Телефон-Спасиель. 1994

(Совершенно домобильная история)

«Давайте созвонимся!
Давайте трубку снимем!..»
Л. Волков «Давайте созвонимся!»

«Чтоб Вам жить в эпоху перемен!»
Китайское проклятье

– Ааааууээииииии… – Хрупкая тишина в телефонной трубке, прижатой к уху, мгновенно взорвалась диким криком, переходящим в пронзительный визг. В нём можно было уловить родство и со сладострастным, исполненным садизма воплем бормашины дантиста, и с оргаистическим всхлипом бензопилы, с неудержимой дрожью дорвавшейся до вожделенной плоти. Слышались в том и нотки пьяного глумления обитателей джунглей, досыта напробовавшихся весёлого сока перебродивших плодов. Словно кто-то стара-тельно пытался исполнить соло зазубренным смычком по нервам слушателя. Это было поразительно и вовсе не своей акустической сущностью, а одним фактом вторжения в слуховую реальность: за миг до того телефон казался мертвее мёртвого. И неожиданный, даже резкий звонок, возвестивший его внезапное пробуждение согласно чьей-то неведомой животворящей воле, показался слуху после долгого, почти бесконечного молчания пленительной мелодичной трелью.
А перед этим всепоглощающая тишина придавила одиночеством, как тяжёлый ком, навалившийся на бодрствующую душу. Стрелки на часах за стеклом серванта показывали первый час ночи. И телефонная трель прозвучала в этой вязкой тиши, как облегчение, как весть о помиловании, об избавлении от одиночества. Неожиданно и многообещающе.
Телефон внезапно замолчал в марте. Как выяснилось позднее, именно тогда нерадивый экскаваторщик, исполнявший свою таинственную, никому не ведомую функцию, перебил кабель при прокладке траншеи в трёхстах метрах от его дома. В квартире воцарилась непривычная до жуткого тишина, никто не звонил, не отвечал в трубке на требова-тельные разноголосые «алло?», только временами радиостанция «Маяк» ненавязчиво наигрывала свои позывные мембраной телефона.
Прошёл апрель, затем май. Молчание аппарата стало невыносимым. С исчезновением столь важной составляющей быта рухнул привычный уклад, лишённые необходи-мой коммуникации абоненты оказались сброшены на более низкий уровень существования. В те годы мобильные телефоны были достаточно редки и экзотичны, и ничто не предвещало их скорого повсеместного распространения, дешевизны и общедоступности.
И вот первый столь долгожданный и столь внезапный звонок, кончившийся ничем. Нечеловеческий визг быстро оборвался, и никаких гудков не последовало в трубке. Тишина победила и вновь сомкнула пальцы на горле ночи. Будто кто-то пытался достать его, дотянуться по бесконечным сплетениям, ручейкам и рекам телефонных проводов. А значит, будет и следующая попытка. И тишина вокруг приобрела теперь привкус ожидания.
Под утро звонок повторился. Значило ли это полное оживление телефона, возвращение его в ряды бесчисленной армии действующих абонентских точек?
– Алло? – прозвучало многозначительно, как пароль. Текучие шумы в ожившей трубке сплетались в ритмично нараставшие и опадающие колебания, будто кто-то дышал или имитировал учащённое дыхание на другом конце провода.
– Кто это? – ответа нет, трубка молчала, внимая хрипловатому голосу разбуженного хозяина. Но осязаемая ухом пляска электронов, бессвязные шёпотки блуждающих токов в проводах доказывали, что она вновь живёт своей таинственной и чуждой, но полнокровной для неё электрической жизнью. Неужели, кабель починили? Но почему ночью? И почему нет обычных нормальных гудков? Что за шутки над одиноким, жаждущим покоя человеком пенсионного возраста? Он положил трубку.
Спать расхотелось, невесть откуда взявшаяся уверенность в новом звонке не давала сомкнуть глаза. И сигнал прозвучал. Почему-то он знал, что услышит на этот раз голос, непременно женский. Так и случилось.
– Квартира? – раздался, точнее прошелестел далеко-далеко в лабиринте проводов тихий невыразительный шёпот, но, несомненно, женский, женский! Он угадал.
– Да, да, – ответил он торопливо, справляясь с внезапным волнением. Странно, возмущения, неизбежного при других обстоятельствах, не возникало. Прозвучавший во-прос прикончил ночное одиночество, закрыл тишину, как не затворенную дверь, из кото-рой тянуло сквозняком. В завихрениях шумов трудно было определить, принадлежит ли голос молодой собеседнице или напротив, но воображение услужливо представило же-лаемое.
– Я вас разбудила?
– Ничего, ничего… – глупо заверил он, не соображая ещё, что и вопрос-то не бог весть как глубокомыслен.
– Поговорите со мной… Не вешайте трубку… Пожалуйста! – вроде бы так же без выражения, но прозвучало мольбой, на которую трудно отказать. И даже почему-то нет изумления столь неурочным часом, ведь одиночество отступило, пальцы на горле ночи разжались, тишина распалась на всполохи шумов и шумиков в прижатой к уху трубке.
– Вы не сердитесь? Нет? В такой неурочный час… Но когда ещё можно теперь спокойно пообщаться? Жизнь стала столь бестолкова, ритмы дня отнимают общение… - продолжала она, и ему приятно было слушать этот бесцветный голос в ночи.
– Кто вы? – спросил он с внезапным интересом в одну из пауз, и вопрос его полетел электрическим импульсом по проводам к ней, неведомо куда. – Как вы набрали мой номер?
– Поверьте, это не случайность. Вы всё узнаете со временем… не сейчас… – И ещё слова, просто слова, ворохи пустые слов, сродни потрескиваниям в трубке, просто так, для продолжения разговора, как лекарство от одиночества.
– Как вас зовут? – интересуется он в попытке достижения хоть какой-то определённости, и она отвечает, совсем тихо, как бы удаляясь, но имени не разобрать, голос исчез, растворился в новых завихрениях электрической метели проводов. Её нет больше, трубка онемела, почти умерла, лишь те же хаотичные шумки, шумочки, шумики.
Минута, две, семь напрасного ожидания, и трубка кладётся на рычаг. Это всё. Те-лефон молчит. Голос, отзвучавший в мембране, заворожил его, была в нём какая-то магия, несмотря на видимую пустоту, даже бессмысленность произносившегося. Его хотелось услышать снова.


Она любила телефон с юных лет, просто обожала его. Не как вещь, а как средство общения, предмет обихода. Он давно превратился для неё в жизненную необходимость, в способ существования, во вторую жизнь, более реальную, постепенно вытеснившую и заменившую подлинное бестелефонное бытие.
Посредством этого аппарата она узнавала всё – начиная с точного времени и кон-чая последними политическими новостями. Казалось проще позвонить подругам, таким же одиноким телефономаничным пенсионеркам, нежели включить телевизор или послу-шать радио. Не говоря уже о том, что по сравнению с последним обычный телефонный разговор давал ей неизмеримо большее удовлетворение. Что послужило тому причиной? Разумеется, не одно событие, а непрерывная цепь несчастий и разочарований в столь не-удачно сложившейся судьбе. Потеря родителей, короткое, словно проблеск солнца в ту-чах, семейное счастье, затем смерть единственного ребёнка, уход мужа к другой и сломившее её одиночество. Страх перед внешней реальностью, давшей ей столько боли и го-речи, стремление укрыться в собственной скорлупе от бурь и неожиданностей меняющегося мира. Телефон-избавитель, оказавшийся внезапной панацеей от всех невзгод, её лич-ной защитой, откровением, ставшим доступным на старости лет, как особая религия, как возможность контакта с другими людьми без боязни издержек непосредственного обще-ния. Телефон как средство существования и познания окружающей действительности, слуховое окно в мир, единственная отрада и утешение. Телефонная трубка стала, как бы естественным продолжением её руки, которую она зачастую ощущала во сне. Трески и шумы, раздававшиеся в мембране меж гудков коротких или длинных, пьянили её больше, чем пение птиц или шелест листвы в густом лесу в годы юности, электрические разряды в трубке воспринимались приятнее любой музыкальной мелодии, сочинённой людьми. Уже под конец дней она нашла то, что хотела, и подобная жизнь вовсе не казалась ей суррогатом настоящей, она и была для неё исключительно реальной и желанной. Разрушить это представление теперь было бы равнозначно убийству. Разве, другие, ищущие и не находящие подобного после долгой, полной бесцельных трудов и неблагополучия жизни, счастливее её хоть в чём-то? Телефон дал ей телефонное счастье, и никакого другого она не желала.
Но подобный образ жизни имел и свои издержки. Умирали одна за другой её постоянные собеседницы, телефонные подруги, круг её заочного общения сужался, пока одиночество вновь не нависло над её существованием. Она не ходила в гости, по необходимости делала вылазки в магазины, поддерживала одинаково ровные отношения со своими соседями по подъезду. Короткие контакты с ровесниками убеждали её в счастливом сознании, что старческий склероз пощадил её в отличие от многих прочих. Она со-храняла ясность мышления и неплохую память. И даже иные стариковские болезни, каза-лось, махнув рукой, отступились от неё, словно телефонный образ жизни, как ни странно, давал ей заряд бодрости и здоровья, став одновременно её магическим спасательным кру-гом.
Она жила в однокомнатной квартире с удобствами на верхнем этаже пятиэтажного дома. Получала пенсию, выходила на улицу по делам – в магазин, на почту, просто так прогуляться, но большую часть времени проводила у телефона. С некоторых пор у неё появилось реальное дело, реальные заботы. Каждый день около двенадцати часов пополудни она спускалась по узкой лестнице подъезда и шла в неподалёку расположенное кафе «Аист», где активисты общества «Милосердие» устраивали ежедневные бесплатные обеды для одиноких престарелых и нуждающихся. Но она шла туда не из-за куска хлеба, напротив, она сама посильно помогала в этом предприятии, ставшим приметой нового неблагоприятного для многих времени. Одна из последних не умерших ещё подруг предложила ей эту бескорыстную работу, и согласие последовало без колебаний. Забота о других частично наполнила смыслом её пустое существование. Ей казалось, что она стала вдруг очень нужна другим таким же одиноким, даже находящимся в худшем материальном положении, чем она с её более-менее удовлетворительной пенсией. Может быть, это деяние придавало ей самой в своих глазах большую значимость. А может, в глубине души она надеялась, что случись с ней нечто ужасное, и она не сможет больше передвигаться, даже обслужить себя, эта вложенная доброта послужит ей гарантией на такое будущее, вернётся  сторицей со стороны окружающих.
Как-то она неважно себя почувствовала и поняла, что не в состоянии дойти до благотворительного кафе. Она прилегла ненадолго, думая передохнуть, набраться сил для похода, и не заметила, как задремала.
Проснулась внезапно от какой-то непонятной тревоги, словно кто-то несильно, но бесцеремонно толкнул её в бок. Она посмотрела на круглый циферблат будильника и поняла, что безнадёжно опоздала, подвела тех, кто рассчитывал на неё, доверял ей. Было уже около часу дня. Она вспомнила телефон кафе и поспешила в прихожую принести свои оправдания, воспользовавшись стоящим на низеньком трюмо красным аппаратом, пригодным на все случаи жизни.
Пока она набирала номер, краем глаза заметила сквозь стекло кухонной двери мелькнувшую тень на светлом фоне наружного окна. В углу подле выхода на балкон воз-вышался высокий пенал для посуды. Повернувшись немного с зажатой в руке телефонной трубкой, она со страхом различила не сумевшую полностью поместиться за узким продолговатым шкафом рослую фигуру.
Сначала ей подумалось, что увиденное нереально, что ей просто померещилось, а пальцы, тем временем, машинально продолжали набирать номер кафе. И тут до неё дошло: днём в её квартире ПОСТОРОННИЙ! Она едва не закричала, но не смогла издать ни звука, разом парализованная охватившим её ужасом. А в трубке уже звучал вопрошавший голос. Прятавшийся понял, что обнаружен и нет больше причин скрываться от бессильной старухи, неожиданно оказавшейся дома, как назло, в этот, казалось, точно рассчитанный час. Сейчас она закричит или позовёт по телефону милицию – медлить нельзя, и он с искажённым лицом шагнул к прозрачной двери из кухни, сжимая снятый с гвоздя на пенале нож для резки хлеба.
Она увидела молодое, обезображенное гримасой лицо, кажущееся чёрным на свет-лом фоне кухонного окна, блеск широкого лезвия и изо всех сил прижала трубку к уху, сердце уже выскакивало из груди. Непослушные ноги не держали больше её лёгонькое высохшее тело, и она откинулась спиной на стенку прихожей. А  рядом спасительно чернел телефон на маленькой полочке под зеркалом трюмо, показавшийся ей теперь послед-ней надеждой в мгновенно обесцвеченном мире.. Издав негромкое рычанье, нападавший выругался и рывком распахнул кухонную дверь. В тот же миг её сердце больно дёрнулось у самого горла в последний раз и остановилось. Но прежде, чем потерять сознание, она попыталась разнять непослушные губы и позвать на помощь, благо голос в телефоне ещё не успел умолкнуть. Но не смогла, только изо всех быстро убывающих сил вжалась в столь милую ей телефонную трубку, словно ища в ней спасительное прибежище от грозящей опасности, и упала на пол. Последнее, что она услышала, были гудки отбоя в той же телефонной трубке, намертво приросшей к её руке.
Незадачливый грабитель, молодой восемнадцатилетний подонок, сам изрядно напуганный неожиданной встречей с должной отсутствовать хозяйкой и последовавшим за этим, выскочил на балкон и торопливо махнул тем же путём, как и проник в квартиру – через расположенное рядом окно подъезда.
Её обнаружили только через два дня. Забеспокоившиеся соседи в присутствии представителя жилуправления взломали входную дверь. Врач вызванной тут же скорой помощи подтвердил смерть хозяйки. Её застывшие согнутые пальцы продолжали прижи-мать к уху умолкшую телефонную трубку, и отобрать её у покойной стоило немалого труда.

Она очнулась, постепенно приходя в себя, не понимая, где находится, и что с ней случилось. Мир вокруг неузнаваемо изменился. Собственно, она и не различала вокруг никаких предметов, только жёлтые вспышки на красном фоне, пролетающие мимо зеле-новатые пунктирные линии, словно следы трассирующих пуль. Она подумала, не умерла ли она, и не находится ли уже «на том свете»? Тем более, что совершенно не воспринимала собственных рук, ног, слух различал непонятные шумы и потрескивания, наподобие слышанных ранее в телефонной трубке. Но, несмотря на отсутствие привычных ощущений, она осознала, что жива и находится в каком-то новом для неё состоянии. Она вспомнила то, что предшествовало этому. Может, её ударили? Но она не чувствовала никакой боли, не ощущала тяжести тела, биения сердца, не могла сказать, дышит ли вообще. Странная непривычная лёгкость сочеталась со скованностью, которая не позволяла ей перемещаться в странно вязком, как бы обволакивающем её со всех сторон пространстве.
Вот что-то переменилось в окружающем, участились жёлтые вспышки, зеленоватые прерывистые трассы чаще и быстрее замелькали в двух противоположных направлениях, щелчки, высокие и низкие модуляции звука, точно завывания ветра, писк и стрёкот невидимых насекомых. Сначала она испугалась, почувствовала себя тонущей в этом чуж-дом хаосе. Но… ничего с ней не происходило, никакие физиологические нужды не тревожили её, и внезапно она ощутила себя свободной. Напряглась, расслабилась и заскользила своим невидимым бесплотным телом вслед за уносящимися прочь зелёными искорками сигналов, словно поплыла по течению огромной небывалой реки без берегов, изображённой сумасшедшим абстракционистом. Скованности как ни бывало, она начала постигать этот новый невероятный мир.


Как это произошло? Она поняла, что стала теперь как бы подобием электронной рыбы в бескрайних реках телефонных линий. Непонятно было только, что являлось носителем её сознания, памяти в этих бесконечных потоках электронов, прорывающихся через едва различимые кристаллические решётки проводников, создающих удивительные пространственные сочетания. Может, сила её страха, желание сохраниться как сознающая себя индивидуальность, привычка, точнее, любовь к телефонному существованию, позволили осуществить в минуту смертельной опасности небывалый беспримерный качественный скачок, переход в иную бытность взамен бренного изношенного тела? И если так, это сталось возможно ценой мгновенной мобилизации всех скрытых в её организме, прежде невостребованных энергетических ресурсов. Другого объяснения не находилось. Телефон, её единственный и всемогущий Бог внял неистовой мольбе безоговорочно верующей в него. Вот и всё. Проще простого, хотя и непонятно, но, тем не менее, факт остался фактом и нисколько не утратил своей сути от отсутствия скрупулёзного объяснения. Ничего сверхъестественного, не более, чем загадочные потоки электронов в проводах, рождаемые из звука и звук порождающие.
Её сознание постигло новый уровень – эти потоки стали понятны ей, безо всяких мембран она научилась различать в гирляндах упорядоченных сигналов, в подчинённых определённым закономерностям электронных вихрях – осмысленные сообщения, переводя их в привычный эквивалент человеческой речи. Она, точнее, её новая сущность, путешествовала по телефонным сетям с немыслимой в прежнем качестве скоростью, вникая в тысячи и тысячи чужих разговоров. Она научилась быть одновременно во многих местах, присутствовать на входах и выходах, быть близко, совсем рядом с сокровенными словами и мыслями абонентов.
Информация, поступающая к ней через микрофоны, не ограничивалась только логическим значением произносимого. Её обострённое восприятие различало силу и ритмичность дыхания говорящего, улавливало число сердцебиений, многозначительность пауз между звуками, она воспринимала даже влажность или сухость ладони, держащей трубку, как и уверенную силу или робкую дрожь сжимающих её пальцев. Всё это вместе зачастую говорило ей о личности у телефона гораздо больше всех произнесённых слов, позволяло безошибочно отличать произносимую ложь, если имелись исходные данные, то есть вся совокупность его шумов, улавливаемых при произнесении им заведомо правдивых слов. Интонация, тембр, паузы, оговорки, изменения дыхания – множество точек позволяло ей строить воображаемую линию достоверности говорившегося точнее самого совершенного детектора лжи. И в полученных выводах не приходилось сомневаться.
Она научилась звонить, не набирая номер на циферблатном диске, передавать собственные электрические сигналы, переводимые телефонными аппаратами на язык людей колебаниями мембран.
Но случайные разговоры быстро прискучили её естеству. Появившаяся жажда об-щения требовала гораздо большего, с этим невозможно становилось бороться, да она и не пыталась, уступая новой захватившей её потребности.
Теперь она нуждалась в человеке, который не бросит трубку, который умеет слушать и понимать, с определённым уровнем интеллекта, способный воспринимать и осмысливать нетривиальное. Ей нужен был Собеседник с большой буквы, достаточно одинокий, чтобы не быть загруженным иными заботами, могущими создать непреодолимый барьер между ними. Она пробовала разную частоту звуковых колебаний, продуктов её электрических импульсов, разную скорость их воспроизведения, различные уровни фоно-вого шума с тем, чтобы подобрать максимально воздействующие на поднявшего трубку, найти ключ к психике данного абонента.
И такой Собеседник нашёлся. Словно её уже нечеловеческое сознание вновь ощутило дуновение молодости: волнение, любопытство, радость общения.
То, что она поведала о себе новому знакомому на протяжении нескольких ночей оказалось достаточно бредово, чтобы отпугнуть любого обычного слушателя. Но этот, ес-ли и не поверил до конца, то, по крайней мере, не выказал сомнений, выслушал её до конца. Может быть, он решил, что ему предложена необыкновенно увлекательная игра, и принял приглянувшиеся ему новизной заданные правила? Избавление от ночного одиночества, пусть и столь ненадёжным путём, выглядело в его глазах более чем достаточной платой за участие в этой забаве. Но она-то нисколько не играла и хотела получить в ответ полное безграничное доверие. Искренность стала непременным условием их бесед, мало-помалу она так втянулась в эти  разговоры, что генерируемые её электрическим Я сигналы стали создавать в трубке приятный энергичный голос, уже мало походивший на прежнее старческое дребезжание. Некое глубокое, мелодичное контральто, чувственные придыхания, которые нисколько, впрочем, не создавали впечатления наигрыша, воспринимаясь неподдельным проявлением молодости говорившей. Самое чудесное было, однако то, что этот новый юный голос оказал воздействие прежде всего на неё саму: она почувствовала себя соответственно этой удачно подобранной тональности. Если к реальным женщинам всегда применимым считалось определение «ей столько лет, на сколько она выглядит», то к её новому естеству вполне подошло нечто иное: ей стало столько же, на сколько звучал её голос. Воспоминания о старческой безрадостной жизни остались лишь бледными тенями, словно выцветшие картинки из чужой потрёпанной книги.
Он почувствовал её перерождение и спросил об этом, её голос помог создать его воображению живой образ милой жизнерадостной девушки, близкой и понятной. Рассказанная ею собственная жизнь нисколько не портила этой иллюзии, воспринималась как чья-то чужая биография, может быть, её матери, может быть, бабушки. Да она и сама уже не относилась к тем воспоминаниям,  как к подлинно происшедшим с ней событиям.
Ночные разговоры с таинственной, но с каждым разом всё более узнаваемой собеседницей стали для него чем-то необходимым. Несмотря на всю абсурдность происходящего – молчавший при других обстоятельствах телефон, пропускал только её неведомо откуда исходящий голос, - он ждал звонка мёртвого аппарата с трепетным нетерпением юности. Эти беспредметные вначале беседы принимали со временем всё более доверительный характер. Она исповедовалась перед ним, раскрывала свою жизнь, и постепенно он оттаивал под этим психологическим стриптизом, начинал отвечать ей той же монетой откровенности.
Он не воспринимал её возраста, создав в воображении образ молодой симпатичной барышни с тёмно-каштановыми волнистыми волосами до плеч, живыми серьёзными глазами, излучающими доброту, почему-то обязательно в длинном белом платье и с телефонной трубкой в руке.
– Это ты? – ненужно вопрошал он, сжимая равнодушный пластик при оживлении его давно умершего телефона, единственного связующего их канала.
– Разумеется. А, разве, ты ждал ещё кого? Для всех остальных твой телефон не работает…
– Конечно, но хотелось убедиться ещё раз… Здравствуй, я всегда очень рад слышать твой голос.
– Здравствуй. Взаимно. Ты не хочешь спать?
– Нет, уже нет. Куда мы пойдём сегодня?
Она выбирала из предложенного, и они вновь начинали играть в эту приятно щекотавшую его нервы игру, всё более втягиваясь в неё, переживая выдумываемые на ходу ситуации, события, почти как подлинную жизнь. Впрочем, для неё, не имевшей теперь иной действительности, это становилось гораздо более реальным, чем для её собеседника из живой плоти.
По обоюдному согласию они «посещали» роскошные рестораны, отведывали никогда или однажды пробованные в настоящем прошлом блюда, делились друг с другом вкусовыми впечатлениями, ощущая при этом общее на двоих удовлетворение. Для неё, давно лишённой привычных физических ощущений, это могло бы показаться значительно более странным, чем для её материального приятеля, но она воспринимала это как должное, испытывая удовольствие от его натуралистических описаний. Как два гурмана, они выискивали в нередко подводившей обоих памяти лучшие моменты, потчуя друг друга этими изысканными деликатесами.
Она давно смирилась с нарисованным его воображением её образом, о котором он  подробно поведал и который ничего, разумеется, или почти ничего общего не имел с её подлинным внешним обликом в минувшей жизни. Приняла его как данность, как роскошный, предназначенный для неё наряд, вроде тех, воображаемых, которые они примеряли во время длинных ночных разговоров.
Иногда они «ходили в кино», пересказывая друг другу с массой подробностей, реальных и выдумываемых по ходу действия, давно виденные картины. Если же фильм оказывался знаком обоим, они рассказывали содержание по очереди, дополняя и поправляя один другого, даже споря иной раз из-за несущественных деталей. И хотя однажды серьёзно поссорились из-за подобной ерунды, он был вынужден признать её несравненно большую  компетентность в вопросах кино. Зато, когда они «садились» в вымышленные автомобили, предпочитая, естественно, самые дорогие иномарки, ей приходилось умолкать, и надолго их сюрреалистический разговор превращался в его монолог.
Они «ходили» на танцы, в гости, представляя друг другу своих реальных живых и давно умерших, а то и просто выдумываемых друзей, родственников и знакомых. Словом, весело проводили время. Их небольшие размолвки редко переходили в ссоры, они научились уступать друг другу, считаясь с мнением партнёра, зато, когда это случалось, как приятно потом оказывалось примирение!
Она выказывала предпочтение классической музыке, неплохо разбиралась в опере и оперетте, он же научил её слушать «Beatles», «Queen» и джазовые композиции. Иногда он ставил нужный диск на проигрыватель, подносил трубку к динамику и подбирал приемлемую для неё громкость. На его же полке появились нравившиеся ей когда-то в прежней жизни записи «Тоски», «Аиды», «Севильского цирюльника», «Летучей мыши», «Марицы».
Как-то они решили отправиться в далёкое путешествие в знакомые по телепередачам и книгам страны. И там, в тёплом южном городе вечером на берегу мерцающего огнями моря под ясным звёздным небом он признался ей в любви.
Она не колебалась с ответом, давно уже всё решив для себя. Их телефонное общение с самого начала не было для неё пустым развлечением, ведь она жила теперь только этим. В свою первую после объяснения ночь они долго говорили всевозможные ласковые слова, какие только знали и могли придумать. Они раскрылись друг перед другом до мелочей, выдавая сокровенные тайны своих тел, посвящая в мельчайшие их подробности, знакомые, впрочем, ей уже лишь по прошлой жизни. Делились своими выдумываемыми ощущениями и с удивлением убеждались, что начинают ощущать подобное наяву в самом деле. Со временем к ней пришёл опыт, она научилась возбуждать его не произносимыми словами, а модуляцией определённых тщательно подобранных звуков и шумов, воздействуя ими через мембрану телефона на его слух. Обратная связь, которую она чувствовала через ритм и глубину его дыхания, изменение тембра и громкости его голоса, давление пальцев на пластик телефона, позволяли ей подбирать наиболее возбуждающие его часто-ты. И он признался, что никогда в жизни не испытывал таких дивно приятных ощущений, но разрешал ей прибегать к подобному способу лишь изредка в минуты самой интимной близости. Гораздо чаще они использовали слова,  образы, скрупулёзно описываемые действия и вызываемые в ответ ощущения, воздействуя таким образом на чувствительность партнёра.
– Ты – моё сумасшествие, – говорил он в трубку вполне искренно, и она смеялась довольная, что обратила его в свою веру, приобщила к таинству своего телефонного су-ществования. Иногда он спрашивал себя мысленно, хотел бы он физически обладать ею реальной, стань она, если бы было возможно, живым человеком во плоти и крови, и не всегда мог на это ответить.
Он испытывал как бы вторую молодость, дарованную ему этим нежданным Духом из Телефона. Их разговоры становились всё чаще и длиннее, вытесняя реальные события его жизни. Он высыпался теперь днём, сократив свои повседневные дела и контакты до минимума, благо пенсии на существование хватало. Да и потребности его ныне значительно поубавились. Словом, и в его случае, как некогда с ней, было налицо типичное проявление телефономании, только ещё более ярко выраженное и непрерывно прогрессирующее.
И всё же оставалось нечто, о чём он не решался заговорить с ней, относясь сначала к происходящему, как к игре, а затем раз и навсегда всерьёз приняв магическое телефон-ное действо, побоялся признаться своей телефонной жене.
Он был болен, и лишь недавно стало ясно, что болезнь запущена и неоперабельна. Ему повезло, что заболевание пока протекало без болевых ощущений, но перспектива та-кого конца устрашала его.
И когда он решился и признался своей необычной подруге, та не стала утешать, а просто предложила набраться смелости и разделить с ней её электронное состояние, перейти полностью на другой уровень существования, стать бессмертным сгустком сознания в паутине телефонной сети. Она была уверена, что сможет помочь ему обрести новое естество. Но он не был готов к восприятию подобной метаморфозы и надеялся ещё, как все больные, на счастливый исход, пытаясь обмануть себя, и она отступила.
Их беседы стали носить более спокойный и менее сексуальный характер, несмотря на повторяющиеся иногда моменты прежней близости. Она беспокоилась о его состоянии и в то же время старалась относиться к нему, как к нормальному здоровому человеку, чтобы не дать ему почувствовать свою неполноценность из-за недуга, одновременно следя, чтобы он не слишком переутомлялся от долгих разговоров с нею.
Наконец-то по-настоящему заработал его телефон, и это представилось ей весьма некстати. Она могла бы сделать так, чтобы никакие посторонние вызовы не достигали его аппарата, но посчитала это недостойным приёмом. Впрочем, по ночам им по-прежнему никто не мешал, и это успокаивало её после подслушанных за день вольно или невольно его бесед, нередко с другими женщинами. Пусть эти посторонние разговоры носили чисто деловой или просто вежливый характер, тем не менее, они возбуждали в ней странным образом чувство ревности. Она действительно считала его своим настоящим мужем, гораздо более реальным, чем тот, которого имела некогда в сгинувшей прочь прежней жизни, несмотря на всё различие их теперешних форм существования и всего лишь эпизодическую телефонную близость.
Тем большим ударом явился для неё приезд его реальной жены, узнавшей о серьёзности недуга и проявившей запоздалую жалость и сочувствие.
Их ставшие жизненно важными для обоих ночные разговоры сделались невозможны. Она пребывала в отчаянии и не знала, что предпринять. Разве, могли её зыбкие теле-фонные притязания идти в какое-либо сравнение с правами той настоящей живой женщины? Что она могла противопоставить этому? И она решила устраниться, оставить его в покое, замкнуться в своём электрическом существовании в телефонном лабиринте.
Она не знала, что та, живая, отобравшая её телефонного мужа, даже не подозревая об этом, осталась верна себе. Получив от больного необходимые документы на имущество, она оставила игру в заботу и сострадание. И когда он вновь оказался один на один с болезнью, с облегчением уяснил, что может попытаться опять соединиться с подлинно близкой ему волшебницей из мира проводов, то внезапно осознал, что умирает. Это от-кровение снизошло на него с потрясающей ясностью, но он не ощутил ужаса от близости неизбежного. В последний миг, продолжая прижимать к уху телефонную трубку, он действительно увидел рядом свою телефонную подругу, близкой и реальной, словно ожив-шую в ярком сфокусированном луче света старинную фотографию.
Она оказалась в точности такой, как представлялась: девушка в белом старомодном платье, наподобие подвенечного, белая шляпка с широкими загнутыми полями, каштановые пряди волнистых волос, перехватывающие высокую точёную шею. Тень от полей шляпки падала на тёмные влажно мерцающие глаза, зовущие и успокаивающие одновременно, кажущиеся такими знакомыми и близкими, глубокими озёрами, сулящими скорое забвение. Она улыбнулась ему чуть смущённо и ободряюще, словно приглашая разделить с ней до сих пор лишь ей  ведомую тайну, и он испытал небывалое облегчение, улыбнулся в ответ и почувствовал себя счастливым, как никогда в промелькнувшей жизни.

                1994