавать свой боевой опыт, – говорил спецназовец «Скала», прапорщик с многолетним стажем службы в горячих точках. – Дважды моя жизнь висела на волоске  от ранений, но возвращался в строй, к своим братьям по оружию. И  мы такие все!»
 Иван вовремя остановился в том телефонном разговоре с женой и сгладил общение широкой, теплой улыбкой и шаблонным обещанием: «Всё будет хорошо», зная, что лжёт Люсе и себе. И тем не менее, чувствовал, что в нём после встречи и впечатлений от контакта с теми, кто пролил свою кровь, тоже что-то произошло, сдвинулось, во всяком случае, задай ему теперь тот же вопрос корреспондент, он по-прежнему не ответит, а иначе с упором на свой вклад в защиту русского человека, с гордостью за русское оружие.
В ноябре Иван впервые в жизни простудился в карауле, температура едва ли не зашкаливала, и  он на неделю  загремел  в санчасть. От Люси скрыть болезнь не удалось. Оставив сына на тещу, она прилетела к мужу,  увидев его исхудавшего, как она выразилась, «в щепку», с желтизной под глазами с подозрением на гепатит, ужаснулась:
– Ванечка, что с тобой творится? Вот что значит быть без женской руки и ласки!
В палате лежали четверо  гриппозных военных, и Люся принялась выкладывать из рюкзака мясную провизию, угощать каждого, заявив Ивану, что запишется добровольцем в их  санчасть в качестве санитарки.
– Люся, спасибо тебе за любовь, но  выбрось это из головы. У тебя сын на руках.
– Ты же знаешь, мама твоя выходит на пенсию, будет сидеть с Димой. – Люся притушила голос и сказала вечную, но так необходимую фразу:
– Ванечка, я не могу без тебя жить!
Так бы, пожалуй, и случилось, если бы от волнений выхода на пенсию, безработной жизни, мама сама не слегла в постель. Люся разрывалась между мужем, Димой, мытьём подъездов и больной тещей. Какая уж тут запись в добровольцы! Мысль эта не засохла, тёща поправилась, смирилась с участью пенсионерки, и после Нового года Люся снова загоношилась идти добровольцем в ту санчасть, где будет служить Иван. Молодую женщину туда толкали отнюдь не патриотические чувства, а любовные к мужу. На неё давила пустота трехкомнатной квартиры, раздражало гулкое эхо, а плач Димы превращался в её рев и страдания от тоски по Ивану. Она бросалась к сыну, неистово целовала малыша, прижимая к груди, рассказывала о папе, который бесконечно любит их и скоро вернётся домой, показывала фотографии из телефонной галереи, улыбчивого и доброго. Мальчик успокаивался,  они шли на кухню готовить пищу.
После одной такой сцены, Люся решила вернуться к тёще, а квартиру сдать в аренду. Идею горячо поддержал Иван, согласилась и мама,  даже обрадовалась, повеселела, мол, рано отрезаете пенсионерку от семейных хлопот, сгожусь на все сто!
И, конечно, сгодилась. Внук для неё стал первостепенной заботой, она отдавала мальчику всю теплоту души и сердца, если после переезда  он спал с мамой, то вскоре перебрался к бабушке, вызывая легкую ревность у матери. Однако тому не препятствовала, вынашивала всё ту же идею попасть в санчасть поближе к мужу. Длительными, зимними вечерами они обе сидели у телевизора и смотрели все передачи, касающиеся хода специальной военной операции. Обсуждали события с надрывом души. Люся, кроме того, не выпускала из рук телефон, отыскивали различные комментарии военных, депутатов, политологов и особенно с интересом и нетерпением слушали мнения американцев: профессора, полковника в отставке Мак Грегора и бывшего разведчика майора в отставке Скотта Риттера. Они уважали их за глубокое знание истории, объективные оценки военных действий, подчеркивающих силу русской армии, слабость украинской, осуждающих поставки Западом оружия и многое другое, в частности, обстрел донецких городов и поселков, террористические акты. Всё это находило горячее обсуждение и споры. Разумеется, в центре внимания – подготовка мобилизованных к ведению боевых действий. Любая информация о недостатках в быту, прорвавшаяся в эфир от журналистов, вызывала негодование в адрес генералов, отвечающих за снабжение, экипировку, питание, обогрев блиндажей на передовой. Однажды, улучив момент неудовольствия тёщи от услышанной информации о болезнях мобилизованных, Люся высказала своё намерение съездить к мужу и добровольно влиться санитаркой в санчасть полка, в котором служит Иван. Мама на это отмолчалась, но не возразила, чем обнадёжила Люсю на будущее согласие. В марте они получили известие о том, что Иван находится под Луганском, где его танковый батальон проходит боевое слаживание, после которого –  жестокие бои.
Люся и мама никогда не ждали этого известия, зная, что рано или поздно оно случится. Даже свыклись с таким положением, иначе зачем бы мужиков призывали на фронт! Брюквины не хуже любого заинтересованного лица знали, насколько опасна украинская армия, ненавидящая русских москалей, вооруженная до зубов американским и европейским оружием, артиллерией и танками, с прослойкой наёмников-головорезов со всего мира, натасканных натовскими, британскими и американскими  инструкторами. Они могли перечислить: какая артиллерия бьёт по Донецку и Луганску, их пригородам, откуда, с какого расстояния; какие танки и бронемашины  прибывают и прибывают на передовую; какие беспилотники летают над линией соприкосновения и в тылу; как экипированы нацисты и наёмники и даже то, где больше всего орудуют вражеские снайперы. Далекие ранее от всяких международных военных конфликтов и политики, теперь они  стали доками, вынося свои оценки как действиям наших противников, так и нашим войскам и военного руководства. Сознание того, что сын и муж скоро может попасть в пекло передовой, произвело на них шок. Обе враз кинулись в объятие друг другу с плачем и содроганием всего тела, не замечая катящихся по лицу слез. И только рёв Димы, испуганного необычным поведением взрослых, остановил их. Люся подхватила сына на руки, расцеловала его мокрыми от слёз губами и твердым, даже суровым голосом сказала:
– Мама, я не могу больше оставаться здесь, я полечу к Ване. Я говорила: запишусь добровольно санитаркой в санчасть полка, Ваня будет мною присмотрен.
– Что ж, видно такова наша судьба, – согласилась после короткого раздумья мама почти в ту же минуту. – За Диму не беспокойся, он мне дорог так же,  как сын.
4.
В Луганск Люся ехала   на пассажирском поезде Москва – Луганск. Ей досталось купе, и она заняла свое место на средней полке в четырнадцать часов, за полчаса до отправления. Попутчиками по купе оказалась пожилая пара, которая после эвакуации возвращалась в свой знаменитый Краснодон, раскинувшийся южнее Луганска. Железнодорожное сообщение туда прервано, будут добираться на автобусе, который, по их сведению, отойдёт через полчаса по прибытию поезда в Луганск и надо торопиться, перебежать  с перрона  на автовокзал, стоящий неподалеку. Потому Люсе толковых советов,  как да что в поиске мужа и части, в которой он служит, дать не могли. Пара оказалась малоразговорчивая, напуганная войной и её тяжелыми последствиями, оставленной без присмотра квартирой в шахтерском городе.  Люся знала о Краснодоне и краснодонцах очень мало. Роман о них не читала, а только в детстве видела художественный кинофильм, и ей не пришло в голову расспросить о краснодонцах своих попутчиков. Зато она таращила голову в окно и всё всматривалась в те места, мимо которых катил скорый поезд, который  должен прибыть в Луганск в десятом часу утра. Она рано улеглась спать, чтобы с рассветом  вновь сесть к окну и изучать веси, по которым катит к мужу, как она полагала –  к продолжению счастья.
Люся обратила внимание на то, что автомобильные трассы забиты большегрузными военными машинами, накрытыми брезентом,  длинными  белыми фурами, размалеванными  флагами и символами спецоперации. Номера на машинах сплошь российские. А вот  легковых авто мало.  Попалась колонна броневиков  на колесном ходу. Они стояли перед шлагбаумом, выглядели внушительно, даже устрашающе, хотя стволы орудий зачехлены и замаскированы. На одной из узловых станций  ночью прошумел длинный состав с танками. Они также были укрыты от постороннего глаза брезентом, но Люся догадалась – танки! Подумала: «На одном из них будет драться любимый человек, мой ненаглядный Ванечка». Все увиденные картины рождали в душе у Люси подспудное чувство тревоги, но и удовлетворения от необычной военной атмосферы в которой теперь она находится, дышит звенящим от колес  военной машины воздухом, и сама  пребывает в другом измерении.  Оно приподнимает дух, укрепляет веру в то святое дело – защиту Отечества, которое выполняет Ваня, его однополчане и весь наш народ, и она,  слабая телом, но крепкая волей с мечтой о победе, вечном мире и счастье.
Люся выбралась из вагона с рюкзаком за плечами и вещевой сумкой в левой руке. В её клади консервированные мясные продукты, колбаса, конфеты, пряники, теплые шерстяные носки, новые берцы, тёплый комбинезон. Весеннее солнце высоко поднялось над горизонтом, отбрасывая уродливые тени зданий,  хорошо прогрело воздух, но  на улице   против душного купе дышалось легко, полной грудью. От рельсов и шпал несло обычными железно-креозотистыми запахами. На перроне многолюдно от встречающих. Люся бодро  двинулась с потоком прибывших и встречающих на вокзал, чтобы навести справки в справочном бюро. Здание удивило. Она никогда не видела такую арочную, даже сказочную, архитектуру, с именем города написанного синими огромными буквами. Да, собственно, где бы могла видеть, коль никуда дальше своего края не выезжала. Зал ожидания оказался весьма вместительным, и уютным. К удивлению  в справочном сообщили, что в сторону Лисичанска на привокзальной площади формируется военный автопоезд, и скоро выйдет  в сторону Лисичанска. Люся обрадовалась, она уж несколько раз пыталась дозвониться до Ивана, но он не отвечал, что пугающе означало: находится на передке.
Она не знала, что Иван только что вышел из ночного боя с поврежденной башней танка, о том, как он выводил машину из соснового бора, где экипаж стоял в засаде, подбив броневик укров, и огнём из пулемета уничтожил оставшихся в живых солдат. Тут им прилетело, экипаж контузило, но не тяжело,  башню заклинило, и орудие, развернутое вправо, теперь  увеличило ширину танка  и мешало пробиваться меж могучих сосен, довольно густо стоящих, но Иван находил прораны и увёл машину из-под обстрела. На рассвете вышли в безопасную зону. Контуженный командир танка с трудом рапортовал о выполненной задаче по уничтожению разведчиков. Машину Брюквин отогнал  на ремонтную базу. Там же он получил звонок о том, что Люся прибыла в Луганск и просит, чтобы он разыскал свою ненаглядную и отвёз  в  санчасть полка. Она же по совету бывалых продвигается в сторону Лисичанска, в районе которого находится батальон танкистов-сибиряков, о чём Иван категорически возражал, поскольку нацики бьют зло и часто по населенным пунктам, прилегающим к городу.
– Люся,  оставайся в Луганске, здесь в прифронтовой зоне негде встречаться. Всё разбито, покорёжено. Жди меня там, мне дали три дня увольнения. Потом будем решать вопрос с твоей службой, – кричал он в телефон.
– В Луганске тоже с квартирами плохо, я  еду с оказией. Как раз ваши снабженцы попались. Будем находиться на связи, благо ты мне ответил на звонок.
В прифронтовой зоне находились рисковые парни, возили продукты питания, а  то и военное снаряжение,  торговали в развалинах поселков, собирая в кучу оставшихся в живых и голодных жителей, получая  хорошие барыши. Иван знал о  таких и не понимал, как можно в такой обстановке драть в три дорога ссылаясь  на  неудобства, дорогую доставку, наконец, за риск попасть под обстрел. В тоже время торговля давала  возможность солдатам подхарчиться, а деньги водились, и на таких барыг никто псов не спускал, а надо бы, коли дерут три шкуры. Дальше увещевания вроде реплик: «Мужики, вы кормите льва в открытой клетке», не шло.
 Те резонно отвечали: «Задарма никто не будет валандаться. На золотом горючем второй раз не обернёшься, не говоря о риске попасть под огонь».
Майским теплым днём Иван ехал  в кабине  «газели» такого торгаша навстречу жене. Дорога местами походила на ту «лунную трассу», по которой он сам ходил с пассажирами.  Буйно зеленели ореховые посадки вдоль дороги,  стоял аромат отцветающих яблонь и груш; в кабину через опущенное стекло залетали трели жаворонка, со стороны небольшой речки, утопающей в зарослях различных кустарников, долетел хриплый и надрывный голос дергача. Иван подумал, что где-то недалеко  болотце с кочками и осокой, какие есть и у них,  также в небе кружат коршуны, поймав поток воздуха и, раскинув широко крылья, изредка взмахивая ими, парят. Он вспоминал одну из последних осенних прогулок за городом, как они, приготовив шашлык и отведав его вдоволь, лежали на огромном пледе, что брошен на  свежую опавшую листву. Он целовал горячую грудь  жены, и она млела от такой ласки. Им никто не мешал, даже комары. «Удастся ли снова вот так быть с Люсей где-нибудь под разлапистой сосной? – мечтал он, отстраняясь от всех звуков и запахов. – Сосна найдётся, но могут помешать нацистские обстрелы и ограниченное время, а так хочется вкусить ласки».  Его мысли то и дело обрывал голос не в меру говорливого водителя:
 – Я родом из Горского, городок наш благоухал зеленью, чистотой, но под нацистами жутко покороблен. Жителей там осталось мало, ушли восемь лет назад, как и я. В Дебальцево, после затишья зимой пятнадцатого года, когда  вместе с российскими ребятами мы прищучили укров второй раз, меня ранило в руку, не гнётся теперь. Я вылечился, подобрал вот эту «газельку». У неё только кузов в щепки разнесло. Отремонтировал и хожу по родным местам с грузами. Семья моя в Россию подалась, к брату в Курскую область, а я остался воевать. Горское мне дороже всего. Там родился, вырос, женился и семью поднял, сын маркшейдер, то есть специалист по разработке угольных пластов.  Навещаю семью часто, только  «газелька» моя чахнет. Двигатель хорош, а вот ходовая сыплется. Дважды менял.
Иван поддакивал водителю, но сам не откровенничал, в мыслях у него Люся, где она трясётся по дорогам, где встретятся? Бредовые глупости – служить у него под боком – сердили. Через час езды Иван позвонил снова. Люся откликнулась  из Славяносербска на правобережье Северского Донца.  Иван обрадовался, он тоже на правобережье, и хотя водителю заходить в этот город, давая крюк, не резон, все же согласился на уговоры Брюквина, беря во внимание отчаянное путешествие молодой и неопытной  дамы. В полдень въехали на окраину города, частью разрушенного, с запруженными транспортом улицами в обеих направлениях, и тут над головой просвистели  вражеские реактивные ракеты. Близкий   грохот  разрывов больно ударил в сердца. Иван почему-то напрягся, словно били по ним.  В полукилометре от них поднялся султан чёрного дыма. Иван принялся звонить Люсе, она не отвечала. Он снова и снова слал сигнал вызова за сигналом. Молчание. Что могло случиться? Иван похолодел от мысли, что колонна, в которой ехала жена, попала под удар  нацистов по наводке корректировщика, засевшего в городе.
– Батя, гони к месту пожара, – взмолился Иван, – там, чует  сердце, моя Люся!
Отказа не последовало, но они уперлись в пробку и завязли, как в трясине. Иван  выскочил из кабины, ошалело понесся к пожару, который занимался на окраине поселка. Туда с воем сирен торопились пожарные машины. В конце  довольно широкой улицы с одноэтажными домами стояли разбитые большегрузные машины, одна из них горела. Сновали какие-то люди. Иван заметался меж разбитых машин, отыскивая жену и крича:
– Люся, Люся! Отзовись!
Он увидел два обгоревших трупа военных, поодаль копошащихся пожарных и людей в гражданском. Взгляд его скользнул  за обочину дороги, и он остолбенел, увидев  самую жестокую картину, какую мог увидеть на войне. Люся в камуфляжном костюме одна лежала  на  брезенте без левой руки, с обожжённым лицом, истекая кровью, умирала. Помогали тем, кого можно спасти.  Сердце до боли защемило от жалости и отчаяния. Иван бросился в жене.
– Люся, как же это могло случиться? – вырвался из его груди нелепый вопрос. – Ты меня слышишь?
– Да, Ваня, прости меня, береги Диму, – прошептали спекшиеся и обожжённые губы. – Мне не больно, только жалко, что не доехала до тебя. Прощ…
Взгляд открытых глаз потускнел и застыл. Иван упал на бездыханное тело жены и горько зарыдал, захлебываясь слезами и мокротой из носа. И среди судорожных всхлипов рука его взвилась с зажатым потрясающим кулаком, из глотки вырвался  дикий  нечеловеческий вопль, летящий к небесам:
– Отомщу, отомщу, отомщу-у!
МАМА С МЛАДЕНЦЕМ НА РУКАХ
Скорый поезд летел по просторам Сибири с минутными остановками на малых станциях. На одной такой в купе вошел прапорщик с рюкзаком в руках и с гитарой в чехле. На голове лихо заломлен берет десантника, в серых  глазах добродушие, а на широкой груди планки: одна извещает о наградах,  вторая, что справа  из галуна золотистого цвета, о тяжелом ранении. Трое пассажиров невольно  встали ему навстречу, выражая почтение и восхищение  человеку, недавно смотревшему смерти в глаза. Через несколько минут, как это водится в среде путешествующих, состоялось знакомство. Все четверо: средних лет Василий Петрович, молодая пара Ирина и Артём, а также десантник Олег ехали в Москву.  Через час  за чаем последовала задушевная беседа.  Прапорщик оказался словоохотливым, тем более он недавно сидел за родительским обильным столом с вином и водкой, которые хорошо развязывают язык. Известно, что у трезвого на уме, то у пьяного на языке. Настроение парня лишь частично соответствовало высказанной поговорке, поскольку у него, ни в одном глазу.  С некоторой иронией в голосе он заметил:
– Я не удивлюсь, если  скажете, что вам надоели разговоры о ходе специальной военной операции на Донбассе, особенно молодоженам.
– Отчего же, слово из первых уст всегда правдивее и ценнее, чем телевизионный суррогат с бесконечными однообразными репортажами, типа «Выстрел!» и огненная пальба, – сказала Ирина. – Но вы  тоже анатомию страшной бойни на русской земле нам не раскроете?
– Похоже, вы осуждаете – давайте называть вещи своими именами – вторжение нашей армии для защиты жителей Донбасса. На ваш взгляд, надо бы подождать, пока нацисты  попрут лавиной, тогда ударить всеми силами, накрыть артиллерией передовые батальоны?
–Не соглашусь. Мы это уже проходили в 1941 году. Хватит. Нашествие упредили, – твердо сказал Василий Петрович, отхлебывая чай, чем глушил поднявшееся в душе волнение. – То, что нас называют оккупантами, ко мне это не прилипает, к Олегу тем более.
–Вот где истина! – воскликнул десантник. – С нами воюет не только Украина, не только европейские страны альянса, но и американцы. Это надо понимать. Мы войну не начинали, она вспыхнула  на Украине восемь лет назад по время фашистского кровавого переворота и уничтожения законной легитимной власти.
– Это понятно, – сказала Ирина, – вы участник войны, страшной войны. Что больше всего вас поразило на передовой?
Олег задумался. Бои, артналеты, атаки – не в счет. Это обыденное состояние на передовой. Страшно видеть и осознавать другое – жестокость и бесчеловечность врага.
– Мы штурмом взяли шахтерский поселок. Большинство домов стояли разрушенные, из подвала вывели пленных. Я был легко ранен в ногу и со мной возился медбрат. Ребята  стали допрашивать пленных. Слышу голос солдата: «Президент нам приказал: «Идите на оккупированную землю, там нет людей, там есть особи. Расстреливайте всех, кто попадётся, забрасывайте подвалы гранатами». Мы забрасывали и шли дальше. К нам вышла поседевшая молодая женщина с ребёнком на руках. Как это могло быть?»
Эти слова привожу дословно. Как запомнил. Они врезались мне глубоко в память. Представляете: из подвала вышла женщина с ребёнком на руках. Она что, без чувств и без страха, без желания жить? Кто она?   Русская молодая мама, можно сказать, в начале своей жизни. Вышла из подвала,  с сединой на висках, бледная, с трясущейся головой от страха, надеясь спастись.
А эти кто, к кому она вышла, без чувства жалости? Звери в облике человека, как и их президент, отдавший изуверский приказ. Уничтожать людей! Почему они исполняют приказы сошедших с ума от алчности и жестокости своих начальников, своих лидеров? И все же солдат задал сам себе вопрос: «Как это могло быть?» То, что женщина вышла, самая обыкновенная, с  жутким страхом за себя и своего ребёнка? Этот вопрос наводит на мысль о том, что у рядового что-то осталось человеческое, и он понял, что его втравили в людоедское дело. Его и всех остальных. На примере нацистской Германии мы знаем, что может сделать пропаганда  не только с одним отдельно взятым человеком, а с целой великой нацией. Из недавних советских людей бандеровская пропаганда сотворила убийц, ненавидящих москалей, то есть нас. Эти палачи страшнее эсэсовских зверей. Те были враги из другого государства, другая нация пришла загнать нас в рабство. На Донбассе местные маньяки, единой славянской крови и языка, культуры и обычаев, бросают гранаты в подвалы с женщинами, детьми, стариками. Ненависть  не может созидать, а только разрушать и уничтожать. Созидают доброта и человеколюбие. Слава Богу, она есть у нас с вами, и в этом заслуга нашей власти. – Олег схватил стакан с чаем, сделал несколько судорожных глотков, вытер выступивший пот на лбу беретом, что лежал на полке возле него, посмотрел на притихшую Ирину, увидел в глазах застывший, как студень  испуг, продолжил свой рассказ-монолог:
– Может быть, в  вопросе солдата заложен зверский смысл, я же не слышал  его интонацию: «Как такое могло случиться после наших гранат?» Я содрогнулся от такого содержания вопроса, как думаю, и мои товарищи. А содрогнулись ли  люди в западных странах? Возможно, простые люди содрогнулись, а их руководители? Западные политики с возмущением услышали  слова пленного солдата, записанного на видео: как могла выжить эта женщина с ребёнком на руках, эта упрямая русская, не желающая умирать от гранат и снарядов? Они не имеют права жить не только под огнём гаубиц, а вообще жить! Этот малыш вырастет и превратится в упрямого, умелого воина или трудягу, не будет кланяться нам, вершителям мирового порядка. Потому мы внедрили в Украину нацизм,  приказали зомбированным солдатам и генералам беспощадно выжигать донбасских женщин с детьми на руках, не говоря о мужиках.
     Я  не знаю, что сталось с этой несчастной молодой мамой с младенцем? Солдат не сказал тогда, как с ней обошлись? Истерзанная физически и морально, она нуждалась в медицинской помощи, в тепле сердца  и сочувствия души не меньше чем в стакане воды и куске хлеба. Спасённых  из подвалов людей наши парни немедленно отправляют в санбаты, передают в руки заботливым медикам. Их там кормят, отмывают, осматривают, лечат и отправляют в реабилитационные центры. Молодые женщины и девушки, часто изнасилованные, не желающие жить из-за своего омерзительного состояния либо угрюмо молчат с нехорошим блеском в глазах, либо просят дать им противозачаточное средство. Степень этого омерзительного состояния невозможно представить, и при виде таких несчастных сердце холодеет, а злость распирает грудь. Сравнить тех ублюдков ни с чем невозможно: зверь такого сотворить не может. Такое творили на нашей земле немецкие фашисты, иностранцы. Но здесь такое же творят местные ублюдки, они гадостнее, чем пришлый враг.  Зная все это, мы решительнее идём вперед, уничтожая фашистскую нечисть.
Забота об освобождённых людях проходит у нас на глазах, не весь процесс, конечно, а только частичный, ибо у нас задачи иные, но мы уверены: страх уж больше не будет голодным хищником грызть  души спасённых. Но от кошмаров они не застрахованы.
Олег на несколько мгновений умолк, зацепил пальцами тельняшку, плотно облегающую тело, потянул её, давая возможность воздуху освежить взявшуюся испариной грудь, глубоко вздохнул и продолжил изливать изболевшуюся душу притихшим попутчикам:
– Вы, живущие далеко от Донбасса, в Сибири, не сможете  понять ту глубину страха, тот размер ужаса, какой охватил ту молодую женщину и не только её, а всех, кто оказался в такой смертельной ситуации. Вы можете только предполагать, сочувствовать, но познать это просто невозможно, как невозможно почувствовать физическую боль другого человека, скажем, от перелома ноги или руки. Мы только можем понимать, как человеку больно, можем его жалеть всем сердцем, подставить плечо, но узнаем, на сколько эта боль велика, лишь когда она коснётся тебя. Так и глубина страха этой женщины и  многих сотен расстрелянных, схваченных, изнасилованных, растерзанных нацистами  не доступна. Потому мы все молим Бога и нашего главнокомандующего на более решительные действия на передовой, чтобы быстрее закончить эту навязанную нам войну и победить, как победили в мае 1945 года.
Жутко представить, что некогда сытая Украина, с нашими братьями и сёстрами превратилась в непримиримых врагов. Но это происходит на нашей земле, русской земле, возрождённой к жизни много веков назад. На этой земле люди точно так же, как и мы трудятся, переживают радости и неудачи, любят и рожают детей, воспитывают их. И вот мы должны представить: с каким ужасом и страхом вышла эта молодая мама к карателям, эта безвестная, с младенцем на руках. Она, как и мы, хочет жить, растить своего малыша, а ей не дают. В чём она виновата? В том, что она русская, говорит на родном языке, не хочет отказываться от своей национальности?! Нет, невозможно познать мужество и страх этой донбасской женщины с ребёнком на руках, не пережив этот страх самим. И наше сердце плачет! А надо ли нам это? Нет, не надо! Мы хотим мира, доброты людской, созидания. Мы хотим, чтобы быстрее закончился такой смертельный выход женщин из подвалов с детьми на руках.
–Вот что самое страшное на этой войне, Ирина! Твой вопрос заставил меня снова пережить те минуты с допросом пленного. Заметь: мысли, что я высказал, не спонтанные, они живут во мне, в моём мозгу, и ничто не может их выскрести, а только наша Победа, безоговорочная капитуляция наших врагов.
Парень   встал, снял с верхней полки свой рюкзак,  развязал его, достал бутылку водки.
– Предлагаю по-фронтовому по сто граммов за нашу Победу!
Попутчики не отказались, выпили стоя под мерный  и приятный легкий шум поезда. Прапорщик  расчехлил гитару, взял несколько аккордов, сказал:
         – Я немного пою, эта спутница всегда со мной, сглаживает суровые будни. В окопах мы коллективно сложили песню,  послушайте, она  актуальна.
Десантник сосредоточился, его пальцы извлекли несколько низких нот, и его глуховатый и вместе с тем грозный звук баритона перекрыл шум идущего состава:
Высокоточный гудит фугас,
Ударил огонь батарей.
Спасают русские трудягу Донбасс
От кровавых нацистских зверей.
В голосе его зазвучало иное – возвышенное  и даже горделивое чувство  в содержании песни:
 Донбасс свободный,
Донбасс родной,
Донбасс народный
Ты в доску свой!
            Сделав  проигрыш, у воина зазвучало в голосе сострадание, он даже нахмурился и гневно продолжил:
С безумной болью упал малыш,
Схватил он игрушку-лепесток.
Людей миллионы остались без крыш,
Таков нацбатов наскок.
Десантник с яростью, а это было видно, что всё его существо находится там, на передовой, вместе со своими товарищами, под огнём, отвечая же огнём, показывая неимоверную стойкость:
Донбасс ответил,
Донбасс стоит.
Нет силы такой на свете,
Какая Донбасс покорит.
Олег несколько притушил пение в следующих словах, как бы само собой разумеющееся действие, но действие неизбежное, подчеркивающее силу русского оружия:
Высокоточный гудит снаряд.
Взвихрился султан огня.
И вместо тебя, и вместо меня,
Наёмный сгорел отряд.
И теперь уже горделиво, голос певца  взлетел на всю Вселенную, безоговорочный и могучий:
Стоит Донбасс, гордый Донбасс!
Он русский по духу, он русский по крови,
Он стойкостью радует нас.
Стоит Донбасс, наш русский Донбасс.
Донбасс, Донбасс, Донбасс!
Он русский по духу, он русский по крови,
Он стойкостью радует нас!
Донбасс, Донбасс, Донбасс!
Воин резко оборвал песню, он взмок и получил оглушительные аплодисменты своих попутчиков, которые не слышали, как распахнулись двери их купе, а в проеме стояли другие пассажиры, замерев, слушая песню  русского защитника Отечества.