Мираж. 1995

Не должно было быть там никакого города, ну, никак не должно. Многие километры пустыни, бесплодного песка, подступающего к полосе такого же пустынного берега с высокими глинистыми обрывами, и ничего больше. Правда, море, море выглядело вели-колепно, усталый от солнца и безрадостного пейзажа глаз отдыхал на его посеребрённой колеблющимися бликами поверхности. Пенные валы с шумом набегали на полосу пляжа, рушились клочьями пены на мокрую линию песка. А наверху, выше всего этого начиналось царство пустыни. Ни клочка зелени. И вот, на тебе – неведомо как и кем воздвигну-тый Город – мираж, да и только в мареве выжженной пустыни. Кажется – подойди ближе, и видение отодвинется, уйдёт в даль, как заправская фата-моргана. Тем удивительнее ока-залось удостовериться в реальности, осязаемости строений невесть откуда взявшегося города.
Ветер гулял по улицам, играя с сухими шарами перекати-поля, неведомо откуда занесёнными, между потрескавшихся плиток мостовой упрямо пробивались жёсткие ростки колючек. Безлюдье улиц не удивляло, изумляло лишь само существование этих со-оружений почти в самом сердце пустыни. Если и нашлась бы здесь живая душа, куда ей податься? Отсюда не уедешь, не убежишь – вокруг пустыня, да обманчивая своей жизне-подобностью солёная мёртвая вода моря. Неужели, здесь было иначе?
Прямые заброшенные улицы выводят к причудливым строениям энергетического комплекса. Ажурные вышки, блестящие под солнцем спирали изоляторов на толстых тросах высоковольтных передач. Но и здесь давно уже тихо и безжизненно, не поют провода от напряжения, лишённые энергии. Мёртвой пирамидой возвышается посреди металлического леса антенн и опор громада атомной электростанции. Всё здесь безлюдно и позаброшено, ветшает с каждым днём без человеческого ухода, без хозяйской руки.
Я был здесь задолго до Катастрофы. Люди гордились этим творением своих рук, как бы бросившим вызов пустыне и победившим её безводие. Ведь, солёная морская вода не могла сама по себе взрастить жизнь, потребовалась энергия атомного реактора, запустившая и поддерживавшая работу опреснителя. Ультрасовременная архитектура города, получившая не один приз, не одну премию авторитетных жюри, казалась дерзким прорывом в будущее, гимном торжествующему разуму. Но, так только казалось… Тщетная потачка человеческой гордыне…
И вот всё пошло прахом. Сколько лет минуло с тех пор, как отшумели в последний раз толпы на плитках здешних тротуаров? Я не мог этого сказать, время как бы утратило для меня теперешнего свой физический смысл – ещё одно следствие пережитой Катастрофы. Более того, я не знал точно, как давно я был на этих улицах в действительности, и не примерещилось ли мне происшедшее здесь когда-то? Я даже не понимал, каким образом, я сумел очутиться в этом походившем на мираж и умирающем или умершем теперь, а некогда живом и жилом конгломерате? Может быть, механизм этого моего переноса в пространстве и времени был сродни общему механизму умирания человеческого мозга, когда незадолго до неизбежного конца, напоследок перед гаснущим мысленным взором проносятся картины прошлой жизни, прочувствованного и запомнившегося? Я не собирался, да и не в силах был ломать голову над подобными вопросами, я просто помнил давно минувшее.
Возможно, мне был предоставлен тогда единственный шанс, сделано великодушное предложение судьбой, ведь существовало же нечто высшее и непостижимое над нашей предопределённой повседневностью? Невольно я очутился в ту пору на развилке собственной жизни, и, выбрав не тот вариант, скорее всего, подписал приговор не только иному вероятностному существованию и этому живому и неповторимому Городу в пус-тыне, но и самому себе. Я вернулся к тому, от чего едва не ушёл однажды навсегда, и это предопределило дальнейшее.
Только, существовал ли я теперь в своём прежнем качестве? Не стал ли я уже лишь тенью своего прошлого существования, бестелесным духом, отзвуком своего предыдущего Я? Никого не было вокруг, чтобы определить это наверняка, а мне самому подобная задача явно оказывалась не по силам. И всё же, каким-то образом, если не в прежнем ка-честве, то, тем не менее, в каком-то мыслящем виде я всё же продолжал существовать. Может быть, это и было мне предопределено, чтобы показать, дать мне осмыслить то, че-го я невозвратимо лишился?
Тогда я не знал, что меня ждёт, даже не предполагал о возможности предстоящего выбора. Жизнь казалась единой, линейной и целеустремлённой к неведомому, но обязательно хорошему завтра, как продолжению уже неплохого сегодня. И моё краткое путе-шествие в Город посреди пустыни на берегу солёного моря воспринималось поначалу лишь незначительным, пусть и приятным своей новизной, эпизодом. Серебристый краса-вец лайнер пронзил белый кисель облаков и, заваливаясь на крыло в развороте, предста-вил перед моим взором в круглом окне границу фантастического серо-сиреневого моря и светло-жёлтых песков. Я не успел различить сам Город, скорее, он находился гораздо дальше, а гравилёт уже совершил посадку на бетонной полосе прямо посреди пустыни…
И вдруг всё исчезает, нет больше Города, утомляющего глаз своими модерновыми строениями. Я вижу деревянные лачуги на узкой улочке, и они радуют взгляд, словно замшелые доски их стен излучают какое-то скрытое тепло, согревающее душу. Я стою среди них на улице, «у лица» стареньких домишек, и чувствую, что я наконец-то дома. Нет больше мёртвого Города в пустыне, нет равнодушного моря, накатывающего на бес-плодный берег солёные валы в шапках пены. Может быть, мне предоставлен ещё один шанс, ещё одна возможность существования? Среди этих милых сердцу развалюх пробиваются и каменные строения, где-то дальше несомненно я встречу и высотные всплески того же урбанизма, но здесь я не чувствую себя одиноким. Этот Город жив, хотя ещё и не видно его обитателей. Он живёт своей жизнью, и это однозначно, иначе я не ощутил бы в нём столько неизъяснимого тепла. А значит, где-то здесь ждут и меня, и я осознаю дан-ность здешней жизни. Здесь у меня есть близкие, мои друзья, моя работа. Словно меня вновь вернули в привычную почву, и я снова срастаюсь с невидимыми глазом корнями своего здешнего существования… Впрочем, это тоже в прошлом, ещё один мираж, растаявший со временем.
Странно, но тогда, едва выйдя из гравилёта, я тотчас почувствовал себя на месте среди непривычной обстановки, будто новый примеряемый костюм или обувь оказались мне в самую пору. Я почувствовал себя, как дома, и меня уже не покидало неожиданное ощущение однажды виденного, хотя здесь я никогда не бывал до того раза. И, как сублимацию, апофеоз узнавания заведомо незнакомого, окружающий мир исторг стройную де-вичью фигурку, спешившую ко мне навстречу. Пушистая коричневая шубка ненатурального меха, в тон ей высокие сапожки на острых каблучках. Она воспринялась мною, как хозяйка этого светлого мира среди пустыни. Знакомые глаза надвигались на меня с каждым шагом, в их чайной глубине искрилась радость и приветствие. Она улыбнулась и тронула меня за рукав куртки. Здесь не было слякоти и сырости того мира, который я покинул несколько часов назад. Только сухой ветер пустыни и свет с высокого неба над ней. Я понял, что встречавшая меня и являлась тем чудесным ключиком, посредством которого я воспринимал этот мир своим. Серебристая сигара монорельса понесла нас по бесконечной эстакаде, вытянутой вдоль побережья.
Капсула кабины летела плавно, без толчков, создавая у пассажиров иллюзию невесомости. Это чувство и ощущение тепла тесно прижавшегося узнаваемого девичьего тела наполняло меня радостью. А морской простор служил фоном, на котором проходил наш полёт сквозь этот светлый мир.
Впереди уже появились первые строения Города, мелькали проплешины пустыни меж опор эстакады, которых оставалось всё больше между нашей летящей кабиной и рас-творившимся далеко позади серебристым гравилётом, и всё меньше на пути к неуклонно вырастающим светло-жёлтым и белым корпусам. Отражённые солнечные блики сверкали на их остеклённых фасадах. Я так ничего ей и не сказал, да и не нужны были слова, только чувствовал щекой гладкость кожи её щеки, и мои губы несколько раз находили нежную и восприимчивую мочку её уха. Уже на влёте в Город, она повернула ко мне сияющее лицо, я нашёл её губы, мягкие и податливые, ответившие мне скрытым огнём, и это оказалось концом монорельсового пути и началом нашей встречи. В тот момент нам не было абсолютно никакого дела до окружающих. Мы не думали о том, что внезапно переполнившее нас счастье может оказаться столь же призрачным, как окружившие нас дома с причудливым орнаментом отделки.
Быстро упали сумерки. Среди жилых массивов, с широких улиц в обрамлении фу-туристических строений, испещрённых огнями жизни, не было больше видно ставшего тёмным и неприветливым моря. Кристаллические фонари уронили свой причудливый розовый и голубой свет на автострады, а проносящиеся элмобили рассыпали гирлянды красных габаритных огней и стоп-сигналов, и жёлтых исходящих из фар конусов лучей. Всё это придавало окружающему, и без того непривычному для моего постороннего взгляда, вид праздничный, чуть ли не новогодний.
Этот вечер был полностью нашим. Волны небывалой душевной теплоты и родства, исходящие от моей спутницы, захлёстывали меня с головой. А наши тела снова и снова штурмовали друг друга, соревнуясь в щедрости ласок, но так и не могли достичь желанного успокоения. Может, потому, что ощущение неизбежной разлуки, приближающейся с каждым часом, с каждой минутой, повергало нас в отчаяние, которое мы и хотели бессознательно заглушить нашими прикосновениями? И хотя после, не говоря уже о сейчас, то могло представиться обманчивым миражом, как и вся прежняя жизнь, но в те мгновенья это являлось реальнее реального, единственным убежищем для наших страждущих тел и душ.
Почему же потом я вернулся в повседневность, перенесясь обратно на серебряных крыльях того же рейсового лайнера? Не смог, не пожелал принять праздника здешней жизни, не променял за него свои привычные будни? Побоялся утратить своё индивиду-альное Я, посчитал ждущую и встретившую меня, одарившую меня своей любовью, слишком сильным магнитом, могущим забрать всю мою жизнь, все мои устремления, и попытался вырваться из этого неодолимого притяжения?
Может быть, в то время мы уже чувствовали тень нависшей Катастрофы и над Городом в пустыне, и над всей нашей тогдашней жизнью. Я не мог порвать с тем, что уже имел, в силу иллюзий или ложных убеждений. Ничтожные политики, неизвестно кем дёргаемые за ниточки марионетки, делали своё грязное дело, толкая страну и мир в бездну. Я же всегда чурался подобной деятельности, может быть, наивно, но вполне искренно полагая, что только на уровне личных отношений нам ещё предоставлен шанс спасти положение. «Любовь спасёт мир!» Как наивно это звучит теперь… Жаль, что некому снова услышать… Но тогда, сделав, наконец, свой выбор в пользу предыдущей жизни, в которой у меня были ещё определённые обязательства перед близкими, воображаемые или действительные привязанности, я не переставал сомневаться в его правильности. Ложный страх перед тем, что тебя посчитают предателем, боязнь отказа от привычного. Да ещё подсознательное, невесть откуда взявшееся или внушённое убеждение, что отказ от полноты счастья, отказ от рывка в кажущуюся иной жизнь могут быть засчитаны какими-то неведомыми мне высшими силами, вершащими судьбу, в качестве искупительной жертвы за будущее. Увы, это не сработало. Грядущее оказалось лишь мёртвой пустыней с обезлюдившим Городом-призраком в ней.
 А тогда я познакомился с его живыми обитателями, и хотя взрослые не воспринимались как представители будущего в этом всплеске архитектуры футуризма, они выгля-дели не хуже прочих известных мне, погрязших в пороках нашей технической цивилизации. Впрочем, их дети вселяли некоторую надежду взглядами своих живых глаз, задавая необычные любознательные вопросы, на которые я не всегда мог найти ответы. Они видели во мне чужака, безошибочно определяя неразличимые мне самому черты пришлеца, выросшего вне их мирка в пустыне. Но своим не скованным запретами поведением, видом, сообразительностью и простотой общения позволяли надеяться на лучшее будущее, которое пришло бы с их взрослением.
Выходит, и это было иллюзией? Здешняя жизнь скрывала в себе ещё больше пороков, чем обстановка, в которой я вырос. Это даже в большей степени касалось молодых, родившихся и вырастающих здесь. Современные здания, как я уже отметил, утомляли глаз, ищущий тепла, излучаемого видом древних обжитых развалюх, да и просто деревянных или одноэтажных каменных домов. Пустыня за чертой Города добивала до конца, усиливала подобное впечатление. Всё это вместе обедняло и ожесточало души живущих здесь, и даже вид моря, величественного успокаивающего взор моря не спасал от этой дьявольской напасти.
Я остановился в гостинице с видом на центральный проспект в бетонных плитках мостовой, затянутый с боков лентами движущихся тротуаров. Три здания-близнеца, как три богатыря, высившиеся с одной стороны и причудливые помеси национальных типов архитектуры прошлых веков с творениями Ле Корбюзье придавали этой безымянной улице вид урбанистического ущелья. Всё здесь выглядело схематично и функционально. Улицы и дома, районы и предприятия обслуживания имели нумерацию, но обходились без названий. Может быть, этот чудо-Город, пыжившийся выдать себе за кусочек подлинного Будущего, или кем-то старательно за таковой выдаваемый, был на самом деле всего лишь ещё одним нелепым памятников эпохе тоталитарного сознания, обделённым теплом и человечностью? И всё же мне было в нём тогда хорошо, несмотря на без труда угадываемый финал с разлукой.
В гостиничном номере мы провели с любимой всего одну ночь. Три архитектурных богатыря в шляпах из красных предупредительных для гравилётов и авиеток огней стояли на страже, охраняя наше нежданное счастье. А в последующие дни и ночи я кочевал по Городу, знакомясь с этим необычным феноменом пустыни…
… Может быть, то, как я распорядился предоставленной возможностью выбора, и оказалось первопричиной всего последующего? Не сумев закрепить собственную жизнь, я выдернул тот единственный камень из основания общественного уклада, в результате чего рухнула вся пирамида? Малая с виду причина, хотя, если вникнуть, для меня и моей жизни она вовсе не была незначительной, повлекла за собой большие следствия. Всё оказалось взаимосвязано в нашем бренном мире. И вот уже последовала где-то экологическая катастрофа, где-то промышленная авария, там жесточайший политический кризис, вспышки насилия, эпидемии почти позабытых и совершенно новых болезней. И рухнул привычный уклад, погребая под своими обломками остатки трепыхающегося человечества.
В укрытых от холодного ветра пещерах в глинистых обрывах над морем мы подолгу сидели, греясь у разведённого костра, используя на топливо всё, что попадалось в окрестностях: обломки ящиков, сухие коряги, принесённые морем неизвестно из каких далей и выброшенные здесь, ненужные упаковки от продуктов, случайные куски угля. Стояли ясные зимние дни, сухие и холодные, как обычно в здешнем крае, с усиливающимся к вечеру до шквального ветром. Просто сидели с костром или без. Пили хорошее виноградное вино или водку, когда из бутылки, когда из стакана, смотрели на набегавшие волны и молчали под шум прибоя.
Как всегда нам было хорошо без слов, словами можно было всё испортить. Мы понимали это оба и старались обходить таким образом скользкую тему нашего сомнительного будущего. Всё же, иной день, когда ей не удавалось освободиться, моей любимой приходилось отправляться на работу. Не ради желания, а заработка для, ибо здешняя жизнь совсем не соответствовала старому лозунгу дармоедов: «Каждому по потребности». Она трудилась на благо общества, не слишком балуемая за то его благодарностями, то ли что-то распространяя, то ли, напротив, собирая что-то с помощью компьютеров и всяких закрытых линий связи. На её службу доступа мне  не было, она старательно уходила от вопросов, оправдываясь тем, что работа ей ненавистна и ходит она туда исключительно корысти ради. Благодаря этой своей не совсем понятной и, по-видимому, довольно скучной деятельности, она имела собственную комнату в общежитии гостиничного типа и приличный, по её понятиям, оклад. Эта комната и стала основным местом моего проживания в Городе в пустыне.
Утром, если она уходила трудиться, я провожал до двадцатиэтажки её бюро и от-правлялся бродить по пронумерованным микрорайонам. В общем-то, на подробное изучение этого каменного оазиса в пустыне вполне оказалось бы достаточно двух дней. Но мне и одного хватило с лихом, да и не стремился я к подробностям. Мне надо было только убить время до вечернего свидания. И поскольку денежные знаки, принятые здесь в об-ращении, у меня присутствовали, пусть не в чрезмерном, но вполне достаточном для сносной жизни количестве, я мог позволить себе немногие наличествующие   тут радости. Обследовал на такси-авиетке границы Города, вдоволь налюбовался морем, посетил голографические видеосалоны и парочку здешних ресторанов. Кстати, по вечерам, если уж очень хотелось куда-то пойти, а это случалось не часто, мы отправлялись в гости к здешним аборигенам, а то и в центральный ресторан, не избежавший внедрения ультрасовременных штучек.
Столик на двоих, уставленный невиданными мною экзотическими яствами с буке-тиком свежих гвоздик, алеющих посреди этого великолепия. Светлый круг, роняемый низко свисающей с потолка лампой под абажуром, накрывал лишь этот натюрморт, кото-рый жалко было портить поначалу, несмотря на наш зверский аппетит. Наши лица оставались в полумраке уютной кабинки, открывавшейся на возвышение эстрады. Три исполнителя колдовали на ней за полисенсорным синтезатором, акустическим мультикордом с компьютерным управлением и прочими примочками. Нам было хорошо и без этих чудес. Но, когда пара танцоров, он и она, появилась в центре свободного пространства, как бы из ничего, и первая волна пряного аромата цветов, сотворённая синтезатором, достигла нас, это не нарушило нашей идиллии. Напротив, волшебство танца захватило всё наше внимание. А череда запахов от морской свежести до лёгкого аромата благовоний под плавную ритмичную музыку и напев без слов, исполняемый нежным женским голосом, дополнили впечатление от световых и голографических эффектов, незаметно заменивших окружающее причудливой виртуальной реальностью. Но мы ни на секунду не забывали друг о друге, наши руки соприкасались, время от времени мы обменивались мимолётными взглядами, сверяя наши ощущения. Я видел в её восторженно блестящих глазах радость не только от происходившего на площадке и вокруг, но и от моей близости, и не мог не признаться себе, что это чувство было взаимным.
Пара на подиуме ни на миг не исчезала из нашего взора, подчиняясь нараставшему ритму, их танец постепенно убыстрялся. Костюмы менялись, следуя прихоти повелителя синтезатора – от старинных роскошных нарядов средневековья до почти ничего не скрывавших условных облачений современного пляжа. Вместе с тем менялся и сам интерьер. От массивных бронзовых канделябров со свечами и мраморных колоннад под высокими сводчатыми потолками в блеске зеркал и позолоты до сюрреалистической мешанины раз-ноцветных геометрических светильников, летающих над плоскостью пола современного дансинга. Нас касались чередования то лёгких, то плотных ударов тёплого и прохладного воздуха в унисон звукам перкуссионной приставки, и наша кровь живо откликалась на атавистический призыв рождаемого ритма.
В какой-то момент, забыв о еде и обо всём на свете, мы неожиданно оказались вдвоём на площадке на месте только что исчезнувшей пары и продолжили их танец. Всё это происходило само собой, мы оказались как бы в иной реальности, да так оно, впрочем, и было, благодаря волшебнику за компьютерным синтезатором. Не знаю, как мы танцевали со стороны, да это нас и нисколько не интересовало, поскольку не было вокруг посторонних любопытных глаз. Мы танцевали просто друг для друга и для собственного удовольствия и, честное слово, это получалось совсем неплохо.
Когда музыка внезапно смолкла, мы вдруг сразу очутились в подлинной реальности виденного вначале зала ресторана с его прямоугольным интерьером, на площадке вне множества изолированных кабинок. Мы стояли, тесно прижавшись друг к другу, в окружении других появившихся вместе с этой действительностью пар и после секундного постижения происшедшего с сожалением вернулись к нашему столику. Теперь мы отдали должное предлагаемому здешней кухней, уделив главное внимание извлечённой из ведёрка со льдом запотевшей бутылке шампанского. На моих глазах причудливо вы-резанный ломтик сочного ананаса, надетый на изящно изогнутую двурогую вилку, как-то нерешительно проник между её чуть приоткрытых пухлых губ и исчез за ними, подхваченный ловким алым язычком. Она поймала мой взгляд и доверчиво, даже как-то нежданно застенчиво улыбнулась, а меня пронзила волна неизъяснимого блаженства так, что перехватило горло, и я поспешил сделать огромный глоток игристого напитка. Потом был медленный танец, ещё и ещё. Три  волшебника за инструментами, то ненавязчиво показывающиеся на периферии эстрады, то исчезающие за создаваемыми ими видениями, звуками и запахами, не грубо, но настойчиво снова и снова погружали нас в творимые здесь чудесные миры. Так продолжалось до тех пор, пока мы не почувствовали, что не можем здесь больше оставаться, не выходя за рамки пока ещё требуемых приличий. И тогда, умирая от желания друг друга, поспешили туда, где нам никто не помешал утолить эту жажду.
Были и ссоры. Мы ходили в гости, я узнавал всё больше её знакомых и подруг. Она ни от кого не прятала переполнявшее её счастье, и, если открывала, что кому-то рядом вдруг оказывалось плохо, то спешила щедро поделиться с этим человеком своим душевным состоянием и заставляла меня принимать в этом участие. Мне же никого не хотелось видеть, кроме неё, и я злился за каждый напрасно потраченный миг, украденный у нас посторонним присутствием. Ссоры возникали, как взрыв, и также проходили, оставляя взаимное раскаяние и стремление загладить лаской свою вину от несдержанности. Не обошлось тут и без постоянно усиливающегося ощущения скорой разлуки. Мы спешили получить друг от друга и дать, в свою очередь, всё возможное. Разумеется, мы не предполагали, что расстаёмся навсегда, и призраки будущих катастроф уже толпятся у самого порога.
Мы расстались разом, без провожания, я не хотел видеть её слёз, а она не хотела мне их показывать. Быстро пронеслись три недели нашего счастья. Она не просила меня, но я  мог бы остаться насовсем. Мог бы, но не поступил так.
Серебристые крылья перенесли меня в привычность. И за текучкой повседневности все мы не заметили начала конца. Я вспоминал о ней всё реже, воспоминания эти о Городе в пустыне приобретали всё более мифический характер, к тому же я старался запретить себе сомневаться в правильности сделанного выбора, пока не разрушился наш привычный мир. Но до самых последних дней я на что-то надеялся, как и многие из нас, ждал, что вот-вот всё наладится и станет по-прежнему. Но новые дни приносили лишь новые катастрофы. И когда уже не на что осталось надеяться, я вспомнил о Городе-мираже и о мираже проведённых в нём дней…


Несомненно, здесь остался высокий уровень радиации, а у меня нет даже элементарного дозиметра. Да и зачем он мне сейчас, если сам я не пойму, существую ли я ещё или нет, и если да, то в каком качестве? Впрочем, здесь всегда был ненормально активный естественный фон, ещё до того, как произошла эта неполадка со спутником, испепелившим местный реактор заодно с опреснителем морской воды. То ли свихнувшийся от солнечной активности бортовой компьютер идиотским образом среагировал на незначительный выброс реактора, то ли ещё какая нелепица обернулась ещё одним фактом в длинном ряду техногенных катастроф последнего времени. Произ-ведённый с орбиты булавочный укол системой боевых защитных лазеров нанёс незначительные разрушения Городу, как ни странно, но последующий взрывообразный выброс радиоактивного инертного газа из охладителя сделал своё дело.
Вероятно, здесь никто особенно и не мучился, Город занимал сравнительно малую территорию. Я надеюсь, ты не успела понять, что произошло, моя любимая, и уж наверня-ка не ощутила боли, как и твой ребёнок. Вернее, наш ребёнок, о котором ты не хотела мне сообщать, которого ты родила, не известив меня там в моём далеке, чтобы не отрывать от моих мнимо важных проблем и личного выживания. Я даже не знаю, мальчик то был или девочка… В день катастрофы ему было уже около пяти лет. Я случайно услышал об этом от одного из тех наших общих знакомых, успевшего перебраться назад в мой мир в    тщетном бегстве от обрушенных кар судьбы. Он не мог солгать, так я узнал о нашем ре-бёнке.
Только, какой в этом был смысл, если всё уже оказалось кончено? Могло ли что-то измениться в безмозглом решении включившего лазер компьютера, начни я тогда здесь и с ней новую жизнь? И если происшедшее явилось наказанием за мой выбор, почему оно настигло не меня, а менее всего виновных в нём?
Та другая жизнь, которую я воображал своей собственной, истинной и более важ-ной, мне не удалась ни в прошлом, ни в последующем. Я не достиг, чего желал, не реализовал себя,  как предполагал. Погряз в мнившимся тогда столь необходимым и интерес-ным изучении генома человека, оказавшимся теперь совершенно никому не нужным. Че-реда открытий, калейдоскоп публикаций, симпозиумов, хвалебных отзывов вскружили мою голову, заставили уверовать в то, что это и есть наипервейшее в моей жизни. Я искренне пытался найти участки в хромосомах, ответственные за лучшие человеческие ка-чества, чтобы попробовать закрепить их и передавать от одного человека другому. Но в результате вызвал лишь появление новых ужасных генетических болезней, вдобавок к набору уже имевшихся. А те, ради кого я отказался от поманившей тогда иной жизни в новом Городе с любимой женщиной и вернулся к прежнему, кто, как воображалось, любили меня и ждали, как выяснилось позже, не нуждались во мне вовсе. Всё оказалось напрасным, кроме ошибочно выбранной работы даже не было у меня в том мире ни сына, ни дочери.
И вот я здесь, я добрался сюда в этот мёртвый Город-мираж, уже совершенно не зная, живой я или мёртвый после всего, что довелось пережить. Химические дожди, на-воднения, непонятные и неизлечимые болезни, полный крах привычной, устоявшейся и казавшейся незыблемой жизни. И вот я здесь, несмотря ни на что. Это оказалось самым большим моим достижением в прожитой жизни, может быть, сознание подобного подарит мне хоть каплю успокоения напоследок? Хотя я и не надеюсь особенно на такое… Я преодолел всё и пришёл к вам, слышишь, любимая? Я наконец-то добрался до вас, хотя и слишком поздно. И всё, чего я хочу и могу теперь ещё сделать – это остаться здесь навсегда с вами.
                1995.