Алсиб. Зона молчания

Книга основана на реальных исторических событиях.





Алсиб









Глава 1.



Аляска раскрашивала закат в немыслимые цвета — малиновый, сиреневый, золотой. Солнце, никогда не заходившее по-настоящему, сползало к зубцам хребта, и длинные тени от «Аэрокобр» и «Бостонов» тянулись через всё лётное поле Лэдд-Филда, будто чёрные стрелы, указывающие на запад. На запад, домой.

Столовая советской миссии гудела, как улей перед грозой. Только что ушла на запад четвёртая эскадрилья — двадцать машин, наскоро заправленных и прогретых. В опустевшем ангаре ещё висел запах выхлопных газов и горячего масла, а здесь, в наскоро сколоченном из досок бараке-столовой, остатки двух эскадрилий, ещё ждавших своих машин, давились ужином. Воздух был густым от пара щей и человеческой усталости. С потолка капало — оттаивала вечная мерзлота, от буржуйки.

Иван Горохов сидел у окна, методично, почти машинально, черпая из миски «второй свежести» щи. Рядом, развалившись на табурете, сидел его второй пилот, лейтенант Сергей Петров. Он был моложе Ивана на десять лет, с открытым, веснушчатым лицом и вечной готовностью улыбаться, которая сейчас поугасла.

Из репродуктора, висевшего на гвозде, лилась шипящая, прерывающаяся позывными музыка — передавали что-то с «большой земли». Но её почти не было слышно под гул голосов.

Фронт был за тысячи километров, но здесь была своя, особая война — с морозом, с бесконечностью, с коварством техники, которую надо было беречь сильнее жизни. И с тоской. Тоска висела в воздухе плотнее пара.

Петров вдруг смолк, отодвинул миску.
— Что-то не лезет. Живот скрутило.

— Солдатская баланда, — буркнул Иван. — Не привыкать.

— Не, что-то не то… — Петров согнулся, положив локти на стол. Лицо его побледнело, веснушки выступили, как россыпь медных точек на снегу. — Ой, чёрт… Точно не то.

Иван наконец оторвался от окна и пригляделся к напарнику. Тот не просто бледнел — он серел. На лбу выступили капли пота.

— Серёг, ты в порядке?

— Щас… пройдет, — Петров попытался выпрямиться, но тут же схватился за живот под правый бок, и на его лице мелькнула такая острая, искренняя боль, что у Ивана похолодело внутри. Это была не обычная боль от несварения.

— Санитара! — рявкнул Иван, вставая так резко, что табурет зарычал по полу. Гул в столовой на секунду стих, десятки глаз повернулись к ним.

Из-за раздаточного стола вышел дядька в засаленном халате, бывший фельдшер.

— Чего орешь? — начал он, но, увидев Петрова, сразу нахмурился. Подошёл, потрогал лоб тыльной стороной ладони. — Горячий. Где болит?

— Везде… Там, в животе… — Петров уже не мог скрыть страдания. Его дыхание стало частым, поверхностным.

Фельдшер грубо, но профессионально ощупал ему живот. Когда он надавил справа вниз и резко отпустил руку, Петров вскрикнул от внезапной, пронзительной боли.

— А, чтоб вас!..

— Аппендицит, — мрачно констатировал фельдшер.

Иван слушал этот гул голосов, глядя, как Петрова, скрюченного от боли, поднимают два товарища. Тот успел посмотреть на Ивана, и в его глазах, помимо страдания, был явный, неподдельный ужас. Не от болезни. От того, что он подводит. От того, что ломает план.

— Иван… прости… — выдохнул он.

— Молчи, — отрезал Горохов, но голос его сорвался. — Вырезать — и как новенький. Я… я тут пока.

Он смотрел, как Петрова уводят к выходу, и чувствовал, как почва уходит из-под ног. Все планы, вся чёткая, отлаженная машина подготовки — всё летело в тартарары из-за дурацкого, крошечного воспаления в животе. Завтрашний вылет на B-25 с запчастями для эскадрильи висел в воздухе. Второго пилота нет. Взять кого? Все расписаны, у всех свои машины, свои маршруты.

Через десять минут в столовую вошел начальник штаба, полковник Семёнов, с лицом, похожим на высеченное из гранита. За ним, чуть поодаль, — неизменная тень, майор Крутов из НКВД. Взгляд Семёнова сразу нашёл Ивана.

— Горохов. Ко мне.

Столовая затихла окончательно. Все понимали, что сейчас будет решаться что-то важное, трудное и, скорее всего, неприятное. Иван отставил нетронутую миску, сгрёб со стола свой летный планшет и пошел навстречу начальству, чувствуя на себе десятки сочувствующих и любопытных взглядов.

Проходя мимо окна, он бросил последний взгляд на лётное поле. На фоне багрового неба четко рисовался силуэт его «Митчелла» — B-25, борт 314. Машина, которая должна была через сутки быть уже в Красноярске. Машина, которую теперь, возможно, некому вести.

Он шагнул в холодные, пропитанные запахом махорки и старых карт сени, за которыми был кабинет начальника штаба. Дверь захлопнулась, отсекая гул столовой. Оставался только свист ветра в щелях и тяжелое, напряженное молчание. Он сделал глубокий вдох, расправил плечи и вошёл в кабинет.


Кабинет начальника штаба полковника Семёнова. Он сел за стол, уставившись в одну точку на столешнице, будто пытался прожечь её взглядом. Перед ним лежала радиограмма из Красноярска, где слова «задержка поставки грозит срывом боевых задач» были подчеркнуты так резко, что бумага порвалась.

Майор Крутов из особого отдела стоял у зашторенного окна. Он был похож на приговорённого стражника. Приговоренным чувствовал себя и Иван Горохов, застывший у двери по команде «Вольно!», которая так и не прозвучало.

Четвёртым в комнате был капитан ВМС США Джеймс Эдвардс. Он прибыл по срочному вызову и теперь смотрел то на окаменевшего Семёнова, то на статую Крутова, пытаясь понять правила игры, в которую его втянули, не объяснив правил. Переводчик Алексей Марков, шепотом переводил последнюю реплику Семёнова: «Ситуация критическая. Второго пилота нет. Груз должен вылететь сегодня».

— И что вы предлагаете, полковник? — спросил Эдвардс, разводя руками. — Я сочувствую, но мои люди не могут водить самолёты на вашей территории. Это… это даже не обсуждается. Директива вашего Верховного Главнокомандующего и инструкции моего правительства абсолютно однозначны.

— Мы знаем, — хрипло произнёс Семёнов, наконец поднимая голову. Его глаза были красными. — Мы знаем лучше вас, капитан. Этот запрет спустил лично товарищ Сталин в ответ на запрос президента Рузвельта. Это не инструкция. Это закон войны для нас.

Крутов медленно повернулся от окна. Его голос был тихим, металлическим, будто доносился из радиорепродуктора:

— Есть «закон войны». А есть приказ из Красноярска, подписанный командующим ВВС фронта. В нём сказано, что если эти запчасти не поступят завтра к вечеру, не поднимутся в воздух для прикрытия штурмовиков. Потери огромные. Цифры прислал не я. Их прислали с фронта.

Алексей перевёл, запинаясь на слове «потери». Эдвардс побледнел. Он понимал язык цифр и приказов.

— Что вы хотите от меня? — спросил он уже без прежней формальности.

— Мы хотим нарушить закон, — отчеканил Крутов. — Чтобы выполнить приказ. Для этого нужно разрешение. Не ваше. Не моё. Разрешение из Москвы. Из того самого кабинета, где этот закон был написан.

В комнате повисла тишина. Семёнов тяжело поднялся, достал из сейфа блокнот с гербовой обложкой — бланк для шифровок особой важности.

— Мы отправим запрос, — сказал он. — Сейчас. В нём мы изложим ситуацию и предложим единственный выход: ваш пилот совершает один рейс до Якутска в качестве второго пилота. После посадки — изоляция и возврат с первым же нашим экипажем.

— И вы думаете, вам ответят? — недоверчиво спросил Эдвардс.

— Нам ответят, — поправил его Крутов, кивнув в сторону Семёнова. — Через аппарат НКВД. Но ответ… Ответ может быть любым. Вплоть до отзыва нас обоих для трибунала за саму идею такого запроса.


Глава 2.



Семёнов уже строчил в блокноте, его почерк был нервным и рваным. Он описывал не просто нехватку пилота, он выстраивал логическую цепь: срыв поставки — гибель штурмовиков — потеря наступления на участке фронта. Он превращал локальную проблему в стратегическую. Это был его шанс.

— Капитан, — не отрываясь от письма, сказал полковник. — Если, если нам дадут «добро», ваш пилот согласится?  Не как солдат. Как пилот, который понимает, что на другом конце света его навыки могут спасти жизни?

Эдвардс долго молчал, глядя на этих двух советских офицеров, готовых сломать собственную карьеру, а может, и жизнь, на безумную попытку достучаться до самого верха.

— Если вы получите это разрешение… из того самого кабинета… — он тщательно подбирал слова, — тогда я поговорю с пилотом. Честно. Без гарантий. Но поговорю.

Крутов взял исписанный лист, бегло просмотрел его, сухо кивнул. Ничего не поправил. Он взял свой бланк, с более сложным грифом, и стал переписывать текст уже в форму донесения по линии госбезопасности. Два одинаковых по смыслу, но разных по инстанциям сигнала должны были отправить в Москву.

— Горохов, — обернулся Семёнов к Ивану. — Техническая готовность к вылету. Жди. Если ответ будет «нет», полетишь один. Нарушая все инструкции. Если ответ будет «да»… готовься к тому, что твоим вторым пилотом будет человек, с которым ты не сможешь поговорить.

Иван, всё это время молчавший, щелкнул каблуками.

— Есть!

Эдвардс, Горохов и Марков вышли. В кабинете остались двое: Семёнов, который отправил в эфир свою карьеру, и Крутов, который отправил свою. Они сидели в тишине, слушая, как за стеной шипит и потрескивает рация. Они ждали голоса из Москвы. Голоса, который мог сказать «да», «нет» или просто приказать явиться на выход, где уже будет ждать машина с вооруженным конвоем.

А за окном, на летном поле, стоял B-25 с открытыми люками, и техники, готовили его к полету. Вопреки всему.


Секундная стрелка на настенных часах двигалась с издевательской неторопливостью. Полковник Семёнов пытался не смотреть на неё, но взгляд упрямо соскальзывал к круглому белому лицу, где чёрная палочка преодолевала очередной минутный круг. Прошло два часа и семнадцать минут с момента, как радист доложил: «Ваша шифровка ушла в эфир».

Два часа и семнадцать минут немого ожидания в кабинете. Майор Крутов не сидел. Он стоял у окна, спиной к комнате, и курил третью подряд бесфильтровую «Беломорканал». Его неподвижность была настолько абсолютной, что казалось, он врос в дощатый пол. Дым, струйкой поднимавшийся от его неподвижной руки, был единственным признаком того, что это не статуя.

— Они не ответят. — Семенов говорил монотонно. — Просто проигнорируют. Сочтут шизофреническим бредом полевого командира, которого стукнуло полярной ночью. И будут правы. Кто в здравом уме предложит посадить американца в секретную перегонку? Я. Алексей Игнатьевич Семёнов, полковник, кавалер двух орденов Красного Знамени. Сумасшедший.

— А если ответят?

— Если там, какой-нибудь молодой майор из секретариата прочтет эту бумагу и поймет, что единственный логичный ответ — не „разрешаю“, а „немедленно отстранить от должности и предать суду военного трибунала“? Тогда не будет даже любезного молчания. Тогда будет короткая, как выстрел, телеграмма.

Полковник резко провел ладонью по лицу, смахнув несуществующую пыль, и потянулся к папке с рутинными бумагами. Надо было делать вид, что работа кипит. Он раскрыл отчёт о расходе горючего, но буквы плясали перед глазами, не складываясь в смысл. Он снова взглянул на часы. Два часа тридцать четыре минуты.

— Оценка рисков. Пункт первый: утечка информации. — Крутов сделал паузу, затягиваясь табачным дымом. — Американский пилот. Гражданский специалист. Благонадежность не проверялась. В Якутске может вступить в контакт с персоналом, увидеть то, что не положено. Вероятность низкая при условии жёсткой изоляции. Но не нулевая.

— Пункт второй: провокация. Его могут не вернуть. Задержать под предлогом. Использовать как разменную монету или предъявить обвинение в шпионаже. Вероятность средняя. Ответные действия: немедленная жёсткая нота, давление через ленд-лиз. Но нас, инициаторов, уже не спросят. Мы будем виноваты.

— Третий пункт: успех операции. Груз доставлен. Истребители подняты. Сохранены жизни летчиков и штурмовиков. Вероятность… неизвестна. Зависит от навыков Горохова, Миллера, погоды, исправности машины. Фактор удачи свыше 50%.

— Вывод: ставка допустима. Государственная польза перевешивает личные и даже оперативные риски. Если разрешат.

Следующий вывод он решил не озвучивать в слух. Если не разрешат — Семёнова можно представить как инициатора, подвергшегося моему решительному противодействию. У него в документах есть двоюродный брат, репрессированный в 37-м. Связь можно будет натянуть. Он — удобный громоотвод. Жаль. Он неплохой офицер, для штабиста. Но система важнее.

Крутов сделал последнюю, затяжку, прикуривая новую папиросу от старой, и аккуратно, педантично раздавил окурок в переполненной пепельнице на подоконнике. Он не оборачивался. Его спина, прямая и негнущаяся, была обращена к Семенову, как стена.

— Пять часов на ответ. Если ответ будет. Это „вертушка“ — ВЧ-связь. Линия для избранных, прямая трубка на Лубянку, а оттуда — кто знает куда. Сообщения идут вне всякой очереди. Каждая минута простоя канала — ЧП. Значит, там, в Москве, моя бумага уже легла на стол. — Задумчиво произнес Семенов. — Не какому-нибудь дежурному майору, а… кому? Жукову? Нет, по ВВС… Шапошникову? А может, и выше. Может, какой-нибудь замнаркома обороны сидит сейчас и думает: „Какого чёрта этот Семёнов на Аляске себе позволяет?“ И решает мою судьбу между глотком чая и подписью другой бумаги, о конвоях в Мурманск, например. Нелепо. Мы все здесь, на этой Аляске, как на антресолях гигантского дома по имени Война. Забытые, но необходимые. И сейчас я стучу с этой антресоли прямо в гостиную, где принимают решения.

Три часа одиннадцать минут.

Семёнов не выдержал. Он встал, подошел к графину с водой, налил стакан. Рука дрогнула, и вода пролилась на стол. Он с досадой вытер лужу рукавом гимнастерки.

— Чайку бы, — хрипло произнёс он в тишину, не обращаясь ни к кому конкретно.

Крутов молча достал из-за пазухи плоскую алюминиевую фляжку и, не поворачиваясь, протянул её назад, через плечо. Семенов взял, отпил. Это был не чай.

— Спасибо.

Крутов молча кивнул, всё так же глядя в окно, на опустевшее из-за непогоды лётное поле.

Четыре часа пятьдесят семь минут.

Дверь кабинета распахнулась без стука. Вошел молодой лейтенант-связист, лицо его было белым от напряжения. В руках он держал листок из блокнота. Он молча, чётким движением по-уставному положил листок перед Семеновым и вышел, не глядя ни на кого.

На листке, размашистым, незнакомым почерком, было написано:

«СОВЕРШЕННО СЕКРЕТНО.
Исключительно ввиду чрезвычайной оперативной необходимости, изложенной в вашем донесении № 287-С, разрешаю в порядке единичного исключения. Ответственность за последствия и соблюдение режима изоляции несёт лично начальник миссии.
САНКЦИОНИРОВАНО. ШТАБ НКВД. 21:40»

Семёнов прочёл. Поднял глаза на Крутова. Тот наконец оторвался от окна, медленно повернулся. Его взгляд скользнул по листку. Ни один мускул не дрогнул на его лице. Он лишь медленно, с невероятной усталостью, закрыл глаза на долгую секунду, а потом открыл их. В них не было ни облегчения, ни радости. Было только холодное, стальное принятие.

— «Разрешаю», — тихо, будто пробуя на вкус, повторил Крутов. — Значит, им там виднее. Что ж, Алексей Игнатьевич. Начинаем.

Ни имени, ни звания. Только гриф, ссылка на их номер и страшное слово «санкционировано». Этого было достаточно. Слово «санкционировано» в таких бумагах означало высочайшее одобрение.

Семёнов выдохнул со стоном, будто его ударили под дых. Он провёл рукой по лицу.

— «Ответственность несет лично»… Ну что ж, — он поднял на Крутова воспаленные глаза. — Поехали. Теперь уговаривать американца.


Глава 3.



Кабинет Эдвардса. Капитан поднял на них глаза в своём кабинете, заваленном техническими мануалами. Увидев их лица — опустошенное у Семенова и каменное у Крутова, — он медленно отложил трубку телефона.

— Вы получили ответ, — констатировал он, не как вопрос.

Переводчик Марков быстро переводил разговор.

— Получили, — Семенов сел в кресло, с трудом скрывая дрожь в коленях. — Ваше правительство будет уведомлено через официальные каналы позже. Сейчас есть только это. — Он кивнул Крутову.

Майор положил перед Эдвардсом блокнот с той самой записью и её профессиональным, но пугающе точным переводом на английский, сделанным тут же, в столбик.

— Прочтите, капитан. Особенно вторую часть. Ответственность — личная. Это не договор между государствами. Это приказ внутри моей системы, который я получил. И который, — Крутов ткнул пальцем в строку, — даёт вам гарантии. Тот, кто попытается задержать вашего человека, получит дело с этим грифом и этой подписью. Для нас это убедительнее любой индульгенции.

Эдвардс читал. Его брови поползли вверх. Он перечитал ещё раз, как будто проверяя, не ослышался.

— Вы получили это… сегодня? За несколько часов? — в его голосе звучало недоверие, смешанное с суеверным ужасом. Для него, привыкшего к согласованиям через комитеты, это было сверхъестественной скоростью.

— У нас была «чрезвычайная оперативная необходимость», — дословно процитировал Крутов. — Такие запросы рассматриваются вне очереди. Теперь ваш ход, капитан. Вы говорите с пилотом. Мы предоставляем самолёт, экипаж и этот документ. Он летит до Якутска. Там его встретят, изолируют в помещении на территории аэродрома и через сорок восемь часов посадят на обратный борт. Никаких экскурсий. Никаких разговоров. Он — живой, немой груз.

Эдвардс смотрел то на лаконичную шифровку, то на лица советских офицеров. Он понимал, что стал свидетелем чего-то из ряда вон выходящего. Механизм гигантской, неповоротливой машины по имени СССР только что совершил невероятно резкий, рискованный поворот по личной просьбе двух полевых офицеров. Это значило только одно: ставки там, на фронте, были чудовищно высоки.

— Хорошо, — тихо сказал американец. — Я сведу его с вашим пилотом и переводчиком. Объясню правила. Но последнее слово — за ним. Если он скажет «нет», всё кончено.

— Мы понимаем, — кивнул Семенов, поднимаясь. Он вдруг выглядел на десять лет старше. — Скажите ему… скажите, что есть приказ, который спасет жизни. И для его выполнения нужно, чтобы один хороший пилот ненадолго перестал быть американцем или русским. А просто стал пилотом.

Огромный ангар был пуст и холоден. Гул голосов и рев моторов с летного поля сюда почти не доносились, заглушенные толстыми стенами и закрытыми воротами. В металлическом громадном пространстве царила тишина, нарушаемая лишь потрескиванием ламп под потолком да редкими каплями талой воды, падающими с крыши. Запах был знакомый и тошнотворный — краска, металл, масло и сладковатый дух авиационного бензина.

Джек Миллер сидел на ящике с инструментами, сгорбившись, и чистил ботинок ножом. Механические, привычные движения успокаивали. Он слышал, как тяжёлая дверь калитки скрипнула, но не обернулся. Шаги, отдающиеся гулким эхом по бетону, приближались.

— Джек, — раздался голос капитана Эдвардса.

Миллер наконец поднял голову и кивнул.

— Капитан.

Эдвардс сел на соседний ящик, откинул фуражку на затылок и вздохнул. Его лицо при желтом свете лампы выглядело усталым и постаревшим.

— Русские получили ответ. Из Москвы.

— Быстро, — без эмоций заметил Джек, возвращаясь к чистке ботинка.

— Слишком быстро, — поправил Эдвардс. — Это значит, что кто-то наверху счел ситуацию хуже, чем мы можем представить. Джек, они просят тебя лететь.

Нож в руке Миллера замер на долю секунды, затем снова задвигался.

— Просят. Это красиво звучит. А что на самом деле?

— На самом деле — приказ. Но не наш. Их. Они получили санкцию на нарушение своего же главного правила. Ты будешь вторым пилотом на этом «Митчелле» до Якутска. Русский командир, ты и их переводчик.

Джек перестал чистить ботинок, отложил нож и наконец посмотрел на капитана. В его глазах не было страха, лишь холодная, трезвая оценка.

— Это ловушка? Как только мы пересечем какую-то их невидимую черту, они арестуют меня как шпиона.

— Я спросил об этом, — Эдвардс достал из кармана пачку сигарет, предложил Джеку. Тот отказался. — Они дали документ. В их системе он… своеобразная охранная грамота. В нём сказано, что ты действуешь по их же разрешению. Говорят, это сработает.

— «Говорят», — усмехнулся Миллер беззвучно. — А если не сработает? Я исчезну где-то в их Сибири, капитан. Навечно.

— Знаю, — тихо сказал Эдвардс, выдыхая дым. — И они это знают. И всё равно просят. Потому что, по их данным, если этот самолёт с запчастями не прилетит завтра, на земле останутся как минимум два их лучших истребителя. А без их прикрытия погибнут несколько экипажей штурмовиков.

— Их война, — жестко парировал Джек.

— Наша тоже, — не менее жёстко возразил Эдвардс. — Те самолёты, что мы здесь передаем, воюют и против наших общих врагов. Эти запчасти… они для «Аэрокобр». Ты знаешь, на каких машинах летают их асы? На наших P-39. Тех самых, что ты обкатывал.

— Я не солдат, капитан. Я инструктор. Мой контракт не предусматривает полётов над вражеской… над чужой территорией в роли живого груза.

— Ты пилот, — поправил Эдвардс. — И сейчас есть задание, которое можешь выполнить только ты. Не как солдат. Как специалист. Русский командир, Горохов… он, кажется, знает своё дело. Но он один. Ему нужна пара рук, которые понимают эту конкретную машину. Твои руки. Я рассказывал тебе про второго пилота, других сейчас нет.

— Он даже по-английски не говорит! — Джек вскочил, его голос впервые сорвался, зазвучав отчаянно. — Как мы будем работать? Как я пойму, что он собирается делать? Один неверный толчок штурвала, и мы разобьемся в их проклятой тайге еще до того, как они успеют меня арестовать!

— С ними будет переводчик.

Джек с силой пнул пустой масляный барабан. Грохот покатился по ангару и медленно затих в темноте.

Эдвардс дал ему успокоиться. Потом заговорил снова, тише.

— Они просят не страну. Они просят человека. Я видел их офицеров. Полковник выглядит так, будто подписал себе смертный приговор, просто отправив этот запрос. Их майор… этот человек из НКВД, он каменный, но и он рискует всем. Они не стали бы этого делать, если бы не было другого выхода.

Джек обернулся. Его гнев схлынул, сменившись усталой безнадежностью.

— А если я откажусь?

— Тогда я передам им «нет». И этот самолёт, наверное, попытается вести один их пилот, нарушая все мыслимые инструкции. Или не полетит. И где-то на фронте через пару дней русские парни, которых ты никогда не видел, не вернутся из боя. Потому что у них не было прикрытия.

Эдвардс встал, подошёл к Миллеру и положил руку ему на плечо.

— Я не могу приказать тебе. Это должен быть твой выбор. Но выбор есть всегда: остаться в безопасности и потом, возможно, сожалеть. Или сделать шаг в неизвестность, зная, что это — единственный шанс и спасти жизни.

Джек долго смотрел в полутьму ангара.  Он думал не о политике, не о секретах. Он думал о войне, о людях, которых он может спасти. 

— Какой у меня срок? — тихо спросил он.

— Ты летишь сегодня. Сейчас. Как только они будут готовы.

— А обратно?

— В Якутске тебя встретят. Два дня изоляции на аэродроме — никаких контактов. Потом — обратный рейс с их экипажем. Ты вернешься сюда через дней пять. Не больше.

— Не больше, — повторил Джек. Он вздохнул, и казалось, будто этот вздох выходит из самой глубины, унося с собой последние сомнения. Он выпрямился, потёр лицо ладонями. Когда убрал руки, в его глазах была решимость. Та же, что бывает у пилота перед сложным, но необходимым маневром.

— Хорошо. Я сделаю это.

— Ты уверен?

— Нет, — честно ответил Джек. — Но вы правы. Выбора нет. Где этот русский и его переводчик?

Эдвардс кивнул, и в его глазах мелькнуло что-то вроде облегчения и гордости.

— Они ждут. Пойдём.

Фэрбанкс. Авиабаза Лэдд-Филд. Конец дня, но полярный день стирал границы между вечером и ночью. Солнце висело низко и косо, бросая длинные, искаженные тени от рядов «Аэрокобр», «Бостонов» и «Митчеллов». Воздух, холодный и колкий в феврале, пропитан запахом выхлопных газов и вечной мерзлоты.

Старший лейтенант Горохов замер у крыла B-25 «Митчелл». Его ладонь, шершавая и в ожогах от тросов, медленно водила по стыку обшивки. Не глядя, пальцами он искал знакомое – малейшую неровность, слабину. Самолет прошел приемку утром. Борт 314. Все формы подписаны американским офицером и им самим. Машина была чистой, почти новой, только перегоночный пробег из Монтаны. Но доверял Иван только своим рукам и глазам.

— Горохов! К командиру! Срочно!

Иван не обернулся, лишь кивнул. Последний раз шлепнул по покрышке шасси, смахнул наледь с антенны и тяжелой походкой пилота, привыкшего к качающимся палубам, направился к длинному низкому бараку, где размещался штаб советской перегоночной дивизии.

Начальник штаба, Семенов, сидел за столом, а у печки, спиной к двери, стоял знакомый Ивану силуэт в форме НКВД – майор Крутов. Рядом с Семеновым – американский офицер в темно-синей форме ВМС, капитан Эдвардс.

— Борт 314, который ты принял, – продолжил полковник, – нужен в Красноярске. На нем запчасти для самолетов «Кобра» из эскадрильи. Самолеты ждут.

— Мне лететь одному, товарищ полковник, — отчеканил Иван. – Против инструкции, но я готов.

— Инструкцию знаем, второй пилот будет американец Джек Миллер — внезапно повернулся Крутов. Его лицо, узкое и бледное, напоминало лезвие. Глаза смотрели не на Ивана, а сквозь него. – Времени на поиск другого пилота нет.

В комнате повисло молчание. Иван чувствовал, как у него холодеют руки. Взять на борт американца? Забраться с ним в кабину и лететь над секретной трассой? Это было сверх любой инструкции. Это пахло трибуналом.

Крутов подошел к столу и положил перед Иваном два документа. Первый – приказ о немедленной перегонке B-25 №314 в Красноярск, подписанный Семеновым и заверенный гербовой печатью. Второй – письмо на английском и русском, скрепленное уже двумя печатями: штаба перегоночной дивизии и представительства ВМС США. В нем кратко излагалась ситуация, и содержалось требование ко всем советским властям оказать содействие гражданину США Джону Миллеру в возвращении на базу в Фэрбанкс после выполнения задания. Последняя фраза гласила: «Не задерживать. Не подвергать допросу. Отправить со следующим обратным рейсом».

— Это твоя индульгенция, Миллер, — беззвучно произнес Крутов, глядя на американца. – И наша. Малейшая провинность – и она превратится в бумажку. Понятно?

Джек Миллер, выслушав перевод, медленно кивнул. Он был бледен. Его пальцы нервно постукивали по шву брюк.

— Я… я не боевой пилот. Я инструктор. Это… против всех правил.

— Правила кончились там, где у лейтенанта лопнул аппендикс, — холодно парировал Крутов через переводчика. – Вам приказывают ваши начальники. Мы просим вас. Как союзники. Самолет нужен для борьбы с общим врагом.

Джек замер, глядя в окно на крыло «Митчелла». Он видел в нем не оружие, а сложный механизм, который он обкатывал, знал каждый болт. И он видел лица русских – закрытые, решительные, отчаянные. Это был не его выбор. Это был прыжок в пропасть.

Иван встал. Вопросов не было. Была только ледяная глыба в желудке и приказ.

— Вопросов нет, товарищ полковник.


Пустая столовая. Иван прислонился плечом к стене, застегнул летную куртку. До вылета оставалось минут тридцать — заправка уже закончилась, техники прогревали моторы. Он был готов. Формальности в кабинете — последнее, что их держало на земле.

Рядом с ним за столом сидел с кружкой чая лейтенант Марков. Он был бледен. Не той бледностью человека, который просто не выспался, а той, серой, с зеленцой, какая бывает перед приступом морской болезни. Губы сжаты в нитку, руки судорожно теребят планшетку, в глазах — испуганная, затравленная тоска.

Иван молчал. Он видел таких. Молодых, необстрелянных, которых война бросала в пекло, не спрашивая, готовы ли они. Одни ломались сразу, другие находили в себе силы. Этот парень, кажется, был из вторых. Но сломаться мог в любую минуту.

— Товарищ старший лейтенант, — вдруг тихо сказал Алексей, не поднимая глаз. — А можно спросить?

— Спрашивай.

Алексей помолчал, собираясь с духом.

— А как там... в воздухе? Ну, вообще? Страшно?

Иван усмехнулся краем рта.

— Страшно. Но не сразу. Сначала просто трясёт и шумно. Страшно становится, когда понимаешь, что фашистов много, а у тебя патронов на всех не хватит.

Алексей сглотнул. Кадык дернулся на худой шее.

— Я никогда не летал, — сказал он, и в голосе его прозвучала такая обречённость, что Иван даже удивился. — Ни разу в жизни. Из Ленинграда в сороковом поездом уехал, сюда пароходом плыл через Тихий океан. Всё время по земле, по воде. А теперь...

Он махнул рукой куда-то в сторону летного поля, где за стенами барака стоял «Митчелл».

— А теперь — туда.

Иван посмотрел на него внимательнее. Парень был не из робкого десятка — год на Аляске, с американцами, с нашими особистами, с постоянным напряжением. Но небо... небо было другим. Небо не прощало слабости.

— Слушай, лейтенант, — сказал Иван спокойно. — Ты не пилот. Ты переводчик. Твоя работа — сидеть и переводить, если я что-то скажу. Всё остальное — моя забота. Понял?

Алексей кивнул.

— Я понял, товарищ старший лейтенант. Я... я справлюсь.

— Знаю, что справишься. — Иван чуть помолчал. — Ты лучше скажи, как там мать? Из Ленинграда вести есть?

Алексей дернулся, будто его ударили. Он опустил голову, и Иван увидел, как побелели костяшки пальцев, сжимающих планшетку.

— Нет, — ответил он глухо. — С сорок первого ничего нет. Я как сюда попал, каждый месяц писал. И на Дорогу жизни писал, и в госпитали, и в адресный стол. Нет ответа. — Он поднял глаза, и в них была такая тоска, что у Ивана защемило внутри. — Товарищ старший лейтенант, я просился на фронт. Три рапорта писал. Хотел в Ленинград, в прорыв. Там же, говорят, каждый день люди гибнут, а я здесь сижу, английскому учу... — Он кивнул на дверь. — Вон, полковника Семёнова учил, майора Крутова. Целый год. Английский у них теперь, может, и не хуже моего. А я всё здесь.

Он замолчал, сглотнул. Иван видел, как парень борется с собой, как пытается не разреветься прямо здесь, в коридоре.

— Отказали, — сказал Алексей тихо. — Сказали: нужен здесь. Лучший переводчик на трассе. Без тебя, говорят, никуда. А я... я там нужнее. Там мама. Может, жива еще. Может, ждёт.

Иван слушал молча. Таких историй у него было полно за плечами. У каждого своя боль, своя потеря. Но эта, ленинградская, была особой. Ленинград — это не просто город. Это символ. Там умирали, но не сдавались.

— Ты здесь нужен — значит, здесь твой фронт , — сказал Иван жёстко.

Алексей поднял на него глаза. В них мелькнуло что-то — не обида, а скорее удивление.

— А ты? — спросил он. — Ты же на фронте был?

— Был, — коротко ответил Иван. — Под Сталинградом. Три сбитых «мессера», несколько «юнкерсов». И орден есть. Но сюда перевели, пилотов не хватало.

Алексей смотрел на него с каким-то новым выражением — смесь уважения и надежды.

— Я очень надеюсь, что твоя мать жива, вы обязательно встретитесь после войны. Вижу, что ты боишься в небо подниматься, но все будет хорошо. Довезу тебя в целостности и сохранности до Красноярска и обратно!

Иван усмехнулся. Алексей кивнул. Дышал он уже ровнее, хотя руки всё ещё дрожали.

— Спасибо, товарищ старший лейтенант.

— Не за что. — Иван поправил ремень, одернул куртку. — Ладно, пошли. Заждались уже. И вот что, лейтенант. В полёте не смотри вниз. Смотри на меня. Если я спокоен — значит, всё в порядке. Если не спокоен — делай, что скажу. Договорились?

— Договорились, — ответил Алексей и выдохнул.

Иван толкнул дверь. Они вышли из столовой.



Глава 4.



Через тридцать пять минут они стояли у самолета. Иван в полном летном обмундировании, Джек – в своем американском комбинезоне, поверх которого натянул советскую утепленную куртку, нелепую и мешковатую. Алексей, переводчик, молодой парень с интеллигентным лицом, судорожно кутал шею шарфом, бросая испуганные взгляды то на гигантские винты, то на суровое лицо Горохова.

Джек Миллер стоял у подножки B-25, глядя на машину чужими глазами. День назад это был просто «борт 314», принятая и облетанная единица техники. Теперь — стальной ящик, который унесёт его в неизвестность.

Иван Горохов, уже облаченный в меховой комбинезон, обходил самолёт. Его движения были медленными, методичными, почти ритуальными. Его ладонь скользила по холодной обшивке крыла, ощущая малейшие зазубрины, стыки листов. Внутренний монолог Ивана был безмолвным диалогом с машиной: «Ну что, красавица? Американка. Довезем запчасти-то? Должны. Только ты не подведи. Гляди в оба».

Он постучал костяшками пальцев по крышке шасси — глухой, упругий ответ. Подошел к капоту правого двигателя, жестом позвав механика. Тот, понимающе кивнув, принес стремянку. Иван залез, отвернул три быстросъемных замка и откинул панель. Внутри пахло горячим маслом и свежей краской — двигатель уже прогревали. Он потрогал пальцами жгуты проводки, проверил, не перетерлись ли, ткнул в бензопроводы — нет ли подтеков.

— Всё в норме, товарищ старлей.

 — Свечи смотрел?

 — Так точно, новые поставили.

Иван кивнул, захлопнул капот. Ритуал был соблюден.

Пока они готовились, по полю с ревом пронеслась тройка «Аэрокобр» — пилоты отрабатывали обучение и взлет «змейкой» перед очередным этапом. Грохот их моторов V-1710 на секунду заглушил всё. Джек, вздрогнув, посмотрел им вслед. «P-39. Та самая „Кобра“. На ней воюют те парни, для которых мы везем запчасти. Мы собираем, они воюют на ней, а я вот стою посредине, на Аляске».

Алексей, переводчик, нервно теребил свой планшет. Он заучивал фразы, беззвучно шевеля губами: «Left engine — левый двигатель… Oil pressure — давление масла… Mixture — смесь…» Он боялся стыда. Боялся, что в критический момент забудет слово и из-за него погибнут люди. Но еще больше он боялся лететь.

Забраться в кабину B-25 через нижний люк — задача не для слабых. Джек, привыкший к этому, ловко втянулся. Иван полез следом. Тесно. Очень тесно. Штурвалы, приборные доски, рычаги, тумблеры. Американец на мгновение замер, переводя взгляд с английских надписей на приборах на кириллические, нацарапанные рядом мелом кем-то из советских техников: «РУД» у рычага газа, «ШАГ» у винта.

Иван грузно опустился в левое, командирское кресло, взялся за штурвал. Его взгляд автоматически пробежал по основным приборам: два авиагоризонта, два указателя скорости, два вариометра. Всё продублировано. Справа — панель управления двигателями: рычаги шага винтов, рычаги управления смесью, бензокраны. Он показал пальцем на свою приборную панель, потом на панель Джека, затем соединил указательные пальцы — «Смотри на своё, но следи за моим».

Джек, сев справа, первым делом попробовал педали и штурвал на свободный ход. Всё в порядке. Затем он потянулся к своей панели и начал щёлкать тумблерами: зажигание, генераторы, бортовое питание, топливные насосы. Каждый щелчок сопровождался тихим жужжанием или загоранием лампочки. Он работал молча, сосредоточенно. Потом обернулся к Ивану и, встретив его взгляд, поднял большой палец.

Иван кивнул. Он достал из кармана планшет, развернул карту. Это была не подробная карта, а схема — полетный график трассы «АЛСИБ». Толстая синяя линия вела от Фэрбенкса до Нома, потом пунктиром через Берингов пролив до Уэлькаля, и дальше — Сеймчан, Якутск, Красноярск. Он ткнул пальцем в первую точку после Фэрбанкса — Ном. Потом сделал жест рукой, изображая самолёт, и покачал головой, нахмурившись: «Погода плохая. Будет сложно».

Джек посмотрел на карту, потом в маленькое боковое окошко. Сумерки сгущались. Он достал свой, американский, бортовой журнал и карандаш, написал крупно: «ICE» — и показал Ивану.

Иван понял. Обледенение. Он мотнул головой: да, опасно. Потом постучал пальцем по стеклу кабины и сделал жест, будто что-то нарастает, а затем резко дернул штурвал на себя — «Обледенение = падение». Это был их первый профессиональный диалог. Без слов, но предельно ясный.

Вошёл Алексей, протиснулся на своё откидное сиденье за пилотами, пристегнулся. Он был бел как мел. Его дыхание было частым и поверхностным.

— Всё готово? — спросил Иван, не оборачиваясь.

— Так… так точно, — выдавил Алексей.

Из наушников шлемофона раздался хриплый голос диспетчера, сначала по-английски, потом по-русски:

— Борт 314. Вы очень срочный рейс. Разрешение на запуск двигателей и выруливание.

Иван нажал кнопку переговорного устройства: «Экипаж, к запуску».
Джек положил руки на рычаги топливных насосов и стартеров. Иван кивнул.

— Запуск правого!

Джек выполнил процедуру. Мотор, после нескольких хриплых оборотов, взревел, выплеснув из выхлопных патрубков клубы чёрного дыма. Кабина задрожала. Затем — левый. Теперь грохот стоял оглушительный, заполняя всё пространство. Стрелки приборов ожили, поползли.

Иван связался с диспетчером, получил окончательное разрешение на взлёт. Он отпустил тормоза, и «Митчелл», тяжело пыхтя, покатился к началу полосы. В последний момент, перед вылетом на исполнительный старт, Иван посмотрел в боковое стекло. На краю лётного поля, под крылом ангара, он увидел три фигуры: Семёнова, Крутова и Эдвардса. Они стояли рядом, но не вместе, не разговаривая, просто провожали их взглядами.

«Вот и всё, — подумал Иван. — Обратной дороги нет. Либо довезу, либо…» Он не дал себе договорить.

«Боже, благослови этот самолёт, — думал Джек, стиснув зубы. — Боже, благослови этого русского. Боже, помоги мне не облажаться».

Самолет вырулил на ось полосы. Иван дал полный газ. Двигатели взвыли до предела. B-25, тяжело нагруженный, начал разбег, с трудом набирая скорость. Пилоты молчали, глядя на стрелку указателя скорости. Взлётная… отрыв… Иван плавно потянул штурвал на себя. Шасси убрались с глухим стуком.

Земля ушла вниз. Под крылом поплыли огни Фэрбанкса, потом — чёрная лента дороги, потом — только тёмный, безжизненный массив леса, сливающийся с горизонтом. Они взяли курс на запад. На Ном. На пролив.

В наушниках установилась тишина, нарушаемая лишь ровным грохотом моторов и шипением радиопомех. Алексей зажмурился. Иван и Джек сидели плечом к плечу в стальной капсуле, летящей в ночь. Между ними лежала карта, блокнот с каракулями и непреодолимая, но уже не казавшаяся абсолютной стена молчания. Они начали свой путь.

В аэропорту Нома они совершили дозаправку. Позади оставалась Аляска, последний клочок знакомого мира. Впереди лежала тысяча миль льда, воды и бесконечной, безмолвной тайги.



Глава 5.



Первые два часа полёта прошли в гробовом молчании, нарушаемом только сухими, необходимыми репликами через переводчика.

— Спроси его, давление масла во втором двигателе.

— Он говорит: в норме.

— Спроси, как часто нужно менять обороты на этом участке по его инструкции.

— Он говорит: вы всё делаете правильно.

Алексей, лейтенант Марков, переводил тихо, монотонно, будто боясь, что его голос нарушит хрупкое равновесие в кабине. Он сидел, вжавшись в спинку сиденья, и каждые пять минут проверял, застёгнут ли его ремень.

Джек Миллер, наоборот, постепенно оттаивал. Профессионализм брал верх над страхом. Его глаза бегали по приборам, руки, по памяти, касались тумблеров, проверяя то, что не мог проверить Иван. Он несколько раз начинал что-то говорить, но, встретив непонимающий взгляд Горохова, замолкал, ограничиваясь жестами: показывал пальцем на высотомер, делал вращательное движение кистью, указывая на возможную болтанку впереди.

Впереди действительно ждала болтанка. Когда по расчётам должна была появиться полоса аэродрома в Номе, их встретила сплошная стена грязно-белой облачности, нависшей от воды до нижней кромки неба.

— Ном, Ном, здесь Борт 314, — вызвал Иван. — Вхожу в облачность. Сообщите погоду.

В ответ — только треск статического электричества. Радиосвязь, их единственная нить к земле, оборвалась.

Иван почувствовал, как сжимаются мышцы его спины. Он бросил взгляд на Джека. Американец тоже слышал тишину в наушниках. Его лицо стало сосредоточенным. Он показал на автопилот и отрицательно мотнул головой: Не стоит. В таких условиях машина могла сорваться в штопор.

Ном, Аляска. Заправка.

Заправка в Номе была короткой и молчаливой, будто ритуалом перед казнью. Механики в меховых комбинезонах, похожие на медведей, закачали в крыльевые баки «Митчелла» последние галлоны авиационного бензина. Их лица были невозмутимы — они видели сотни таких экипажей, уходящих в белую мглу. Иван, стоя у люка, смотрел, как стрелка топливомера ползёт вправо. «До Уэлькаля должно хватить. Если не встретим шторм. Если не собьемся…»

Джек сидел в кабине, не двигаясь. Его лоб был покрыт испариной, несмотря на мороз. Он снова и снова мысленно прокручивал процедуру выхода из штопора и флюгирования винта. Его внутренний монолог был ровным, как мантра пилота перед прыжком: Проверь приборы. Смесь богатая. Обогрев карбюратора включён. Следи за обледенением. Следи за русским. Следи за переводчиком.

Алексей, вернувшись из диспетчерской с бумажной полосой прогноза, переводил обрывками:

— Они говорят… над проливом низкая облачность. Снежные заряды. Видимость переменная.

— Что значит «переменная»? — глухо спросил Иван, не оборачиваясь.

— Это значит, — перевёл Алексей слова диспетчера, — что она может быть пять миль, а может — ноль. Зависит от удачи.

— Алексей, — не оборачиваясь, сказал Иван. — Скажи ему: буду вести вручную. Пусть следит за гирокомпасом и барометрической высотой. Если увидит сбой — стучит по шкале.

Переводчик перевёл, голос его дрогнул. Джек кивнул, положил руки на колени, готовый в любой момент вмешаться.

B-25 вошёл в молоко. Мир за стеклом исчез. Осталась только тряска, вой турбулентности и зелёное свечение приборов, которое теперь казалось неестественно ярким. Самолёт бросало вверх-вниз, будто на ухабах. Стрелка указателя поворота танцевала, сбиваясь с нуля. Иван, стиснув зубы, впивался взглядом в искусственный горизонт, пытаясь удержать крылья вровень. Он летал в облаках сотни раз, но здесь, над ледяной водой, в перегруженной машине, это было другим. Это было враждебно.

Прошло двадцать минут, сорок, час. Топлива оставалось на три с половиной часа полёта. По расчётам, они давно должны были быть над проливом. Но где они на самом деле — знал только компас да слепая вера в счёт времени.

— Лейтенант, — дрогнувший голос Алексея прозвучал прямо у уха. — Он… Миллер говорит, что… что у нас может начаться обледенение.

Иван взглянул на переднее стекло. По его краям уже нарастала белая, пушистая бахрома. Лёд. Худший враг. Он утяжеляет машину, меняет аэродинамику, может заклинить рули.

— Спроси, есть ли у этого самолёта антиобледенительная система на крыльях?

Быстрый обмен репликами.

— Есть, но она электрическая, очень прожорливая. Он не советует включать до критического момента.

— Момент уже критический, — сквозь зубы процедил Иван. — Говори: включаем.

Джек, выслушав, резко замотал головой. Он тыкал пальцем в расходомер топлива, затем в примерную карту в своём планшете, и его речь стала быстрой, взволнованной. Алексей едва успевал.

— Он говорит… что мы и так можем не дотянуть. Если включим антиобледенители, мы сожжем лишнее горючее и точно не дотянем. Он предлагает… он предлагает набрать высоту. Там холоднее, но может быть суше.

Это была авантюра. Набирать высоту в облаках, вслепую, с обледеневшим самолётом? Но и вариант со льдом на крыльях был смертельным.

Иван на секунду закрыл глаза. В ушах стоял рёв моторов и прерывистое дыхание Алексея за спиной. Он принял решение.

— Хорошо. Набираем. Держись.

Берингов пролив. Они вошли в облачность через сорок минут после взлёта. Сначала это была лёгкая дымка, потом — плотная серая вата, затянувшая мир. B-25 начало подбрасывать. Иван вцепился в штурвал, его плечо горело огнём.

— Спроси его, — кивнул он на Джека, — давление масла.

Быстрый обмен репликами.

— В норме, — сказал Алексей. — Но он говорит… смотрите.

Джек пальцем показал на лобовое стекло. По его краям нарастала тонкая, пушистая бахрома. Обледенение. Белый пух смерти для любого самолёта.

— Включить антиобледенители? — крикнул Алексей, перекрывая рёв моторов.

— Нет! — почти рявкнул Иван. — Сожжем половину топлива! Набираем высоту! Там холоднее, но суше!

Он потянул штурвал на себя, добавив обороты. Самолет, тяжело урча, полез вверх. Приборы показывали 4000, 4500, 5000 футов. Облака не кончались, но лед на стекле перестал нарастать. В наушниках царила мёртвая тишина — радиосвязь с  Уэлькалем заглушила ионосфера.

Именно в этот момент, на высоте 5500 футов, они почувствовали не просто болтанку, а мощный, резкий удар, будто гигантская невидимая ладонь шлепнула самолёт по крылу. B-25 кренился влево, падая в воздушную яму. Незакреплённые предметы полетели по кабине. Алексей вскрикнул.

— Удерживай! — заорал Иван Джеку, хотя знал, что тот не поймёт.

Американец и так изо всех сил давил на правую педаль и штурвал, помогая выравнивать машину. Его лицо было искажено чистой концентрацией.

Уэлькаль, Чукотка. Когда колёса с глухим стуком ударились о ледово-снежную полосу Уэлькаля, Иван почувствовал, как у него подкашиваются ноги. Они сели вслепую, по радиомаяку, вынырнув из облаков уже прямо над полосой. Вокруг была не тундра, а белое, плоское ничто, из которого торчали ангары и несколько домиков.

Заправляли их молчаливые механики под присмотром сержанта. Иван пытался выяснить, как добраться до коменданта, чтобы сдать американца, но сержант лишь мотнул головой.

— Комендант в Сеймчане. У нас тут промежуточная. Ваши документы в порядке. Летите дальше. Ваш борт уже ждут.

Иван посмотрел на Джека. Тот, выпив кружку горячего чая, дрожал мелкой дрожью. Сдать его здесь было некому. Приказ был — до Якутска. Значит, лететь дальше.

Сеймчан. Перелёт до Сеймчана был относительно спокойным. После Уэлькаля ландшафт за окном начал меняться. Бескрайняя белая равнина стала холмистой, появились первые редкие пятна леса — низкорослые лиственницы. Сеймчан встретил их уже настоящей таежной станцией: бревенчатые бараки, запах дыма и хвои.

Здесь была полноценная смена экипажей. Иван попытался найти начальника аэродрома.

— С этим американцем что делать? — напрямую спросил он у дежурного офицера.

Тот посмотрел на документы, на печать НКВД, пожал плечами.

— У меня приказ — обеспечить вашу дальнейшую отправку в Якутск. Про «особого пассажира» ничего не сказано. Значит, летите с ним. В Якутске разберутся.

Джек, стоя в сторонке, смотрел, как заправляют самолет. Он понимал, что его не оставят. Процедура стала необратимой. Он сглотнул и спросил через Алексея:

— Машина в порядке?

— В порядке, — ответил Иван, и впервые за весь путь в его голосе прозвучала не раздраженная, а простая, профессиональная усталость.

— Крыло немного тянет вправо, но терпимо. Если до Якутска без сюрпризов — дотянем.

Сеймчан — Якутск. Они взлетели в сумерках. До Якутска оставалось несколько часов лёта. Впереди лежал самый опасный участок — Верхоянский хребет. Даже на штатных перегонах его старались пересекать на максимальной высоте, в ясную погоду. У них не было ни того, ни другого.

Сначала всё шло нормально. Потом Иван заметил, что стрелка указателя температуры забортного воздуха начала падать слишком быстро. За окном, в последних лучах солнца, он увидел не ровную дымку, а зубчатые, покрытые снегом пики, проступающие из облаков прямо по курсу. Они шли ниже, чем должны были.

— Спроси у него, какая у нас истинная высота? — сказал Иван Алексею, но голос его был уже не спокоен.

Джек, сверив показания альтиметра с картой, быстро что-то сказал. Лицо его стало каменным.

— Он говорит… мы на тысячу футов ниже безопасного. Горный склон прямо перед нами. Нужно немедленно набирать.

— Включай антиобледенитель.

Иван уже тянул штурвал на себя, давая полный газ. Моторы взвыли. В этот момент они вошли в плотное снежное облако, нависшее над перевалом. Стекло кабины моментально покрылось слепой, молочной пеленой. Обледенение было мгновенным и жестоким. Руль глубины стал тяжёлым, неповоротливым.

И тут случилось то, чего боялся Джек. Сначала замигал, а затем погас один из индикаторов топлива в левом баке в крыле. А потом — резкий, оглушительный хлопок, и левый двигатель, его мощный рокот, перешел на хриплый кашель, а затем на зловещее молчание. Пропеллер замер.

— Отказ левого двигателя! — крикнул Иван, хотя это было и так очевидно.

Кабина наполнилась запахом гари. B-25 резко клюнул влево, потеряв тягу. Иван изо всех сил нажал на правую педаль и потянул штурвал, пытаясь выровнять падающую птицу. Самолёт трясло как в лихорадке.

Джек уже не смотрел на него. Его руки мелькали над панелью, выполняя процедуру остановки и флюгирования винта вышедшего из строя двигателя, чтобы снизить сопротивление. Его движения были отточенными, автоматическими, но на лбу выступил пот.

— Алексей! Спроси, что  на счёт правого двигателя.

Переводчик начал говорить, но его голос перехватил новый звук — натужный, металлический скрежет справа. Правый двигатель, работающий на пределе, тоже начал давать сбои. Мощность падала.

Они теряли высоту. Стрелка беспощадно ползла вниз: 3000… 2500… Облака вокруг них по-прежнему не кончались. У них было не более десяти минут полёта.

— Любая станция! — кричал Иван в микрофон. — Борт 314, отказ двигателей, падаю в районе… — Он посмотрел на счисление координат, которое стало чистой фикцией. — Черт знает где! Отзовись!

Тишина.

— Мы падаем, — тихо, сказал Алексей. В его голосе не было страха, только пустота и осознание.

Джек обернулся и посмотрел на переводчика. Он понял по тону. Он увидел то же самое в зеркале заднего вида у Ивана. И в глазах американца Иван увидел не панику, а странное спокойствие. Оба они, в конце концов, были пилотами. Они знали, чем это кончается.

Джек что-то сказал Алексею, указывая на себя и Ивана, а затем на шлемы. Алексей, бледный как смерть, перевёл:

— Он говорит… крепче держись. Сейчас будет жёстко. И… он говорит, что ему жаль.

Иван кивнул. Жаль. Какое теперь это имело значение. Он отчаянно оглядывал приборы. Высота — 1500 метров. Скорость — падает. Облака внезапно поредели, и на мгновение в разрыве он увидел внизу не воду, а тёмную, бескрайнюю, усеянную редкими пятнами снега тайгу. Сибирь. Они перетянули через хребет, но это не спасло.

Правый двигатель тоже умер. Сначала обороты поползли вниз, потом раздался короткий металлический удар, и шум превратился в пустоту. Тишина ударила по ушам. Джек понял, что всё кончилось, раньше, чем двигатель окончательно замолк. Он увидел это по стрелкам. По тому, как обороты не просто упали, а перестали быть параметром. Как величиной, на которую ещё можно влиять.
Он посмотрел на Ивана. Русский держал штурвал обеими руками, слишком сильно, будто мог удержать самолёт силой мышц. Джек хотел что-то сказать — про скорость, про угол, про то, что нельзя тянуть, — но понял, что это уже не имеет значения. Скорость уходила. Это было видно даже без приборов. По тому, как дрожь в корпусе стала низкой, вязкой. По тому, как самолёт перестал отзываться сразу.
Самолет резко клюнул носом. Иван дернул штурвал на себя. Ответ был запоздалым, тяжёлым, будто он тянул не машину, а мёртвый груз.
Скорость уходила. Стрелка ползла вниз, и вместе с ней уходила надежда удержать самолёт. Корпус задрожал мелкой, противной дрожью. Где-то в фюзеляже что-то оборвалось и загремело, как брошенный ящик.
Иван выровнял крен педалями, но воздух больше не держал крылья. Самолёт оседал, проваливаясь все глубже.
Иван резко толкнул штурвал вперёд, затем снова потянул, стараясь погасить скорость. Самолёт отозвался вяло. Управление стало резиновым.
— Держись… — выдохнул он, сам не понимая, кому.
Первый удар пришёлся в винт. Хруст.
Глухой, тяжёлый, как что-то бы ударило в кость. Кабину резко дернуло. Что-то темное мелькнуло за стеклом и исчезло. Джек вжался в кресло, инстинктивно уперев ноги в пол. Он успел заметить, как что-то тяжёлое ушло вперёд и вниз — двигатель или его часть.

Тяжелый толчок, и крыло будто вырвало вперёд. Ремни врезались в тело. Воздух выбило из груди.
Потом ударило крылом. Оно не оторвалось — его смяло. Самолёт пошёл боком, вращаясь. Приборная панель рванулась вверх. Мир перевернулся.
Грохот стал сплошным. Самолёт ломал лес, несясь сквозь стволы. Металл рвался, деревья трещали, всё слилось в один непрерывный шум, в котором невозможно было разобрать отдельные удары. Последний толчок был тупым и коротким. И сразу — тишина. Самолёт остановился.
Джек не открывал глаза несколько секунд. Он ждал огня. Взрыва. Чего угодно, что обычно следует за падением. Но ничего не было. Он вдохнул.
Иван ещё несколько секунд держал штурвал, не понимая, что движение закончилось. Потом пальцы сами разжались. Он не слышал ничего.
Даже собственного дыхания. Только плотное, неподвижное молчание тайги.



Глава 6.


Джек очнулся от холода, от того, что холод был слишком настоящим. Он пробрался под куртку, под кожу, в грудь. Воздух входил в легкие рывками, будто кто-то снаружи дергал за меха. Он не открывал глаза. Сначала прислушался.
Ничего. Ни треска огня. Ни криков. Тишина была неправильной.
Он медленно вдохнул еще раз. В воздухе пахло бензином, маслом и свежей древесиной. Хвоя.
Джек открыл глаза. Перед ним была не кабина. Вернее, не та кабина, которую он знал. Фонаря не было. Вместо него — серое небо, перечеркнутое черными ветками. Панель приборов висела под углом, часть циферблатов была выбита, стрелки застыли в случайных положениях, больше не означающих ничего.
Он попытался пошевелиться. Тело ответило сразу — резкой, тупой болью в голове и груди. Ремни всё ещё держали его, врезавшись в плечи. Левая рука онемела, пальцы не слушались.
Джек замер. Проверил себя, как учили инструкторов проверять после аварийной посадки. Пальцы. Ноги. Дыхание. Кровь на лице — тёплая, значит, не смертельно. Пока.
Он повернул голову. Иван сидел рядом, накренившись, голова безвольно опущена на грудь. Глаза закрыты. Он не двигался.
— Hey… — тихо выдохнул Джек.
Голос прозвучал глухо, как будто кабина была засыпана землей.
Он прислушался. Сначала — к самолёту. Потом — к человеку рядом. Через секунду увидел пар. Слабый, неровный. Иван дышал. Джек закрыл глаза и выдохнул.

Сознание возвращалось к Ивану волнами, каждая из которых приносила новое ощущение боли. Сначала — глухая, пульсирующая тяжесть в голове, будто череп набили свинцом. Потом — острый, режущий пожар в левом плече. Потом — холод. Пронизывающий, костный холод, который уже успел впитаться в тело, пока он был в отключке.

Он открыл глаза. Мир лежал на боку. Вернее, это он лежал на боку, пристёгнутый к перекошенному, почти вертикальному креслу. Вместо переднего стекла зиял рваный проём, затянутый серой тканью неба. От фонаря остались ошмётки плексигласа, торчащие, как гнилые зубы.

Тишина была абсолютной и оглушительной. После рёва двигателей и грохота крушения эта тишь давила на уши. Иван медленно, преодолевая тошноту и головокружение, повертел головой. Джек Миллер сидел справа, тоже пристегнутый. Его голова была запрокинута, глаза закрыты, из рассеченной брови по виску стекала темная, уже подсохшая дорожка крови.

— Эй, — хрипло выдавил Иван. Горло саднило. — Эй, американец.

Джек открыл глаза и повернул голову в сторону Ивана. Он поднял правую руку, как бы говоря, что он в порядке.

Иван отстегнул ремни. Его тело плюхнулось на левый бок, на груду скрученного, холодного металла и разорванной обшивки. Боль в плече вспыхнула с новой силой — вывих, а то и перелом ключицы. Стиснув зубы, он поднялся на колени и огляделся.

Они сидели в обломке кабины, оторванной от фюзеляжа. Хвостовая часть с грузом отломилась и исчезла где-то в чаще. Вокруг, как в гигантской мясорубке, были переломанные, ободранные стволы кедров и пихт. Самолет прочертил в тайге длинную, уродливую просеку, усыпанную искореженными деталями, клочьями утеплителя и бумагами из разорванного планшета. Снег вокруг был черным от земли и масла.

И тут Иван вспомнил. Крик.

— Алексей! — хрипло крикнул он. — Лейтенант Марков!

В ответ — только шелест редких, сухих сосновых игл, падающих сверху. Иван пополз назад, туда, где должно было быть место переводчика.

Его нашел почти сразу. Сиденье, на котором сидел Алексей, сорвало с креплений. Молодой лейтенант сидел в неестественной, сгорбленной позе, его голова безвольно лежала на груди, лицо было скрыто падающими на лоб темными волосами. На серой обшивке над ним расползалось алое пятно, уже тёмное, почти чёрное.

Иван подполз ближе, затаив дыхание. Он положил два пальца на шею под челюстью. Кожа была холодной, восковой. Ни единой пульсации. Глаза, если бы он их увидел, наверняка были бы открыты и полны последнего недоумения. Мёртв.

Иван отдернул руку, будто обжегшись. Он сидел так несколько минут, глядя на тело, не в силах пошевелиться. Пустота. Вместо страха или горя — огромная, всепоглощающая пустота. Это он привел его сюда. Это он был командиром. Это он не удержал машину.

Сзади раздался стон. Иван резко обернулся. Джек Миллер зашевелился. Он скривился от боли, прикоснулся рукой к голове, увидел на пальцах кровь. Его глаза, голубые и растерянные, медленно фокусировались на перекошенной кабине, на небе в проеме, на фигуре Ивана. В них не было понимания, где он. Был только животный ужас пробуждения в аду.

Потом его взгляд упал на тело Алексея. Джек замер. Он смотрел несколько секунд, а затем тихо, по-английски, прошептал:

— Оh, no.

Иван понял по интонации. Американец осознал. Иван показал жестом на Алексея, потом на свои глаза, и медленно, однозначно покачал головой: Нет. Мёртв.

Лицо Джека исказилось. Он откинулся на спинку кресла, закрыл лицо окровавленными руками. Его плечи слегка вздрагивали.

Ивану стало неловко. Он отвернулся. Горевать было некогда. Пустота внутри начала заполняться новым, знакомым чувством — холодным, цепким расчетом выживания. Он оглядел обломки. Двигатели оторваны, рации разбиты вдребезги. Топливо вытекло, но, пожара не было — слишком мокро и холодно. Значит, есть шанс.

Он ковыляя, потому что левая нога отзывалась тупой болью, выбрался из кабины на снег. Воздух ударил в лицо — морозный, колкий, пахнущий хвоей и гарью. Он осмотрелся. Они упали в густом, диком лесу. Ни признаков дорог, ни просек, ни дыма костров. Только бесконечные, молчаливые стволы, уходящие в серую мглу. Снега было по колено, а местами, в промоинах, и по пояс.

Вернувшись к кабине, он увидел, что Джек пытается отстегнуться. Его движения были медленными, неуверенными. Иван помог ему, разъединив пряжку. Американец вывалился на снег рядом, сел, тяжело дыша.

— Слушай, — сказал Иван, хотя знал, что его не поймут. Он говорил больше для себя, чтобы вернуть ощущение командования, контроля. — Слушай. Он мёртв. Нас двое. Радио нет. Мы в тайге. Глубоко.

Он показал пальцем Джеку на себя, потом на американца: Мы. Потом широко обвел рукой вокруг: Тайга. Опасность.

Джек смотрел, хмурясь. Казалось, он пытался прочесть смысл в этих жестах сквозь пелену шока. Потом он кивнул, коротко, резко.

Он что-то сказал, указывая на кабину, на разбросанный груз. Его голос был хриплым, но в нём появилась доля решимости, тон профессионала, берущегося за новую, чудовищную задачу. Иван не понял слов, но понял смысл: Нужно искать припасы.

Иван кивнул. Он поднялся, сделал первый шаг по снегу к месту, где должен был лежать фюзеляж с грузовым отсеком. За ним, пошатываясь, поднялся Джек. Они шли молча, два чужака, связанные теперь одной целью — не умереть в этом белом, безмолвном плену.



Глава 7.



Они молча проваливались в снег, обходя острые, как ножи, кромки разорванного дюраля. Воздух резал легкие, каждый вдох отдавался болью в ребрах. Джек шёл сзади, тяжело дышал, и его дыхание было хриплым, свистящим.

Иван подошёл к тому, что осталось от грузового отсека. Фюзеляж лежал на брюхе, разорванный пополам, как консервная банка. Из пролома торчали ящики, некоторые целые, некоторые разбитые вдребезги. Он заглянул внутрь. В полумраке виднелись зелёные ящики с американской маркировкой, тюки с чем-то мягким, брезентовые чехлы.

Джек подошёл рядом, заглянул и тут же оживился. Его лицо, залитое запекшейся кровью, выразило нечто вроде слабой надежды. Он указал на один из ящиков, укрепленных стальными лентами, и быстро, сбивчиво заговорил:

— "The tool and the first aid. It should be... it should be marked with a red cross. God, please."

Иван не понял ни слова, но понял направление его взгляда и торопливый жест на красный крест на ящике. Он кивнул, попытался сдвинуть ящик. Не сдвинулся. Джек, хромая, поднял с земли обломок трубы, поддел им стальную ленту, и они вместе, молча, упираясь и скрипя зубами от боли, начали ломать крепления. Лента сдалась с металлическим визгом. Крышка отскочила.

Внутри лежали аккуратные ряды инструментов в суконных гнёздах: монтировки, гаечные ключи, пассатижи с ярко-желтыми ручками. Джек потянулся глубже, отодвинул верхний лоток и достал плоскую металлическую коробку с потускневшим красным крестом. Его лицо осветилось на секунду.



Иван понял. Медицина. Джек открыл аптечку. Внутри лежали в стерильных упаковках бинты, пузырьки, ножницы, ампулы. Американец порылся, нашёл маленькую круглую жестяную коробочку, вскрыл её ногтем. Внутри была густая желтая мазь. Он понюхал, тут же скривился, но показал Ивану на свою рассеченную бровь, затем на мазь.

— Sulfanilamide. For infection.

Он не стал ждать согласия. Сорвал с себя клок подкладки от куртки, вылил на него из фляги немного какого-то спирта из аптечки, грубо протер смазку и кровь у себя на лице. Сжал губы, даже не скривившись. Потом зачерпнул пальцем мазь и густо залепил ей глубокий порез. Только тогда он аж зажмурился от боли, и по его виску пробежала судорога. Он постоял так секунду, переводя дух, потом протянул коробочку и фляжку со спиртом Ивану, показывая на его окровавленную голову и висящее плечо.

— Your turn. Need to check.

Иван взял фляжку. Запах ударил в нос. Он плеснул спирта на ладонь, провёл по месту, где пульсировала боль на голове. Мир поплыл на секунду, но потом прояснился. Мазь он взял, но с плечом было сложнее. Джек видел это. Он положил аптечку на снег, медленно, очень чётко жестикулируя, показал: Я. Подойду. Осмотрю.

Иван заколебался. Доверить свою травму этому человеку? Но другой помощи не было. Он кивнул, разомкнул зубы.

Джек приблизился осторожно, как к дикому зверю. Его пальцы, холодные и ловкие, ощупали ключицу, сустав через толстую ткань комбинезона. Его прикосновения были профессиональными, без лишней силы. Он нахмурился, что-то пробормотал себе под нос:

— Not broken.

Потом он сжал кулак, резко встряхнул его и скривил лицо, изображая боль. Иван понял. Он оглянулся, прислонился спиной к относительно ровной плите обшивки, уперся в нее ногами. Кивнул: Делай.

Джек вылил ему на ладонь ещё спирта. Потом американец встал сбоку, осторожно взял его запястье поврежденной руки, начал медленно, плавно отводить её в сторону, одновременно другой рукой надавливая на плечо. Боль была тупой, терпимой. Иван стиснул зубы, глядя куда-то поверх головы американца, на серое небо между ветвей.

—  One... two...

На «три» Джек не дернул, а сделал резкое, точное движение вверх и наружу, одновременно нажимая плечом. Раздался глухой, влажный щелчок, от которого стало физически нехорошо. Белая молния боли пронзила Ивана от шеи до кончиков пальцев. Он не крикнул, только издал сдавленный стон, и всё его тело обмякло, на секунду повиснув на опоре. Но когда волна отступила, он почувствовал: адская, выкручивающая боль ушла, сменившись глубокой, ноющей ломотой. Рука всё ещё не слушалась, но уже висела на своём месте.

Джек сразу отпустил его, отступил на шаг, наблюдая. Его лицо было сосредоточенным, без тени злорадства или даже сочувствия — просто концентрация хирурга на завершённой манипуляции. Он показал на плечо Ивана, затем сделал жест, будто завязывает повязку, и повёл двумя пальцами, как ножками, по своей груди к подмышке: Фиксирующая повязка.

Пока Джек рвал бинт на полосы, Иван, всё ещё слабый, оглядел горизонт. Лес. Только лес. Ни дыма, ни звука мотора, ни лая собак. Бесконечное, всепоглощающее молчание. Страх, холодный и тошный, начал подползать к сердцу. Они были одни. Совершенно одни. Он знал, что помощи ждать не от кого, никто за ними не прилетит. Фронт важнее двух пилотов. Надеяться можно только на себя.

Джек закончил с повязкой, закрепив руку Ивана в согнутом положении у груди. Потом он вдруг оглянулся на кабину, на безмолвную фигуру внутри. Его лицо снова стало каменным. Он что-то тихо сказал, больше себе, и Иван уловил только одно слово, которое уже слышал раньше и понял интуитивно: "Sorry."

Потом американец тряхнул головой, как бы стряхивая мысли, и его голос стал деловым, резким. Он указал на разбросанные ящики, на небо, на компас, торчащий из кармана его планшета (чудом уцелевшего), и сделал серию быстрых, сложных жестов: Искать припасы. Определить направление. Двигаться. Холод. Опасность.

Иван кивнул. Он поднял с земли обломок антенны, воткнул его вертикально в снег, посмотрел на слабую тень. Потом достал из внутреннего кармана свой спасательный компас. Стрелка дрогнула, указала. Он показал Джеку на компас, потом ткнул пальцем в предполагаемом направлении на юг, туда, где, по его смутным воспоминаниям о карте, могла быть хоть какая-то жизнь.

Джек посмотрел на компас, потом на антенну, потом на Ивана. И впервые за всё это время в его голубых, выцветших от шока глазах мелькнуло нечто, отдалённо напоминающее уважение. Он коротко кивнул.

— "South. Okay. But first, we scavenge. Everything. Tools, food, clothing, anything that burns."

Он развернулся и пошёл к обломкам, его фигура, неуклюжая в мешковатой советской куртке, казалась вдруг меньше на фоне огромного, молчаливого леса.

Иван посмотрел ему вслед, потом на свою забинтованную руку. Боль была, но теперь это была управляемая боль. Диалог не состоялся. Не будет состояться еще очень долго. Но начался другой диалог — язык общих действий, жестов и тихой, отчаянной решимости не умереть в этот же день.

Первый час после катастрофы прошёл в полубессознательной агонии. Боль, холод и шок сковывали волю. Но когда Иван понял, что треск ломающихся веток прекратился и мир замер в неестественной, давящей тишине, в нём заработал механизм, отточенный на фронте. Механизм выживания. Он не позволял думать о масштабе провала — только о ближайших задачах.

Шаг первый: инвентаризация и безопасность.

Он заставил себя подняться и, ковыляя, осмотрел то, что стало их новым миром. Фюзеляж «Митчелла» разломился пополам за кабиной. Их часть, с грузовым отсеком, лежала на боку, упёршись крылом в груду снега. Вторую половину с хвостом унесло в чащу. Крупная удача: грузовой люк был сверху, как крыша, и относительно цел. Через гигантскую трещину в борту зияла тайга.

Джек Миллер сидел на снегу, прислонившись к шасси, и тупо смотрел перед собой. Иван подошёл, хлопнул его по плечу. Американец вздрогнул. Иван показал на него, потом на себя, а затем ткнул пальцем в разлом фюзеляжа и сделал жест, будто что-то накрывает сверху.

Джек не сразу понял. Тогда Иван взял его за локоть, поднял и подвёл к месту. Увидев задачу — физическую, конкретную — Джек словно ожил. В его глазах проступила деловая собранность, заглушившая панику. Он кивнул.

Главной проблемой была дыра в борту. Иван нашёл среди обломков часть алюминиевой обшивки размером с дверь. Он примерил её к разлому — почти подходила. Потребовался каркас. Джек, покопавшись в разорванном грузе, вытащил несколько стальных труб от разбитых кресел и принёс их Ивану.

Работали молча, находя общий язык в действиях. Иван приставил трубы изнутри, сделав подпорки. Джек, увидев его намерение, подобрал с земли аварийный топорик и протянул ему. Иван коротко кивнул — спасибо. С помощью троса, найденного в грузовом отсеке, они притянули лист обшивки к трубам, создав кривую, но прочную стену. Щели остались, но это уже была защита от прямого ветра.

Сверху, через грузовой люк, они натянули брезентовый тент, найденный в американском снаряжении. Края забросали снегом, создав подобие теплоизоляции. Внутри стало темно, как в пещере, но тише и не так дуло.

Иван залез внутрь и первым делом занялся полом. Пол был железным, а на железном в мороз сидеть нельзя. Он собрал обломки утеплителя из кабины и разложил их в дальнем углу. Потом притащил парашюты — из строп сделал подобие гамаков, а купола пошли на подстилки. Получилось два спальных места, приподнятых над холодным металлом.

Джек в это время инспектировал груз. Он вытащил несколько коробок с C-rations, жестяные банки, аптечку. Его главной находкой стал небольшой, но прочный металлический ящик из-под инструментов, примерно 40 на 30 сантиметров, с бортами высотой с ладонь. Он принёс его Ивану, показал на ящик, потом на себя, и развёл руки.

Иван понял сразу. Он взял ящик, вышел наружу, насыпал в него с пол-лопаты снега, потом счистил с ближайшей берёзы длинные полосы сухой бересты и мелких сухих сучьев, которые всегда можно найти под стволом упавшего дерева. Всё это сложил в ящик. Это был очаг.

Вечером, когда сумерки стали сгущаться, превращая тайгу в чёрно-синюю массу, Иван установил ящик-очаг на толстый лист обшивки, который положил прямо на утеплитель в центре их «комнаты». Он жестами объяснил Джеку: «Огонь — только здесь. Маленький. Следить всегда». Он показал на потолок из брезента и сделал жест удушья: «Дым. Опасность».

Джек внимательно наблюдал. Когда Иван высек искру из своего огнива (спички надо было беречь) и поджёг бересту, американец невольно ахнул. Маленькое, но яркое пламя осветило их потертые лица, отразилось в широких глазах Джека. Это был первый источник тепла и надежды.

Иван растопил в жестяной банке снег, и они выпили по глотку горячей воды. Потом он достал свою банку тушёнки, открыл её тем же топором, разогрел на краю ящика и разделил пополам. Джек в ответ раскрошил в кружку пол плитки своего армейского шоколада и протянул Ивану. Обмен. Немой, но красноречивый.

Когда закончили есть, Иван взял нож и на внутренней стороне алюминиевой обшивки, у входа, сделал одну глубокую зарубку.

— Ту дэйс, — сказал он, показывая Джеку на зарубку, а затем поднял два пальца.

Джек смотрел на эти два пальца, на зарубку, потом на холодную щель, ведущую наружу. Он понял. Два дня. Он кивнул, но в его кивке была не покорность, а тяжелое, вынужденное согласие. Он отвернулся и улегся на своем парашюте, спиной к Ивану.

Иван остался сидеть у тлеющих углей в ящике. Он подбросил щепку, поймал взгляд Джека в отблесках пламени. Тот не спал. Он смотрел в потолок, и по напряженным мышцам его лица было видно, что внутри него идёт своя, незнакомая Ивану борьба. Борьба между дисциплиной и страхом, между доверием к этому русскому и животным желанием бежать прочь из этой железной ловушки.



Глава 8.



Якутск. Аэродром «Маймага». Диспетчерская вышка.

Дежурный по аэродрому, старший лейтенант Сидоров, в пятый раз за последний час посмотрел на огромные настенные часы с желтым циферблатом. Стрелки показывали 17:40. По графику, борт 314, тяжёлый «Митчелл» с особым грузом, должен был выйти на связь для получения разрешения на посадку ровно два часа и двадцать минут назад.

Сначала Сидоров не волновался. Задержки на трассе «Алсиб» были делом обычным: метель на перевале, обледенение, внеплановые дозаправки. Но «особый» статус рейса, заставлял нервничать. Он снова взял микрофон.

— «Гранит-триста-четырнадцать», «Гранит-триста-четырнадцать», это Якутск-контроль. Как слышите? Приём.
В ответ — лишь мертвенная, равномерная шипящая тишина эфира.

Сидоров вышел из рубки, спустился по железной лестнице и почти бегом пересек снежное поле к низкому бревенчатому зданию штаба. Он постучал и, не дожидаясь ответа, вошел в кабинет начальника аэродрома, майора Василия Горбунова.

— Товарищ майор, «особый» не выходит на связь. На два часа позже графика. Эфир пустой.

Горбунов, коренастый мужчина с проседью в бровях, медленно отложил папку с бумагами. Его лицо не выразило ничего, кроме легкой досады, но пальцы слегка постучали по столу.

— Последняя отметка?

— Из Сеймчана. В 13:10 доложили о вылете. Расчетное время входа в нашу зону — 16:20. С тех пор — ни слуху ни духу.

— Ну, мог же сбиться с курса, сесть на запасную… — пробормотал Горбунов больше для себя. Но в его глазах уже появилась та самая, знакомая по прошлым случаям, тень. — Свяжись с Сеймчаном. Спроси подробности. Какое было состояние машины, какая погода по курсу.

Сеймчан. Аэродром. Разговор по ВЧ-связи.

Связь установили через сорок минут. Голос из Сеймчана был хриплым, усталым.

— Да, «Митчелл» с бортом 314 вылетел от нас в 13:10 по местному. Заправлен полностью. Командир — старлей Горохов. Состояние машины… Нормальное. Перед вылетом мелкие неполадки по электротехнике устранили. Погода по маршруту… сложная. В районе Верхоянского хребта сплошная облачность, возможна болтанка. Но он должен был пройти.

— А экипаж? — спросил Горбунов, прижав трубку к уху. — Только пилоты?
В трубке послышалась заминка, легкий шорох бумаг.

— По документам… экипаж и один пассажир. Гражданский специалист. Американский инструктор. Летят в Якутск для дальнейшей передачи.

Горбунов почувствовал, как у него похолодело под лопатками. Американец на борту. Особый груз. Пропажа. Эта комбинация пахла уже не просто аварией, а чем-то в разы хуже. Он поблагодарил и положил трубку.

Якутск. Кабинет начальника аэродрома.

В кабинете повисло тяжёлое молчание. Сидоров стоял по стойке «смирно», ожидая приказа.

— Два варианта, — тихо, глядя в окно на темнеющее небо, сказал Горбунов. — Либо они где-то там, на перевале, сидят с поломанной машиной и молчат, потому что рация разбита. Либо…

Он не договорил. Второй вариант витал в воздухе: «…либо они улетели совсем не туда». Но произнести это вслух, тем более в отношении экипажа, в котором был иностранец, было равносильно тому, чтобы подписать себе приговор за паникерство. Или за недооценку угрозы.

— Пиши шифровку, — резко обернулся Горбунов к Сидорову. — В Москву. В Главный штаб ВВС и в управление трассы. Копия — в НКВД по линии особых отделов. «Самолёт Борт 314, следующий по маршруту Сеймчан — Якутск с особым грузом, на связь не вышел, местонахождение неизвестно. Произвел вылет из Сеймчана в 13:10. Поиск организовать не представляется возможным ввиду отсутствия координат и наступления темноты. Жду указаний».

Сидоров, побледнев, кивнул и вышел, чтобы бежать к шифровальщикам.

Горбунов остался один. Он подошёл к сейфу, достал папку с грифом «Совершенно секретно», где лежали копии документов на этот рейс. Его взгляд упал на подпись под санкцией: «САНКЦИОНИРОВАНО. ПО ПОЛНОЙ». И на фамилии: Семёнов, Крутов.

Он сел за стол, достал чистый бланк для меж базовых сообщений и начал писать вторую депешу. Короткую и без эмоций.

«Начальнику советской миссии Лэдд-Филд, полковнику Семенову. Копия — представителю особого отдела майору Крутову.
Ваш спецрейс Борт 314 в Якутск не прибыл. Связь потеряна после вылета из Сеймчана. Приняты меры по информированию центра. Сообщите дополнительную информацию по экипажу и грузу для организации поиска.
Начальник аэродрома Маймага (Якутск), майор Горбунов.»

Он отдал бланк связисту, велев передать срочно, и снова подошёл к окну. На улице уже стемнело. Где-то там, в этой непроглядной, морозной тьме, простирающейся на сотни километров, мог лежать разбитый самолёт. А мог — уйти с курса.  И от того, какой из этих двух вариантов правда, теперь зависели не только жизни экипажа, но и карьеры, а может, и свобода многих людей, включая его самого, Семёнова и майора Крутова.

В диспетчерской начали зажигаться зелёные и красные огоньки на щите. Приходили другие самолеты. Работа трассы не останавливалась. Но в кабинете майора Горбунова теперь висел невидимый, но ощутимый гробовой звон — тихий, настойчивый, тревожный.

Кабинет полковника Семёнова на авиабазе Лэдд-Филд тонул в предрассветных сумерках. Он уже не спал. Лампочка под зелёным абажуром горела тускло, отбрасывая усталые пятна на стол, заваленный картами и сводками. В печке-буржуйке с треском догорали последние щепки, но холод всё равно подбирался от стекол, покрытых причудливыми морозными узорами. Семёнов и Крутов молчали уже больше часа. Все формальные темы были исчерпаны. Оставалось только ждать вестей из Якутска, и это ожидание было тяжелее любой работы.

Дверь распахнулась без стука. В кабинет ворвался молодой радист, краснощекий от мороза и волнения. В руках он сжимал узкую бумажную ленту, похожую на телетайпную.

— Товарищ полковник! Срочная из Якутска!

Крутов, сидевший в кресле у печки, даже не шелохнулся, лишь поднял глаза. Семёнов же резко встал, протянул руку.

Лента была исписана отрывистыми, казенными фразами, но смысл бил в глаза, как удар: «...Борт 314... на связь не вышел... местонахождение неизвестно... » Подпись: майор Горбунов.

В комнате воцарилась тишина, которую не мог нарушить даже треск в печке. Семёнов медленно опустился в кресло, положив ленту на стол. Он закрыл глаза — чтобы скрыть мгновенную вспышку паники и горького, непоправимого понимания: «Всё. Конец. Они погибли. Или хуже...»

Первым заговорил Крутов. Его голос был ровным, будто он комментировал погоду.

— Местоположение неизвестно. В районе Верхоянского хребта. В феврале. Шансов найти живыми, если они сели, — ноль процентов. Если не сели, а ушли с курса... тогда вопросы будут другие.

— Какие вопросы? — глухо спросил Семёнов, не открывая глаз.

— Вопросы к нам, Алексей Игнатьевич. Кто санкционировал полёт иностранца? Кто был гарантом его благонадежности? Куда мог деться самолет с ценным грузом, если он не разбился? Вариант увода машины за границу, в Японию например, уже просчитывают в главных кабинетах, будьте уверены. Особенно если не найдут обломков.

Семенов открыл глаза. В них не было страха перед Крутовым. Была только тяжесть.

— Ты думаешь, я об этом не знаю? Я подписался. Под «полную ответственность». Значит, отвечать буду я. Или мы.

— «Мы» не отвечают, — холодно поправил Крутов. — Отвечает командир. А я — человек, обеспечивавший режим. Мой отчет будет строиться на фактах. Факт первый: вы проявили инициативу. Факт второй: разрешение было получено вами через ваш канал. Факт третий: результат — потеря самолёта, груза и, возможно, государственной тайны. Всё очень просто.

Семенов смотрел на него, и вдруг понял, что Крутов не угрожает. Он просто констатирует. Такова система. В его словах не было злорадства — только холодный, безличный анализ провальной операции.

— Что делать? — спросил Семёнов, отводя взгляд. Он спрашивал не у системы, а у этого конкретного человека, с которым его связывал общий безумный риск.

— Действовать по инструкции. Но с одним дополнением, — Крутов встал, подошёл к окну, глядя на начинающий сереть восток. — Груз-то в Красноярске ждут. Война не ждет наших расследований. Его нужно отправить повторно. И немедленно. Это снизит градус «вредительства» в докладе. Мы не просто потеряли — мы пытаемся исправить.

Семенов кивнул. Мысль о действии вернула ему подобие твердости.

— И капитана Эдвардса нужно поставить в известность. Официально. Его человек тоже на борту.

— Поставьте, — кивнул Крутов. — Это ваша часть. Формально. А я... я займусь подготовкой наших объяснительных. Чем четче и суше они будут, тем больше у нас шансов выйти из этого с минимальными потерями. Если, конечно, Горохов и его американец действительно мертвы. Если же нет... тогда вопросы будут ещё интереснее.

Семенов поднялся. Он взял ту самую ленту из Якутска, аккуратно сложил её и положил в карман гимнастерки. Потом надел фуражку, поправил ремень.

— Пойдем к Эдвардсу. А потом — отбирать самолёт и экипаж для дублирующего рейса. Если нас к тому времени уже не арестуют.

Крутов ничего не ответил. Он лишь кивнул, продолжая смотреть в окно, где над ангарами начинался новый, холодный и совершенно безнадежный день.

Семенов вышел в коридор. Шаги его гулко отдавались по дощатому полу. Он шёл сообщать американскому капитану, что их общая авантюра, похоже, закончилась катастрофой. Шёл отдавать приказ, который, возможно, был последним в его карьере. И чувствовал на своих плечах не только тяжесть звёзд полковника, но и невидимый, но отчетливый груз той самой «полной ответственности», которая теперь тянула его ко дну.



Глава 9.



Якутск. Аэродром «Маймага». Кабинет начальника аэродрома, майора Горбунова.

Телеграфная лента с приказом лежала на столе, как обвинительный акт. Горбунов прочёл её уже в пятый раз, но суть не менялась: «Немедленно организовать поисковую операцию по обнаружению пропавшего борт 314. Использовать все доступные силы. Первичный результат доложить к 20:00». Подпись была из штаба ВВС, но майор знал — где-то за ней маячили и другие, куда менее приятные инстанции.

Он поднял трубку тяжелого полевого телефона и вызвал к себе начальника летной службы, капитана Титова, и своего заместителя по снабжению.

— Итак, — начал Горбунов, когда они вошли, — у нас есть двое суток на то, чтобы найти иголку в стоге сена размером с половину Красноярского края. Титов, что мы можем поднять в воздух?

Капитан Титов, сухой, подтянутый мужчина, сразу перешёл к делу.

— Свободных экипажей для поисков — ноль. Все расписаны по графику перегонки. Могу снять с рейса экипаж старшего лейтенанта Новикова на Ли-2. Он сегодня должен был везти запчасти в Сеймчан. У них лучший навигатор в полку, Михеев. Самолёт уже стоит на предварительной, можно переоборудовать.

— Переоборудовать?

— Снять часть груза. Взять дополнительные запасы горючего, продовольствия, медикаментов на случай, если найдут живых. И сигнальные средства: ракетницы, дымовые шашки. Новикову это не впервой, он летал на поиски в прошлом году, того «Дугласа», что на Таймыре сел.

— Утверждаю, — кивнул Горбунов. — Готовность к вылету?

— Если работать с утра и до ночи, к завтрашнему рассвету.

— Хорошо. Пусть готовятся. Теперь второе, — Горбунов повернулся к заместителю. — Нужно дать циркуляр по трассе. Свяжись с диспетчерами в Сеймчане, Оймяконе, Хандыге, Усть-Мае. Передай: всем экипажам, идущим по маршрутам в радиусе 200 километров от линии Сеймчан-Якутск, предписывается снижаться до минимально безопасной высоты и вести визуальное наблюдение за землёй. Особое внимание — долинам рек, открытым пространствам тундры, опушкам леса. Любые неестественные пятна, блеск металла, следы на снегу — немедленно в эфир с координатами. Пусть летят хоть по трассе, хоть в обход — смотреть. Понимаешь? Смотреть, пока глаза не заболят.

— Так точно, товарищ майор. Будут жаловаться на расход топлива и срыв графика…

— Пусть жалуются потом Сталину лично, — резко оборвал его Горбунов. — Сейчас у нас пропал самолет. И с ним — груз особой важности. График подождёт.

Когда подчиненные вышли, Горбунов снова взял трубку. На этот раз он заказал соединение с особым отделом НКВД при аэродроме. Разговор был коротким и сухим.

— Товарищ майор, уведомляю вас официально: поисковая операция начата. Выделен самолет Ли-2, экипаж Новикова. Отдан циркуляр по трассе. Прошу проинформировать ваше руководство и оказать содействие в получении любой дополнительной информации по возможным местам посадки в том районе. Если в ваших архивах есть карты старых маршрутов или охотничьих троп — они могут помочь.

Из трубки послышался негромкий, ровный голос.

— Информация принята. Содействие окажем. Имейте в виду, майор, что в этом районе в тридцатых годах отмечалась активность «белоповстанческих элементов». Места глухие. Если экипаж жив и сошел с курса, контакт с местным населением нежелателен. Понятно?

— Понятно, — глухо ответил Горбунов и положил трубку. Комментарий особиста добавил в, и без того мрачную картину новые, совсем уж тревожные краски.

Вечером он вышел на летное поле. К Ли-2, стоявшему в стороне от основных ангаров, уже кипела работа. Техники снимали с него ящики, вместо них загружали бочки с бензином и упаковки с НЗ. Бортрадист проверял антенны — в горах связь будет рваться, нужна максимальная мощность. Штурман Михеев, седой, спокойный мужчина, стоял с планшетом, изучая свежую, ещё пахнущую типографской краской карту района. Он окинул её взглядом художника, оценивающего масштаб работы.

— Ну что, Павел Семеныч, — подошёл к нему Горбунов, — нашли свою иголку?

— Иголку — нет, — не отрываясь от карты, ответил штурман. — Но нашёл десять самых вероятных стогов. Реки, которые можно принять за посадочную: долина реки Быстрая, урочище Медвежье, плато перед Верхоянским хребтом… Облететь всё за один день нереально. Будем резать район на квадраты. Сначала — самое вероятное, по последнему пеленгу. Если нет — расширяться.

— А видимость?

— По прогнозу — переменная облачность.. Увидим — не увидим… Это как в лотерею играть, товарищ майор. Но играть будем.

Горбунов кивнул и пошёл обратно в штаб. Наступила ночь. В диспетчерской погасили часть огней, но на щите всё ещё горели лампочки маршрутов. Где-то в темноте летели «Бостоны» и «Аэрокобры». Их пилоты, получившие странный приказ «смотреть вниз», наверное, ворчали, потирая замёрзшие стёкла кабин и вглядываясь в бездонную черноту под крыльями, где не было видно ни огней, ни дорог, ни признаков жизни.

В Якутске уже раскручивалась маленькая, но отлаженная машина поиска. Она была тихой, почти незаметной со стороны. Не было громких объявлений, не поднимали все эскадрильи. Просто один самолет готовили к трудному рейсу, а по рации разносилась просьба-приказ: «Внимание, ищите…»

Круги от пропавшего борта 314 разошлись далеко. Они достигли штабов, соседних аэродромов, кабин особых отделов. И теперь эти круги, как сети, начинали медленно, методично прочесывать безмолвную, равнодушную и бескрайнюю тайгу. У них было два дня.



Глава 10.



Кабинет капитана Джеймса Эдвардса на авиабазе Лэдд-Филд напоминал музей технических чудес, которые внезапно перестали работать. На столе, среди чертежей, лежала телеграмма, полученная час назад. Он перечитывал её снова и снова, и каждое слово жгло, как кислотой:

«ЗАПРОС НА ОТПРАВКУ ГРАЖДАНСКОГО СПЕЦИАЛИСТА ЗА ПРЕДЕЛЫ ЗОНЫ ПЕРЕДАЧИ ОТКЛОНЕН. КАТЕГОРИЧЕСКИ ВОСПРЕЩАЕТСЯ. ТРЕБУЕТСЯ НЕМЕДЛЕННОЕ ОТЗЫВАНИЕ ЛИЧНОГО СОСТАВА. ОБЪЯСНЕНИЕ ЖДЁМ В ТЕЧЕНИЕ 24 ЧАСОВ.»

Эдвардс получил этот ответ утром, через двенадцать часов после того, как Миллер уже был в воздухе над Сибирью. Он отправил запрос постфактум, надеясь, что командование, столкнувшись со свершившимся фактом и ссылкой на «чрезвычайную оперативную необходимость русских», задним числом его одобрит. Это была авантюра. И теперь она оборачивалась катастрофой.

В дверь постучали. Вошли полковник Семёнов и майор Крутов. Новости из Якутска. Их лица были настолько красноречивы, что Эдвардс медленно отложил перо, отключил радио и, не вставая, указал на два свободных стула.

— Господа. Вы принесли плохие новости?

Семенов сел, тяжело опустившись, будто возраст настиг его за эти два дня. Крутов остался стоять у двери, приняв свою привычную позицию наблюдателя и барьера.

— Капитан Эдвардс, — начал Семёнов, и голос его звучал глухо, без привычной офицерской выправки. — Мы получили официальное уведомление из Якутска. Самолет борт 314, на котором летел Джек Миллер, не прибыл в пункт назначения. Связь с ним была потеряна после вылета из Сеймчана. Начаты поиски, но… — он сделал паузу, подбирая слова, но Крутов закончил за него сухо, на ломаном, но четком английском:

— Но шансы в это время года, в горах, близки к нулю. Самолёт считается пропавшим без вести. Экипаж, включая вашего специалиста, — пропавшими.

Воздух в комнате стал густым и тяжелым. Эдвардс не шелохнулся, только его пальцы слегка сжали край стола. В его глазах промелькнула быстрая смена эмоций: шок, отрицание, а затем — холодная, профессиональная расчетливость.

— Координаты последнего контакта? Маршрут поиска? Какие силы задействованы? — спросил он, его голос был ровным, но в нём слышалось стальное напряжение.

— Поиск ведется, — уклончиво ответил Семёнов. — Направлен самолёт, оповещены экипажи, идущие по трассе. Это всё, что мы можем сделать сейчас. Но есть другая, не менее важная проблема. Груз, который вёз борт 314. Запчасти для истребителей. Они необходимы в Красноярске как воздух. Война не ждет.

Тут вперед шагнул Крутов. Он говорил, глядя прямо на Эдвардса, его глаза были лишены всякой эмпатии, в них читалась только железная логика военной необходимости.

— Мы просим вас организовать немедленную повторную отправку идентичного груза. Всё, что было на борту 314: поршневые кольца, лопатки турбин, приборы. Мы предоставим точный список. Наш следующий подходящий рейс может вылететь через сорок восемь часов. Вам нужно уложиться в этот срок. Это — вопрос выполнения союзнического долга.

Эдвардс слушал, и внутри него разрывались два человека. Офицер ВМС США понимал логику: груз жизненно важен, контракт должен быть выполнен, война идёт. Но человек по имени Джеймс Эдвардс видел перед глазами другое: лицо Джека Миллера в ангаре, когда тот, бледный, соглашался лететь. «Я сделаю это, сэр. Как пилот». И за этим лицом — другое, похожее, но более молодое. Лицо его младшего брата, лейтенанта Томаса Эдвардса, который в декабре 1941 года находился на борту линкора «Аризона» в Перл-Харборе и не вернулся с того утра.

— Список. Дайте мне точный список.э. Я свяжусь со службой. Мы найдем дубликаты. Сорок восемь часов — мы уложимся. Возможно.

Он смотрел не на Семёнова, а на Крутова. Между ними состоялся безмолвный диалог двух военных, понимающих цену приказа и цену компенсации.

— Но я требую, — продолжил Эдвардс, и в его тоне впервые зазвучала сталь, — чтобы поиски не прекращались. Ни через два дня, ни через неделю. Пока есть хоть малейшая надежда. И чтобы мне предоставляли ежедневные сводки. Я отвечал за этого человека перед своим командованием. И я буду отвечать перед его семьей. Мне нужны факты, даже если они… негативные.

Семенов кивнул, в его взгляде промелькнуло что-то вроде усталого сочувствия.

— Будете получать сводки. Поиски продолжатся, пока позволяет погода.

— Список будет у вас через час, — сказал Семёнов, поднимаясь. — И… приношу наши соболезнования. Он был хорошим специалистом.

Когда Семёнов и Крутов ушли, обещая прислать список запчастей, Эдвардс не двинулся с места. Он смотрел на ту самую телеграмму с отказом. Теперь это была не просто бумажка. Это было вещественное доказательство его преступления против устава. Если расследование начнётся, а Миллера не найдут - эта телеграмма, вместе с его запросом, станет основой для обвинения в неподчинении приказу, превышении полномочий и фактической халатности, повлекшей гибель человека.

Он медленно, с невероятной усталостью, взял со стола фотографию — тот самый неофициальный снимок, где они с Джеком и другими стоят у «Митчелла». Он смотрел на улыбающееся лицо Миллера, и в ушах звучали его собственные, полные уверенности слова в ангаре: «Они получили разрешение с самого верха. Ты будешь под защитой их системы».

Система. Советская система дала своё «санкционировано». А его, американская система, ответила чётким «отклонено». И он, Джеймс Эдвардс, оказался между этими двумя гигантскими жерновами. Он попытался услужить обоим, нарушив правила одного, ради амбиций другого.

Капитан остался в кабинете. Он отправил Миллера.

Я уговорил его. Я сказал: «Ты нужен». Я использовал его чувство долга. И отправил на верную смерть. Не в бой с японцами, а в ледяной ад Сибири, из которого нет возврата. Ради чего? Ради бумажки с печатью? Ради того, чтобы угодить этим русским, которые сейчас смотрят на меня как на винтик в своей машине? Он был гражданским. Он мог отказаться. Но я, капитан Эдвардс, «убедил» его. Я его командир. И я подписал ему смертный приговор своим авторитетом. Господи, как я скажу это его невесте? «Ваш жених погиб, выполняя важное задание»? Какое задание? Спасти репутацию двух советских офицеров?



Глава 11.
 


Семенов сидел, уставившись в стену, где висела потертая карта трассы «Алсиб» от Фэрбенкса до Красноярска. Синяя линия, словно тонкая нить Ариадны в ледяном лабиринте, пересекала Берингов пролив, петляла над тундрой, упиралась в зубцы Верхоянского хребта и терялась в бескрайней сибирской тайге. На ней были отмечены основные аэродромы-«ступеньки»: Уэлькаль, Сеймчан, Якутск, Киренск… И сотни, тысячи не отмеченных квадратных километров безмолвия, куда мог рухнуть самолёт.

Крутов, нарушив свою привычную неподвижность, подошёл к карте. Его палец с коротко остриженным ногтем медленно повел по линии от Сеймчана к Якутску, остановился примерно посередине, в районе обозначенного мелким шрифтом Верхоянского хребта.

«Район вероятной потери», — мысленно поставил он гриф.

— Восемь тысяч, — тихо, не оборачиваясь, произнес Крутов, и голос его прозвучал в тишине как скрип пера на бумаге.

Семёнов вздрогнул, оторвав взгляд от призрачных видений разбитого «Митчелла».

— Что?

— Примерно восемь тысяч самолётов, — повторил Крутов, наконец обернувшись. Его лицо в тусклом свете лампы было похоже на маску. — Столько планировали перегнать по этой трассе к концу сорок четвертого. По последним сводкам управления трассы, к февралю приняли и перегнали около пяти тысяч семьсот. «Аэрокобры», «Киттихауки», «Бостоны», «Митчеллы»…

Он говорил ровно, как зачитывал доклад, но в каждом слове чувствовалась страшная арифметика войны.

— Из них, — продолжил Крутов, — не долетело. По официальным, заниженным отчётам, чтобы паники не сеять и статистику не портить — более ста тридцати машин. По неофициальным, тем, что шепчутся в курилках диспетчеров и в штабах эскадрилий, — под двести. Разбились, пропали, совершили вынужденные посадки в тайге, после которых экипаж считался счастливчиком, если через месяц выбирался к людям.

Семёнов слушал, и цифры врезались в сознание, как осколки. Сто, двести самолетов… Это не просто железо. В каждом — два, три, четыре человека. Экипажи.

— Погода — семьдесят процентов, — отчеканил Крутов. — «Молчание» — так наши летчики называют эти метели, когда не видно ни зги, земля сливается с небом, а стрелка компаса пляшет от магнитных бурь. Обледенение на подходе к тому же Верхоянску. Отказ техники — двадцать процентов. Машины гнали с конвейера, дорабатывали уже на ходу, в Фэрбанксе. Усталость экипажей, ошибки… — Он сделал едва заметную паузу. — Остальное — на долю вражеских диверсантов, что липнут, как шакалы, и прочих «неучтенных факторов».

Он подошёл к столу, взял папку с грифом «Для служебного пользования», раскрыл её. Там были сводки потерь, сухие строчки: «Борт №…, тип…, экипаж…, причина — не установлена. Поиски прекращены».

— И вот теперь, — Крутов закрыл папку с глухим стуком, — в эту статистику, Алексей Игнатьевич, вписан наш борт 314. Точка в отчёте. Строка в ведомости невосполнимых потерь. Из категории «не долетел».

Семёнов резко поднялся, зашагал по кабинету. Его тень, громадная и беспокойная, металась по стенам.

— Но ведь Горохов… Иван Горохов — не мальчишка-перегонщик! — вырвалось у него с какой-то горькой яростью. — Он фронтовик. На его счету три сбитых «мессера» и один «юнкерс» — лично! Орден Красного Знамени получил за бой под Воронежем, когда на изрешечённом «лагге» привел на базу и посадил весь свой состав. Его с фронта сюда, на эту перегонку, выдернули приказом! Лучших, опытных, с навигацией на уровне инстинкта, — их снимали с линии фронта и отправляли сюда, за «этажерками»! Он не хотел! Рвался и метался! Ему бы в небе над Кубанью сейчас быть, а не… не тут!

Он умолк, запыхавшись. Крутов слушал, не перебивая. Потом кивнул, холодно и точно.

— Именно поэтому его и назначили командиром на спецрейс с особым грузом. Логика железная. Лучший из доступных. Тот, кто по определению не мог не долететь. Если только…

— Если только не катастрофа, — глухо договорил Семёнов, снова опускаясь в кресло. — Если только не то самое «молчание», не тот самый коварный лед на карбюраторах, который не щадит ни «лаггов», ни «Митчеллов». Он не предатель, Крутов. Он не мог свернуть. Не мог посадить машину где попало и смыться. Если он не долетел — значит, его нет. Либо мёртв, либо борется там, в тайге, с американцем.

В комнате снова воцарилась тишина. Цифры — восемь тысяч, двести, одна — витали в табачном мареве, обретая плоть. За каждой — судьба. За цифрой «314» — теперь стояли конкретные лица: суровое, обветренное лицо Горохова, напряженное лицо инструктора Миллера, испуганно-серьёзное лицо лейтенанта Маркова.

Крутов подошёл к окну, оттер ладонью замерзшее стекло. Снаружи, на летном поле, в предрассветной синеве механики готовили к вылету очередной «Бостон». Ровный, деловой гул жизни, которому было наплевать на одну потерянную единицу в гигантском потоке.

— Статистика, полковник, — произнёс он, глядя в чёрную прорезь очищенного стекла, — вещь бездушная. Она не знает имён и орденов. Для неё борт 314 — это просто цифра, приближающая общие потери к психологически значимой отметке. Для нас… — он обернулся, и в его каменных глазах на миг мелькнуло что-то, что Семенов не мог определить, — для нас это оперативный провал. И личная ответственность. Моя — за режим. Ваша — за решение.

— И что теперь? — спросил Семёнов, уже без надежды.

— Теперь, — Крутов надел шапку, поправил ремень, — мы действуем по протоколу катастрофы. Пишем объяснительные, в которых борт 314 станет жертвой «экстремальных метеоусловий в районе Верхоянского хребта». Подчеркиваем опытность командира, чтобы отмести версию о некомпетентности. И… ждём. Ждем чуда от поисковиков Якутска или вестей из леса. Хотя чудес, Алексей Игнатьевич, в нашей работе не бывает. Бывают только факты. А факты говорят, что трасса «Алсиб» собрала ещё одну свою кровавую дань. И наш спецрейс просто попал в разряд печальной статистики.

Он вышел, тихо прикрыв дверь. Семенов остался один с картой, с тиканьем часов, с немыми цифрами в голове. Он взял карандаш и на полях лежащего на столе отчёта машинально вывел: «314». Потом обвел эту цифру несколько раз, пока грифель не продавил бумагу.

Одна из тысяч. Одна из сотен не долетевших. Просто цифра. Но за ней — штурвал в цепких руках Горохова, непонятные надписи на приборах для Миллера, последний испуганный взгляд Алексея. И его, полковника Семёнова, подпись под безумным запросом, который обернулся вот этой черной строкой в статистике ленд-лиза.

Рассвет за окном был холодным и безжалостным. Как цифры.



Глава 12.



Утро было серым, будто небо протекало. Холод, который ночью сковал всё железной хваткой, с рассветом не отступил, а лишь стал другим — влажным, пронизывающим до костей. Иван и Джек проснулись почти одновременно от пронизывающего озноба, который пробивал даже усталость. Никто из них толком не спал. Они сменяли друг друга у ящика-очага, подбрасывая в него щепки размером с палец — больше нельзя, иначе прогорят стенки или задохнутся в дыму. Эти дежурства были молчаливыми и тоскливыми, каждый был наедине со своими мыслями и страхом.

Позавтракали скупо: растопленный снег и по куску прессованного шоколада Джека, который надо было долго рассасывать. Ритуал придавал иллюзию порядка. Потом Иван, сидя на своём парашютном ложе, достал из внутреннего кармана гимнастерки потрепанный бумажный треугольник — письмо. А из него выпала маленькая, пожелтевшая по краям фотография.

Он взял её в руки и замер. Его лицо, обычно собранное в жёсткую, сосредоточенную маску, вдруг обмякло, стало беззащитным и старым. Он не плакал. Он просто смотрел, водя большим пальцем по поверхности снимка, будто пытаясь через целлулоид и бумагу коснуться того, что было на нем запечатлено.

На фотографии, сделанной, судя по всему, в довоенном фотоателье, стояли трое. Он сам, молодой, в кителе, но ещё без орденов, с непривычно широкой, чуть смущенной улыбкой. Рядом с ним — женщина с темными, гладко зачесанными волосами и теплыми, немного усталыми глазами, в простом платье. А перед ними, обнимая их обоих за ноги, — девочка лет восьми, с двумя бантами и озорной, сияющей улыбкой, в которой было всё солнце того утра.

Джек, сидевший напротив и пытавшийся починить ремешок на своем планшете, заметил перемену в Иване. Он увидел это странное, нежное движение пальца. Увидел выражение его лица — не боль, а тихую, беспросветную тоску, которая глубже любой боли. Американец на секунду замер, потом осторожно, чтобы не спугнуть, сделал движение. Он не потянулся за фото, а просто привлёк к себе внимание Ивана лёгким жестом и вопросительно посмотрел.

Иван вздрогнул, словно вернувшись из далёкого путешествия. Он посмотрел на Джека, потом на фото в своих руках. Несколько секунд он колебался, сжимая края снимка. Потом, медленно, протянул его через небольшое пространство, отделявшее их миры.

Джек взял фотографию с той же осторожностью, с какой берут хрупкую святыню. Он рассмотрел ее при тусклом свете, пробивающимся сквозь брезент. Он увидел счастливую семью. Потом поднял глаза на Ивана и показал пальцем сначала на женщину, потом на девочку, а затем соединил указательные пальцы обеих рук в знаке «семья», и поднял брови в немом вопросе.

Иван понял. Он кивнул. Один раз, коротко и резко. Да. Жена. Дочь.

Джек хотел было улыбнуться, сделать ободряющий жест, но что-то в лице Ивана остановило его. Тот не улыбался в ответ. Его глаза были пусты. Тогда Джек снова посмотрел на фото, на счастливые лица, потом — на измождённое, покрытое щетиной и грязью лицо русского пилота перед ним. И между этими двумя образами зияла пропасть. Пропасть, в которой было что-то ужасное.

Джек осторожно вернул фотографию. Иван взял её, снова посмотрел, а потом сделал нечто, чего Джек не ожидал. Он поднес снимок ближе к своему лицу, указал пальцем сначала на жену и дочь, а потом резким, отрывистым движением провёл ребром ладони по своему горлу. Он повторил этот жест дважды, и в его глазах, наконец, проступила не тоска, а та самая, немыслимая, застывшая ярость и горе, которое уже не плачет, а лишь горит изнутри холодным пеплом.

Потом он сложил из пальцев подобие самолёта, издал низкий, нарастающий звук «вжжжжуууух», и резко развел руки в стороны, изображая взрыв. После этого ткнул пальцем в фотографию, в лица жены и дочери, и медленно, с невероятной тяжестью, опустил руку ладонью вниз, прижав её к полу — «Нет. Больше нет».

Джек застыл. Он всё понял. Без единого слова. Бомбежка. Гибель. Этот мужчина потерял всё, что было на этой карточке. И сейчас он сидел здесь, в обломках другого самолёта, и продолжал жить. Зачем?

В воздухе повисло гнетущее молчание. Джек не знал, что делать. Слова утешения были бессмысленны. Любой жест казался жалким. Он опустил глаза, и его взгляд упал на его собственный планшет. Там, в прозрачном кармашке, была его фотография — Кэтрин на пирсе в Сан-Диего, смеющаяся, с развевающимися на ветру волосами.

Он медленно вытащил её. Посмотрел на неё, потом на Ивана. Потом протянул её русскому. Он не стал ничего объяснять жестами. Он просто показал. «Вот моё счастье. Оно пока ещё есть. Но я понимаю тебя. Я вижу твою боль».

Иван взял фотографию, рассмотрел улыбающееся лицо незнакомой девушки. Он кивнул, коротко, будто говоря: «Хорошая. Береги», и вернул снимок.

Больше они не смотрели друг на друга. Иван бережно спрятал свою фотографию, завернув её в сухой клочок бумаги, и сунул обратно во внутренний карман, поближе к сердцу. Джек сделал то же самое.

Они сидели в своей железной консервной банке, затерянной в тайге, и между ними больше не было стены враждебности или непонимания. Теперь их разделяло нечто иное — общая, признанная и безмолвно оплаканная пропасть потерь, в которую заглянули оба. Один — чтобы увидеть свое прошлое. Другой — чтобы ужаснуться тому, как легко это прошлое может стать чьим-то настоящим.


Огонь в ящике потрескивал, съедая последнюю щепку. Пора было идти за новыми дровами. Жизнь, страшная и простая, требовала действий. Они поднялись почти одновременно, избегая встречных взглядов. Но когда Иван взял топор, чтобы выйти наружу, Джек молча протянул руку, прося инструмент. На этот раз Иван, после секундной паузы, отдал его. Без колебаний.

Они не стали друзьями. Они стали чем-то другим. Сообщниками по горю. И в этой ледяной февральской тайге этого было достаточно, чтобы протянуть еще один день.



Глава 13.



Тишина после обмена фотографиями была особой — не тяжёлой, а хрупкой, словно прозрачный лёд на луже, по которому они оба теперь шли, боясь пошевелиться. Она длилась несколько минут. Иван уже собрался встать, чтобы проверить, не ослабли ли растяжки тента, как вдруг...

Сначала это был едва уловимый, низкий гул, похожий на отдаленный шум морского прибоя. Он не принадлежал тайге. Иван замер, наклонив голову. Джек тоже услышал. Он резко поднял глаза, и в них вспыхнула дикая, первобытная надежда. Гул нарастал, превращаясь в уверенный, гулкий рокот авиационных моторов, разрезающих морозный воздух.

Самолёт. Он летел где-то далеко, за гребнем сопки, и, судя по звуку, не менял курс. Это был не поисковый зигзаг, а ровный, транзитный полет. Но это не имело значения. Это был звук спасения.

Иван взорвался движением. Он рванулся к груде снаряжения у дальней стенки, сбросив с неё сверху брезент. Его руки, ещё секунду назад казавшиеся деревянными от усталости, действовали с лихорадочной скоростью. Он нашёл её — короткую, массивную сигнальную ракетницу с тремя патронами, одну из немногих уцелевших. Это была их единственная ракетница.

— Миллер! — рявкнул он, хотя американец уже был на ногах. Иван ткнул пальцем вверх, в потолок, и рванулся к выходу, к той щели, что служила дверью.

Он выкатился наружу, в ослепительную белизну снега, и поднял голову. Звук шел с юго-востока. Небо было затянуто высокой белой пеленой, идеальный маскировочный фон. Ничего не было видно. Только гул, нависающий над лесом.

— Эй! Эй-ей-ей! — закричал Иван что есть мочи в небо, его голос, хриплый от мороза и длительного молчания, был жалким и бессильным против рёва моторов.

Он вскинул ракетницу. Руки дрожали. Он не целился — целиться было не в кого. Он выстрелил почти вертикально вверх, в сторону звука, туда, где, как он надеялся, мог быть просвет в облаках.

Красная звезда рванулась из ствола с резким хлопком и шипением, оставив за собой шлейф белого дыма. Она взмыла ввысь, пронзила низкую пелену облаков и исчезла в ней, не озарив небо заметной вспышкой. Днём, против белого фона, сигнальная ракета была почти невидима. Это был жест отчаяния, а не эффективный сигнал.

Иван стоял, задрав голову, вцепившись в пустую теперь ракетницу, как в якорь. Он слушал. Рёв моторов не изменился. Не снизился, не закрутил поисковую спираль. Он лишь ровно, неумолимо, стал отдаляться, растворяясь в том же направлении, откуда пришёл. Самолёт прошёл мимо. Слепой и глухой.

— НЕТ! — заорал Иван уже не в небо, а в лес, в снег, в бессмысленную пустоту. Он швырнул ракетницу в сугроб и снова закричал, топая ногой, — ВЕРНИСЬ! МАТЬ ТВОЮ! МЫ ЗДЕСЬ!

Его крики поглотила тайга, не оставив эха. Последние отголоски мотора растаяли вдалеке. Воцарилась тишина. Та же, что и была, но теперь она звенела — звенела этим только что ушедшим звуком надежды, который они не смогли удержать.

Иван тяжело дышал, пар вырывался из его рта частыми, яростными клубами. Он стоял, сжав кулаки, спиной к Джеку, который молча наблюдал за этой сценой из разлома фюзеляжа. Плечи Ивана были напряжены, его спина выражала такую ярость и бессилие, что было страшно.

Потом он медленно обернулся. Его лицо было искажено не гневом, а чем-то худшим — полным, ледяным крахом всех расчётов. Он посмотрел на Джека, и в его взгляде было всё: «Ты видел. Они не видели. Они не ищут нас здесь. Они просто летят по маршруту. Нас нет ни на чьей карте».

Он молча подошёл, поднял из сугроба ракетницу, вытряхнул из неё снег. Осталось два патрона. Он спрятал её обратно в укрытие, движения его были механическими, мёртвыми.

Вернувшись внутрь, он сел на своё место и уставился в тлеющие угли в ящике. Только теперь, в полной тишине, пришло осознание: их единственный громкий сигнал был потрачен впустую. Шанс, который пришёл сам и ушёл сам. И что самое страшное — этот самолёт доказал: воздушное пространство здесь живое. Но они в нём — невидимки.

Джек не сказал ни слова. Он тоже сел. Он смотрел на потухшее лицо Ивана, на его сжатые кулаки. Он понял без перевода. Поисков нет. Или они идут не там. Пролетающий самолет был не спасением, а последним доказательством их заброшенности.

Тяжесть этого знания нависла в их убежище, давя сильнее снега на крыше. Инструкция «жди два дня» треснула и рассыпалась в прах вместе с дымом от сигнальной ракеты. Теперь в воздухе висел только один вопрос, и Джек задал его не словами, а тем, как он поднял голову и взглянул на Ивана. Взглядом, в котором не было просьбы. Был ультиматум. «Что теперь?»

Иван встретил его взгляд. И впервые за все дни в его глазах не было готового ответа. Была только та же пустота, что и на фотографии после бомбёжки. Пустота, в которой только что погасла звезда последней надежды.

Иван сидел, не двигаясь, и пустота внутри него начала заполняться. Но не мыслями о будущем — их не было. Ее заполняло прошлое. Оно поднималось откуда-то из живота, тяжелое, теплое, липкое, как та волжская вода в августе сорок второго...

Сталинград. Аэродром под обрывом.

— Горохов! Живой! — Петрович, техник с обожженными до красного мяса руками, тряс его за плечо. — А ну дыхни!

Иван дышал. Воздух пах горелой резиной, солярой и чем-то приторно-сладким — так пахнет горелое человеческое мясо. Он только что посадил «лагг» с пробитым маслобаком и перебитым управлением. Посадил на брюхо, в пшеницу, потому что полоса опять была под бомбежкой.

— Пятый за сегодня, — Петрович говорил тихо, но Иван слышал каждое слово сквозь звон в ушах. — Немцы над городом висят, как вороны. А мы — по одному, по одному... Как щенят, слепых, на убой.

Иван отстегнул ремни, вывалился из кабины. Ноги не держали. Он сел прямо в выжженную траву, глядя на Волгу. Там, на том берегу, горели нефтехранилища. Чёрный дым поднимался до самого неба, закрывая солнце.

— Воды, — прохрипел он.

Петрович сунул ему флягу. Вода была тёплая, отдавала железом.

— Слышь, командир, — Петрович присел рядом на корточки, оглянулся — нет ли кого лишнего, и заговорил быстро, шепотом: — Ты это... ты поаккуратней сегодня. Запрашивали про тебя.

— Кто?

— Кто-кто... Особисты. Интересовались, откуда у тебя немецкий «мессер» в активе и почему ты живой из каждого боя возвращаешься.

Иван посмотрел на него. В глазах Петровича плескался страх. Не за себя — за Ивана.

— Я ж тебя знаю, Горохов. Ты летаешь, как бешеный. Немцев валишь пачками. А они... Они цифры считают. У них знаешь, какая арифметика? Один сбитый — молодец. Пять сбитых — герой. А если у тебя десять, а ты всё живой — значит, врут цифры. Значит, врёшь ты.

— Иди ты, Петрович, — Иван отмахнулся, но внутри что-то холодное шевельнулось.

— Не иди, а ты запомни. Война кончится, а они не кончатся. Они всегда остаются. Ты для них — чужой. Потому что ты — живой, когда другие — нет.

Вечером того же дня Петровича убило. Прямое попадание в землянку техсостава. Хоронили в воронке, засыпали красной, обожженной глиной. Ни креста, ни обелиска — только номер части на фанерке, написанный карандашом.

Иван моргнул. Прошлое схлопнулось, ушло обратно в живот, оставив после себя горький, металлический привкус во рту.

«Ты для них — чужой».

Он посмотрел на Джека. Американец сидел, обхватив колени, и смотрел на него в упор. Ждал ответа. Ждал решения.

Иван вдруг понял простую вещь. Петрович был прав. Для тех, в кабинетах, он всегда будет чужим. Живым — и поэтому подозрительным. Но здесь, в этой промерзшей железной коробке, сидел другой чужой. Тоже живой. Тоже ждущий. И, может быть, единственный, кто поймёт.

Прошлое ушло. Настоящее осталось. Холодное, тёмное, без обещаний.



Глава 14.



Кабинет капитана Эдвардса превратился в штаб личной кампании, обречённой на поражение. На столе, поверх чертежей «Митчелла», лежали три документа, выстроенные в ряд, как обвинители. Слева — та самая роковая телеграмма с отказом Вашингтона. Справа — переведенный список запчастей от Крутова, подписанный полковником Семеновым. А посередине, только что доставленный курьером из коммутационного центра базы, — ответ из интендантской службы в Грейт-Фолс, штат Монтана.

Эдвардс не верил глазам. Он перечитал его уже в третий раз. Сухой, бюрократический язык не оставлял надежд.

«НА ВАШ ЗАПРОС № 4471-Л.
ПОВТОРНАЯ КОМПЛЕКТАЦИЯ СПЕЦГРУЗА (ПО СПИСКУ ПРИЛ. А) ТРЕБУЕТ ИЗЪЯТИЯ КОМПЛЕКТУЮЩИХ ИЗ ТЕКУЩЕГО ПРОИЗВОДСТВЕННОГО ЦИКЛА И СОГЛАСОВАНИЯ С ОТДЕЛОМ ПЛАНИРОВАНИЯ.
МИНИМАЛЬНЫЙ СРОК ИЗГОТОВЛЕНИЯ И ДОСТАВКИ ДО ФЭРБАНКСА — СЕМЬ (7) РАБОЧИХ ДНЕЙ.
ПРИ ОБНАРУЖЕНИИ АВАРИЙНЫХ ЗАПАСОВ НА СКЛАДАХ ЛЭДД-ФИЛД ВАМ РЕКОМЕНДУЕТСЯ…»

Дальше он не читал. Аварийных запасов в Фэрбенксе не было. Их отсюда только передавали, но не хранили. Семь дней. Не сорок восемь часов, как требовали русские, а семь рабочих дней. С учетом доставки — минимум девять, а то и десять суток.

Десять дней. За которые на фронте, по словам Семенова, из-за отсутствия этих самых поршневых колец и лопаток, могли не подняться в воздух пятьдесят истребителей. Десять дней, за которые эскадрилья штурмовиков, оставшись без прикрытия асов, могла быть расстреляна в первом же вылете. Русские приводили цифры. Он их помнил: «расчётные потери — тридцать, может, тридцать пять экипажей «Илов»».

И теперь он, капитан Джеймс Эдвардс, должен был выйти к ним и сказать: «Ваш груз будет через десять дней. Надейтесь, что ваши парни за это время не нарвутся на «мессеров»».

Он откинулся на спинку кресла, закрыл глаза. Перед ним было лицо его брата, Томаса. Он всегда улыбался на фотографиях, даже на той, последней, в форме матроса на палубе «Аризоны». И сейчас эта улыбка казалась немым укором: «А ты, Джим, сидишь в теплом кабинете и торгуешься из-за сроков, пока там, на другом конце света, гибнут парни из-за железа, которое ты не смог вовремя доставить?»

Но была и другая правда. Правда телеграммы. Он нарушил приказ. Он отправил гражданского специалиста в запретную зону. И этот специалист, следуя его убеждению, пропал. Карьера Эдвардса висела на волоске. Ещё один провал, ещё одно «невыполнение» — и он мог навсегда распрощаться не только со званиями, но и с возможностью вообще чем-то помочь. Его уберут. Поставят другого. И этот другой не будет знать ни о каком Миллере, ни о каком моральном долге. Он будет просто выполнять инструкции. И тогда груз точно не полетит ни через семь, ни через десять дней.

В дверь постучали. Вошел молодой лейтенант, его помощник.

— Сэр, русские запрашивают подтверждение времени готовности дублирующего груза. Полковник Семёнов просит вас связаться.

Эдвардс открыл глаза. Они были красными от бессонницы, но взгляд в них стал острым, почти злым. Принятие решения, даже плохого, всегда лучше мучительной неопределенности.

— Передайте полковнику, — сказал он, и голос звучал хрипло, но твёрдо, — что я приду к нему через пятнадцать минут с ответом. И передайте на коммутатор: срочное соединение с Грейт-Фолс. Мне нужен подполковник Брендон.

Когда лейтенант вышел, Эдвардс схватил листок из Грейт-Фолс и на его обороте стал быстро писать тезисы. Он не просил. Он требовал. Он ссылался на «приоритетность поставок по ленд-лизу для критического участка Восточного фронта». Он упоминал «прямую заинтересованность советского командования на уровне Генштаба». Капитан ставил на кон своё имя и репутацию, понимая, что в Вашингтоне этот документ может стать последней каплей. Но он должен был попытаться выжать из машины хотя бы два-три дня.

Закончив, он оторвал листок, сунул его во внутренний карман и вышел. Ему предстояло сделать самое трудное — сказать «нет» людям, которые уже потеряли из-за него человека, и при этом выглядеть так, будто он все еще контролирует ситуацию.

Кабинет Семёнова. Полковник и Крутов ждали его. На лицах обоих — та же усталая собранность, что и у него самого. Они уже не были союзниками по авантюре. Они были должниками перед какой-то высшей, безжалостной инстанцией под названием «Война».

— Капитан, — кивнул Семенов, не предлагая сесть.

— Полковник, майор, — Эдвардс остановился посреди комнаты, чувствуя, как под шинелью прилипает к спине мокрая от напряжения рубашка. — Я связался со складами. И у меня плохие новости.

Он изложил всё чётко, без прикраса. Семь рабочих дней. Сложности логистики. Производственный цикл. Он видел, как Семёнов медленно опускается в кресло, а взгляд Крутова становится таким ледяным, что, казалось, воздух в комнате стал еще холоднее.

— Десять дней, — перевёл Крутов слова Эдвардса, словно припечатывая их к стенке. — Значит, груз прибудет к 3-4 марта. В Красноярск, при идеальных условиях на трассе, — к 6-7 марта.

— Я делаю всё возможное, чтобы сократить этот срок, — тут же парировал Эдвардс. — Я давлю на своё командование прямо сейчас. Но я не могу обещать невозможное. Требования вашего списка… некоторые компоненты уникальны. Их нет на полках.

— Уникальны, — повторил Семёнов голосом, в котором не было ничего, кроме пустоты. — А люди, которые могут погибнуть без них, — расходный материал. Так?

Эдвардс сдержался. Он понимал, что за этим стоит.

— Нет. Они не расходный материал. Иначе я не стоял бы здесь. Но война — это еще и логистика. Цепочка поставок. Мы с вами — всего лишь звенья. Иногда они рвутся.

— Наше звено уже порвалось, капитан, — сказал Крутов. — Борт 314.

Вопрос повис в воздухе. Эдвардс понял. Он имел в виду давление. Шантаж. Возможно, даже угрозу приостановить приемку других самолётов. Он видел, как Крутов оценивающе смотрит на него, взвешивая, насколько этот американский офицер готов прогибать правила своей системы.

— Я понимаю, — тихо сказал Эдвардс. — И я использую все доступные мне методы. Но если я сломаю свою систему в попытке спаять вашу, меня просто уберут. И пришлют человека, который не будет давить ни на кого. И тогда ваши десять дней станут двадцатью.

Это была правда, горькая и циничная. Они все были заложниками своих машин.

Семёнов вдруг провёл рукой по лицу, словно стирая маску.

— Хорошо. Вы давите на своих. Мы… — он обменялся взглядом с Крутовым, — мы скорректируем ожидания в Красноярске. Попробуем найти внутренние резервы, переставить запчасти с менее критичных машин. На день, на два. Но не на десять. — Он посмотрел прямо на Эдвардса.

Когда Эдвардс вышел в коридор, его настиг знакомый звук — далёкий, нарастающий рокот. Он выглянул в окно. Со стороны летного поля, тяжело отрываясь от полосы, шёл на запад очередной «Бостон». Эскадрилья. Еще десяток машин, которые должны долететь. Статистика работала. Поток не останавливался из-за одной потерянной единицы, из-за одного разговора о совести и сроках.

Он потянулся к карману, где лежала его записка для подполковника Брендона. Телефонный разговор будет тяжелым. Его карьера, возможно, закончится сегодня. Но капитан Джеймс Эдвардс пошёл к коммутатору твёрдым шагом. Он решил, что если уж быть размолотым жерновами, то делая то, что он, вопреки всем инструкциям, считал правильным. Он торговался за дни, которые могли стоить кому-то жизни. И это было невыносимо. Но не делать ничего — было бы ещё хуже.

Кабинет капитана Эдвардса казался звуконепроницаемым коконом, но сквозь стены все равно просачивался далекий, нервирующий гул — то взлетал, то садился очередной «Бостон». Каждый такой взлет был напоминанием: машина работает, поток не останавливается. А его собственная маленькая машина — попытка исправить чудовищную ошибку — дала сбой.

Перед ним лежали три документа, как карты провала: отказ Вашингтона, список запчастей, убийственный ответ из Грейт-Фолс. Но был четвертый листок — рукописные тезисы, его последний аргумент. Он взял тяжелую черную трубку полевого телефона, попросил соединение с коммутатором дальней связи. Ждать пришлось долго. В эфире шипели голоса, потрескивали разряды. Он смотрел на фотографию брата Тома на «Аризоне». «Прости, — мысленно сказал он изображению. — Я пытаюсь».

Наконец, в трубке послышался четкий, лишенный эмоций голос, который он знал слишком хорошо.

— Подполковник Брендон слушает.

— Сэр, это капитан Эдвардс.
Лэдд-Филд. У меня критическая ситуация с поставкой по ленд-лизу. Требуется ваше вмешательство.

— Ваш запрос 4471-Л у меня перед глазами, капитан. Ответ интендантской службы исчерпывающий. Семь рабочих дней — стандартный цикл для спецкомплектации.

Эдвардс сделал глубокий вдох, начал зачитывать свои тезисы, голосом, который старался звучать как железо:

— Сэр, понимаю стандарты. Но ситуация нестандартная. Это дублирующая поставка для замены утерянного груза, который необходим для поддержания боеготовности истребительной авиации на критическом участке Восточного фронта. Задержка ставит под угрозу…

Брендон перебил его, и в его голосе впервые промелькнуло легкое, усталое раздражение.

— Капитан. Каждый груз, идущий по ленд-лизу, необходим для «критического участка». Каждый запрос из Москвы имеет высший приоритет. Вы описываете не исключение, а рутину. Чем ваш случай особенен?

Пауза в трубке стала ледяной.

— Капитан Эдвардс, — заговорил Брендон с убийственной четкостью. — Управление ленд-лиза не занимается оперативными ответами и искуплением вины. Оно занимается грузами, маршрутами и графиками.

Голос подполковника стал звучать так, будто он читает сводку погоды в аду.

— Вы просите изъять компоненты из цикла сборки для P-39 в Буффало. Этот цикл расписан по минутам для нужд ВВС армии США в Тихом океане. Вы просите выделить приоритетный транспортный самолет в Грейт-Фолс. Эти самолеты сегодня загружены комплектующими для ремонта крейсеров в Перл-Харборе. Вы просите нарушить график. Этот график координирует движение ста сорока эшелонов в месяц через всю страну. Ваш «критический участок» в Сибири, капитан, стоит в очереди. За Манхэттенским проектом. За бомбардировщиками для 8-й воздушной армии в Британии. За десантными судами для предстоящей операции в Европе, название которой вам даже не положено знать.

Эдвардс молчал. Его тезисы, написанные на бумаге, казались теперь детским лепетом. Он чувствовал, как гигантская, невидимая машина, о масштабах которой он лишь смутно догадывался, разворачивается к нему своим безликим, равнодушным боком.

— Вы получите груз, капитан, — продолжил Брендон, и его тон уже не содержал ничего, кроме холодной констатации. — Ровно в срок, указанный интендантской службой. Ни часом раньше. Потому что любая попытка ускорить его ценой срыва других, более высоких приоритетов, будет расценена как саботаж рабочего процесса. И если это произойдет, вас отзовут и заменят офицером, который понимает, что его личная драма — не повод расшатывать систему, от которой зависят миллионы. Ясно?

В ушах у Эдвардса стоял звон. Он смотрел на фотографию брата. Тот улыбался. Брендон был прав. Он был мелкой шестеренкой, которая вздумала диктовать ритм гигантскому маховику. И маховик вот-вот должен был раздавить ее, не замедляя хода.

— Капитан Эдвардс, вы меня слышите?

— Так точно, сэр, — выдавил Эдвардс. Его собственный голос прозвучал чужим. — Понял. Груз будет готов через семь рабочих дней.

— Десять, с учетом логистики, — поправил Брендон. — Ваша работа — обеспечить его приемку и передачу русским в Фэрбанксе. Все остальное — не ваша работа. Ваше участие в этой истории, капитан, с данного момента ограничивается бумагами. Бумаги и есть ваша война. Понятно?

«Бумаги и есть ваша война». Фраза ударила, как пощечина.

— Понятно, сэр.

— Связь прерываю. Удачи.

В трубке захлопнулось короткое гудение. Эдвардс медленно положил трубку на рычаг. Он сидел неподвижно, глядя перед собой. Гул самолетов снаружи теперь казался не звуком работы, а издевательским смехом гигантской машины. Он проиграл. Не русским. Он проиграл своей системе. Она показала ему его место. Место функционера, чья совесть, чувство вины и попытки исправить ошибку были досадным сбоем, помехой для отлаженного процесса.

Он взял листок со своими тезисами, аккуратно сложил его пополам, а потом начал медленно, методично рвать на мелкие полоски. Он рвал долго, пока на столе не образовалась маленькая кучка бумажного конфетти. Бумаги. Его война.



Глава 15.



Рассвет над Якутском был не ярким, а жидким, серым, словно небо просеивало сквозь сито ледяную пыль. Ли-2 с бортовым номером «Поиск-1», снятый с регулярного рейса, стоял на краю летного поля. Вместо ящиков с запчастями его брюхо набивали теперь иным грузом: дополнительными канистрами с бензином, тюками с продовольствием, медицинскими укладками и пачками сигнальных ракет. Штурман экипажа, седой старший лейтенант Михеев, в последний раз сверялся с картой, расчерченной на квадраты. Первый, самый вероятный квадрат — район в сотне километров севернее воображаемой линии между Сеймчаном и Якутском, там, где мог кончиться бензин у «Митчелла».

Командир экипажа, старший лейтенант Новиков, получил в штабе четкие, как выстрел, инструкции: «Низко. Смотреть. Любой блеск, пятно, геометрический силуэт — немедленно в эфир. Горючего — на пять часов полета с учетом обратного пути. На темноту не выходи. Не найдете сегодня — завтра новый квадрат».

В 07:15, едва в серой мути горизонта обозначился силуэт солнца, Ли-2 с ревом оторвался от земли и взял курс на северо-восток.

В кабине «Поиск-1», 08:40
Воздух за бортом был кристально чист и обманчиво прозрачен. Снизившись до пятисот метров, экипаж начал свой методический осмотр. Под крылом проплывала бесконечная, гипнотическая картина: темно-зеленое море тайги, прошитое белыми прожилками замерзших рек, усеянное серыми курчавыми пятнами горных хребтов. Сначала они смотрели жадно, впиваясь в каждый метр. Стрелок-радист не отрывался от иллюминатора, бортрадист держал наготове микрофон.

— Слева по курсу, у речки! — крикнул штурман Михеев. Все вздрогнули. Но это оказался просто гигантский валун, припорошенный снегом, своей неестественной округлостью напоминающий фюзеляж.

Прошел час. Глаза начали слезиться от напряжения и яркого отражения солнца от снега. Бесконечный повторяющийся узор леса вызывал морскую болезнь. Они пролетали над местом, где до них, возможно, никто не бывал с сотворения мира.

— Как иголку в стоге сена, — пробормотал Новиков, отрывая взгляд от бронестекла, чтобы дать глазам отдых. Фраза, позаимствованная у кого-то из старых поисковиков, звучала сегодня не метафорой, а физической истиной. Самолет, даже такой большой, как B-25, на этом фоне был бы крошечным серым осколком, затерянным в складках местности, под пологом вековых кедров.

10:15. Квадрат №1 пройден.
Они развернулись, начали прочесывать соседний квадрат, смещаясь на запад. Настроение в кабине, сначала напряженно-собранное, стало тяжелым. Каждый понимал: чем дольше они не находят, тем страшнее становятся догадки. Где-то внизу, возможно, еще теплится жизнь. Или уже нет.

Именно в этот момент стрелок-радист, молодой парень с зоркими глазами, вскрикнул:

— Командир! Прямо по курсу, на склоне! Дым? Или тень?

Новиков резко наклонил машину. Все впились взглядами в указанную точку. На фоне темной тайги у подножия сопки действительно виднелось расплывчатое серое пятно. Сердце у всех заколотилось. Это могла быть гарь от крушения, дымок от костра… или просто скопление теней от облаков.

— Ложимся в круг! — скомандовал Новиков.

Ли-2 заложил вираж, снижаясь. Приближаясь, они увидели, что пятно не двигается. Это был вывал леса — участок, поваленный ураганом или буреломом. Нагромождение стволов издали создавало иллюзию рукотворного хаоса. Напряжение, взвинченное до предела, схлынуло, оставив после себя горький, металлический привкус разочарования.

— «Якутск, Поиск-1. Объект в квадрате семь-два — природный вывал. Продолжаем поиск», — монотонно передал бортрадист.

13:20. Последние резервы надежды.
Горючего оставалось на обратный путь плюс тридцать минут. Новиков принял решение — последний проход по краю самого большого, самого гипотетического квадрата. Солнце уже клонилось к горизонту, удлиняя и без того чудовищные тени. Лес превращался в черно-синее море, в котором разглядеть что-либо было почти невозможно. Они летели уже не в надежде, а чтобы потом, при отчете, можно было сказать: «Мы сделали всё, что могли. Осмотрели всё, что позволял световой день».

И вот тогда, почти на границе видимости, штурман Михеев, в сотый раз присматривавшийся в бинокль местность, замер.

— Стой… Справа, в лощине. Есть цветовое пятно. Не зеленое, не белое. Красноватое. Или бурое.

Самолет снова развернулся. Все молчали. Это пятно было другим. Оно не походило на камень или пожухлую траву. В бинокль угадывался неестественный, ржавый оттенок. Адреналин снова ударил в кровь. Они снизились до предела, рискуя задеть верхушки деревьев.

— Это он? — прошептал кто-то.

Но нет. При ближайшем рассмотрении открылась удручающая картина: в глухой тайге, у заброшенного ручья, лежал исковерканный остов старого, довоенного У-2, потерпевшего крушение бог знает когда. Фюзеляж был разорван, обшивка проржавела. Это была могила другого экипажа, от которой давно остался только скелет. Они нашли самолет. Но не тот.

В наушниках раздался голос диспетчера из Якутска, сухой и неумолимый: «Поиск-1, время на исходе. Погода ухудшается. Предлагаю возвращение».

Новиков взглянул на стрелку топливомера, потом на сгущающиеся на севере сизые тучи.

— «Якутск, понял. Возвращаемся. Результатов нет».

Обратный путь прошел в гробовом молчании. В кабине стоял тяжелый, невысказанный стыд. Стыд живых перед возможными мертвыми. Они не справились. Они пролетели, возможно, прямо над головами тех, кого искали, и не увидели. Не услышали. Тайга, это древнее и равнодушное чудовище, просто проглотила их взгляды, не отрыгнув ни единой улики.

16:50. Посадка в Якутске.
Когда Ли-2, тяжелый от пустоты вместо найденных душ, зарулил на стоянку, их уже ждали. Майор Горбунов и офицер особого отдела стояли, не шевелясь. Увидев понуро вылезающих из кабины пилотов и молчаливый отрицательный жест Новикова, Горбунов лишь сжал челюсти. Офицер НКВД ничего не сказал, просто развернулся и пошел докладывать. Его спина была красноречивее любых слов: первый круг поисков завершился ничем. Вероятность найти живых упала еще на несколько градусов. Поисковый самолет вернулся. Надежда — нет.



Глава 16.



Красноярск, аэродром «База». 22 февраля 1944 года.

В землянке штаба было натоплено, как в бане, но холод все равно пробирался сквозь щели в дверях, заставляя вздрагивать каждого, кто сидел слишком близко к выходу. Пахло махоркой, круто заваренным чаем и той особой, липкой тоской ожидания, которая хуже любой боевой работы.

Старший лейтенант Дмитрий Горелов сидел у репродуктора, вцепившись взглядом в черную тарелку динамика, будто пытаясь вытянуть из него силой то, что уже знал, но боялся признать. Рядом, на нарах, вповалку лежали летчики его будущей эскадрильи. Те, кому завтра, послезавтра, через неделю предстояло вести на запад новенькие «Аэрокобры». Если эти «кобры» вообще когда-нибудь появятся.

В репродукторе зашипело, щелкнуло, и по землянке разнесся глуховатый, торжественный голос Левитана. Все разговоры стихли мгновенно. Даже Палыч, вечно копошащийся у печки с закопченным чайником, замер.

— «22 февраля...» — голос диктора заполнил пространство, отсекая их от таежной глуши и перенося туда, где решалась судьба войны.

Горелов слушал, и перед глазами вставали не картинки из газет — настоящее. Он знал эту землю, он дрался за нее.

«Войска 3-го Украинского фронта, продолжая наступление, после ожесточённых боёв сломили сопротивление противника и 22 февраля штурмом овладели крупным промышленным центром - городом Кривой Рог.»

— Кривой Рог наш! — выдохнул кто-то с нар, но ему зашикали, боясь пропустить хоть слово.

Сводка продолжалась. И вдруг голос Левитана зазвучал иначе — торжественно, весомо, как при подведении итогов великой битвы.

 «Завершилась Корсунь-Шевченковская наступательная операция, длившаяся с 24 января по 17 февраля. Войска 1-го и 2-го Украинских фронтов под командованием генералов Ватутина и Конева окружили и полностью разгромили крупную группировку противника в районе Корсунь-Шевченковского. Противник потерял убитыми 55 тысяч солдат и офицеров, 18 тысяч взято в плен. Разгромлены 9 пехотных дивизий, танковая дивизия СС «Викинг» и моторизованная бригада СС «Валлония». Немецкое командование предпринимало отчаянные попытки деблокировать окруженных, бросив на помощь 8 танковых и 6 пехотных дивизий, но все контрудары были отражены с огромными для врага потерями...»

В землянке стало тихо. Левитан называл цифры — тысячи уничтоженных танков, самолетов, орудий. Но Горелов слышал другое. Он слышал гул моторов над заснеженными полями, видел, как «илы» заходят в пике на танковые колонны, как «яки» и «лавочкины» сходятся в лобовых атаках с «мессерами».

«...За две недели боев наша авиация уничтожила 329 самолетов противника...» — донеслось из репродуктора.

Горелов переглянулся с Бойко. 329 машин. Это же сотни вылетов, тысячи тонн бомб, десятки сгоревших жизней. И все это — там, на западе. А здесь, в Красноярске, пятьдесят новеньких «кобр» стоят под брезентом, как вдовы, которым не в чем идти на свидание.

— На чем они там воюют, Палыч? — тихо спросил Горелов, не оборачиваясь. — На чем наши ребята эту группировку долбили?

Палыч крякнул, почесал небритую щеку.

— На всем, Дмитрий Иванович. На всем, что летает. «Илы» — основная сила. Они там танки «Викинга» утюжили так, что эсэсовцы в панике разбегались. Говорят, под Корсунем штурмовики по нескольку вылетов в день делали — бомбили колонны, которые к окруженным прорывались.  А истребители... Наши «яки» и «лаки» там такое творили! Воздух, говорят, чистый был — немцы неделями взлететь боялись. Если поднимались — тут же их наши сбивали.

Горелов кивнул. Он представил себе это небо над Корсунью. Ровный, спокойный гул советских моторов. Никаких тебе «мессеров», никаких «фоккеров». Только «илы» спокойно, методично, как кузнецы, бьют по головам окруженных фашистов.

— А еще, — продолжил Палыч, оживляясь, — «ночники» наши, По-2, там отличились. Распутица там была страшная, немцы думали — мы не пройдем. А наши «кукурузники» ночью прилетали, патроны сбрасывали, горючее в сигарообразных емкостях прямо в расположение. И бомбили, сволочей, по ночам, спать не давали. Немцы их как огня боялись — бесшумные, зараза, только и слышно, как ветер свистит, а потом — бах!

Горелов слушал, и внутри закипала лютая, солдатская гордость. Там, под Корсунем, наши ребята на обычных, советских машинах, без всяких там «кобр» и «аэрокобр», сделали то, что в учебники истории войдет. Окружили, перемололи, уничтожили. Девять дивизий! «Викинг» — элита СС — вдребезги!

— А этот их генерал, Штеммерман, — вмешался лейтенант Щукин, молодой, с еще не обветренным лицом, — говорят, при прорыве погиб. Наши нашли его — со всеми документами, при орденах.

— Поделом ублюдку, — буркнул Бойко.

Сводка тем временем перешла к другим событиям. Сообщение о ликвидации Корсунь-Шевченковской группировки сменилось цифрами потерь, перечислением освобожденных населенных пунктов. Но для сидящих в землянке главное уже прозвучало. Победа. Настоящая, громкая, сталинградского масштаба.

— Пятьдесят машин, Палыч, — Горелов повернулся к нему, и в его глазах горел тот холодный, безнадежный огонь, который бывает у людей, загнанных в угол обстоятельствами. — Пятьдесят новеньких «кобр» стоят под брезентом на краю поля. Стоят, потому что у них, сука, поршневые кольца полетели. Брак на заводе в Буффало. Целая партия. И теперь эти пятьдесят машин — не самолеты, а металлолом.

Он встал, прошелся по землянке, его тень металась по бревенчатым стенам.

— А там, под Корсунем, — он махнул рукой на запад, туда, откуда только что доносился голос Левитана, — там наши ребята на «илах» и «яках» эту группировку в хлам разнесли. Без всяких «кобр». На старых, добрых, советских машинах. Героями стали. Кому-то — посмертно. А мы тут сидим, ждем, когда нам американские игрушки починят. И где-то там, на 1-м Украинском, сейчас, может быть, гибнут наши ребята. Штурмовики. «Илы». У них нет прикрытия, потому что мы не можем дать им эти пятьдесят «кобр». Понимаешь?

В землянке стало тихо. Слышно было только, как потрескивает фитиль в лампе.

— А наши, на «илах» и «яках», — тихо, но твердо сказал Щукин, — они и без «кобр» справляются. Вон, под Корсунем справились.

— Справляются, — эхом отозвался Горелов. — Молодцы. Герои. Только цену за это платят — своей кровью. А если бы у них были эти «кобры»... Если бы у них было больше машин, больше прикрытия, может, и крови бы меньше пролилось. Может, и героев посмертных было бы меньше.

 Горелов думал о Иване, он знал его. Они вместе летали. «Иван... Где ты, Иван? Ты вез эти проклятые запчасти. Ты должен был привезти их вчера. Если бы ты привез, сегодня, может быть, эти пятьдесят машин уже отправлялись на запад. А через неделю они были бы там, где сейчас рвутся снаряды. И никто не знает, где вы. И эти пятьдесят «кобр» стоят, как вдовы, и смотрят нам в спину».

Горелов подошел к выходу, откинул брезентовую пологу. Холодный воздух ударил в лицо, обжигая легкие. На краю летного поля, в свете дежурных прожекторов, тускло поблескивали фюзеляжи. Ровные ряды. Красивые, хищные силуэты с короткими носами и мощными винтами. «Аэрокобры». Пятьдесят невест, которым не в чем идти на свидание.

Горелов смотрел на самолеты, слушал далекий, приглушенный голос Левитана, доносившийся из землянки, и чувствовал, как внутри закипает та самая, лютая, солдатская злость, которая потом, когда придет время, выплеснется в бою. Если это время вообще наступит.

— Дай им сил, Бог. — прошептал он в морозную тьму. — Дай им сил. И дай нам сил дождаться.

В землянке снова затрещала печка, заговорили вполголоса летчики. Жизнь продолжалась. Война продолжалась. Где-то там, на западе, брали села и города, считали трофеи под Корсунем, хоронили убитых и писали наградные на живых. А здесь, в Красноярске, пятьдесят «аэрокобр» ждали своего часа, прикованные к земле невидимой цепью из сгоревших поршневых колец, сломанных лопаток турбин и тишины в эфире.



Глава 17.



Кабинет полковника Томпсона в здании Управления ленд-лиза в Вашингтоне тонул в сигарном дыму. За окнами февральского вечера мерцали огни столицы, равнодушные к тому, что творилось за тысячи миль отсюда — в заснеженной Сибири, на разбитых аэродромах, в кабинетах, где решались судьбы людей и машин.

Полковник только что положил трубку после разговора с Грейт-Фолс. Разговор был тяжелым. Подполковник Брендон, этот педантичный бюрократ, доложил обстановку: поступил запрос от капитана Эдвардса из Фэрбанкса, требование форсировать отправку поршневой группы для «Аэрокобр», предназначенных для СССР. И Брендон, как положено, отказал. Сослался на производственный цикл, на приоритеты, на Манхэттенский проект, на нужды Тихоокеанского флота. Всё по инструкции.

— Все правильно. — Безразлично ответил Томпсон и положил трубку.

Он уже собирался закурить новую сигару, когда на столе резко зазвонил телефон прямой связи. Зеленый аппарат, который соединял его с кабинетом генерала Маршалла. Такие звонки не бывали хорошими.

— Томпсон, — ответил он, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

— Полковник, — раздался в трубке сухой, металлический голос начальника штаба армии США. Генерал Маршалл не тратил слов на приветствия. — Я только что получил доклад из Фэрбанкса. От вашего подполковника Брендона. И из Госдепартамента. Там происходит что-то, что мне категорически не нравится.

Томпсон внутренне подобрался. Он знал этот тон. Так генерал разговаривал с подчиненными, которые вот-вот должны были лишиться своих должностей.

— Сэр, я в курсе ситуации. Поступил запрос на внеочередную отгрузку комплектующих для P-39, направляемых в СССР. Подполковник Брендон отказал, руководствуясь стандартными приоритетами снабжения. Производственный цикл составляет семь рабочих дней, ускорение невозможно без срыва других...

— Полковник, — перебил его Маршалл, и в голосе генерала появились стальные нотки, — вы хоть понимаете, кому и на какие самолеты вы отказались отгружать запчасти?

— Сэр, я понимаю. Речь идет о советской авиации, о истребителях P-39 «Аэрокобра». Но у нас есть обязательства перед нашими собственными...

— Ваши собственные обязательства, полковник, — снова перебил Маршалл, и теперь его голос звучал уже не просто строго, а с плохо скрываемой яростью, — заключаются в том, чтобы обеспечивать поставки союзникам, которые прямо сейчас гибнут, сражаясь с нашим общим врагом. И если вы не знаете, ЧТО представляют собой эти самые P-39 в руках русских пилотов, я вам сейчас объясню.

В трубке повисла пауза. Томпсон молчал, чувствуя, как под мундиром выступает холодный пот.

— Вы хоть знаете, полковник, — продолжил Маршалл, и его голос стал ледяным, как сибирская зима, — что ваш подполковник Брендон только что отказал в ускорении поставок людям, которые сделали для американской авиации больше, чем вся наша интендантская служба вместе взятая?

— Сэр, я не совсем понимаю...

— Сейчас поймете. — Маршалл заговорил медленно, чеканя каждое слово, будто вбивая гвозди в крышку гроба карьеры Томпсона. — Во-первых. Двигатель Allison V-1710, который стоит на «Аэрокобре», в наших условиях работал сносно. Но в русские морозы, при минус сорока, он просто отказывал. Масло застывало, шланги дубели, мотор глох в полете. Русские инженеры не стали жаловаться. Они взяли наши моторы, провели цикл испытаний в своих условиях и прислали нам подробнейшие рекомендации по доработке. Знаете, что было дальше, полковник?

Томпсон молчал.

— Корпорация Bell провела модернизацию двигателя. По рекомендациям советских специалистов. Благодаря русским мы теперь знаем, как заставить наш собственный мотор работать в условиях, где наши пилоты, может быть, никогда не окажутся, но возможно когда-нибудь придется.

Маршалл сделал паузу, давая информации усвоиться, и продолжил:

— Во-вторых. Хвостовая часть фюзеляжа P-39 оказалась слабовата для наших же собственных норм прочности. Русские летчики, выполняя маневры, которые нашим и не снились, обнаружили, что при перегрузках конструкция может не выдержать. Знаете, что они сделали? Они не стали ругать американскую технику. Они на своих аэродромах, в полевых условиях, собственными руками усилили хвостовую часть. Разработали технологию доработки, проверили ее в бою и передали нам обратно. Теперь эти усиления внедряются на заводах Bell. Для всех самолетов, включая те, что пойдут в наши ВВС.

— В-третьих, — голос генерала стал еще жестче, — центровка «Аэрокобры». Наши инженеры знали, что после отстрела боекомплекта нос становится легче и самолет может сорваться в штопор. Но русские сталкивались с этим в каждом бою. Их летчики, лучшие асы  — разработали тактику пилотирования, которая минимизирует этот риск. А их инженеры нашли способ частично сместить центровку вперед, перераспределяя оборудование. Они сделали наш самолет безопаснее, чем он был с конвейера. Для себя и для наших пилотов.

— В-четвертых, вооружение. Пилот Покрышкин, второй по результативности ас всех союзников, лично пришел к инженерам с идеей синхронизировать стрельбу пушки и пулеметов. Я лично читал об этом пилоте. У него на гашетках пальцы лежали по-разному, и в бою он сначала стрелял из пулеметов, а потом из пушки. Эффективность падала. Он предложил доработку электрической схемы. Знаете, что теперь? На всех «Аэрокобрах», прошедших через руки русских, пушка и пулеметы бьют залпом одновременно. Один залп — и «юнкерс» разваливается в воздухе. Эту доработку они тоже передали нам.

Томпсон молчал, чувствуя, как земля уходит из-под ног. Каждое слово генерала било наотмашь.

— А теперь, полковник, — голос Маршалла стал тихим, но от этого еще более страшным, — скажите мне еще раз, что вы отказали в ускорении поставок людям, которые сделали наш самолет лучше, надежнее и смертоноснее. Людям, на чьих машинах воюют Покрышкин, сбивший 48 самолетов противника, и Речкалов с 56 победами. Знаете, сколько побед они одержали на «Аэрокобрах»? Покрышкин — 48 из 59. Речкалов — 50 из 56. Половина всех побед советских асов на американской технике — это победы, добытые на самолетах, которые мы чуть не бросили как неудачные.

В трубке повисла тяжелая тишина.

— Я... я не знал, сэр, — выдавил Томпсон. Голос его сел.

— Вы не знали, — эхом отозвался Маршалл. — А должны были знать. Это ваша работа — знать, кому и зачем мы поставляем технику. Эти самолеты, полковник, — не просто груз. Это оружие. И чем лучше оно работает в руках русских, тем больше немцев гибнет, тем меньше их останется для нас. Каждый сбитый «мессер» на «Аэрокобре» — это сбитый «мессер», который не придет бомбить Лондон или наши корабли в Атлантике.

Маршалл перевел дух. Когда он заговорил снова, в его голосе звучала уже не ярость, а холодная, расчетливая сталь:

— Слушайте меня внимательно, полковник. Вы сейчас свяжетесь с Грейт-Фолс. Вы лично снимете трубку и скажете подполковнику Брендону, что его отказ аннулирован. Вы форсируете производство и отгрузку поршневой группы для русских под вашим личным контролем. Вы бросите на это все ресурсы, какие потребуются. Если надо — снимете комплектующие с других заказов, хоть с Манхэттенского проекта, черт подери. Вы поняли меня?

— Так точно, сэр, — выдавил Томпсон.

— И запомните, полковник, на будущее. Приоритет поставок для Советского Союза — это не просто политика. Это военная необходимость. Чем больше русские будут летать на наших самолетах, чем больше они будут их совершенствовать, тем лучше для Америки. Каждый их бой, каждая их доработка, каждая их победа — это наши данные, наш опыт, наша победа. Мы учимся у них так же, как они учатся у нас. И если вы еще раз попытаетесь встать на пути этого процесса, я лично прослежу, чтобы ваше следующее место службы было на Алеутских островах. Считать там чаек. Вопросы есть?

— Никак нет, сэр.

— Выполняйте.

В трубке щелкнуло, и короткие гудки врезались в тишину кабинета.

Томпсон медленно положил трубку на рычаг. Он сидел неподвижно, глядя перед собой невидящим взглядом. Сигара на краю пепельницы давно погасла. В голове крутились цифры, факты, имена. Русские асы, о которых он раньше знал только по сводкам. Оказывается, они не просто воюют на американских самолетах. Они делают их лучше.

Он взял трубку и набрал номер прямой связи с Грейт-Фолс. Ждать пришлось долго. Когда на том конце ответил сонный голос дежурного офицера, Томпсон рявкнул:

— Соедините меня с подполковником Брендоном. Немедленно. Это приказ.

Через несколько минут в трубке раздался знакомый, педантичный голос Брендона, на этот раз с нотками раздражения от позднего звонка.

— Полковник Томпсон? Сэр, если вы по поводу того запроса из Фэрбанкса, то я уже объяснил...

— Молчать, — оборвал его Томпсон. Голос его звучал так, что Брендон на том конце, видимо, вытянулся по стойке смирно. — Слушайте меня внимательно, подполковник. Запрос из Фэрбанкса по поршневой группе для P-39 получает высший приоритет. Вы лично снимаете с производства все необходимые комплектующие. Вы лично обеспечиваете отгрузку в течение сорока восьми часов. Вы лично контролируете каждый этап. Если через двое суток груз не будет в пути — я вас лично отправлю продолжать службу на Алеутские острова. Вы меня поняли?

— Но, сэр, производственный цикл, приоритеты Манхэттенского проекта...

— К черту Манхэттенский проект! — рявкнул Томпсон. — Эти самолеты, Брендон, воюют сейчас на Восточном фронте. На них летают люди, которые сбили больше немцев, чем все наши асы вместе взятые. И эти люди, между прочим, помогают нам делать наши самолеты лучше. Так что вы забываете про все циклы и начинаете работать. Это приказ генерала Маршалла. Лично. Еще вопросы?

В трубке повисло потрясенное молчание. Брендон, видимо, переваривал информацию о том, что в дело вмешался сам начальник штаба армии США.

— Никак нет, сэр, — наконец выдавил он. — Будет исполнено. Сорок восемь часов.

— Сорок часов, — исправил его Томпсон. — И ни часом больше.

Он бросил трубку на рычаг и откинулся в кресле. Рубашка под мундиром промокла насквозь. Он посмотрел на погасшую сигару, на огни Вашингтона за окном и вдруг, впервые за долгое время, почувствовал что-то, похожее на стыд. Не за то, что его отчитал генерал. За то, что он, полковник Томпсон, сидя в теплом кабинете, решал судьбы поставок, даже не удосужившись узнать, кому и зачем эти поставки идут.

Он вспомнил цифры, которые назвал Маршалл. 48 побед Покрышкина на «Кобре». 50 — Речкалова. Им нужны эти проклятые поршневые кольца. Им нужно, чтобы их самолеты летали.

Томпсон достал новую сигару, раскурил ее дрожащими руками и долго смотрел на дым, поднимающийся к потолку. Он сделал все, что мог. Теперь оставалось только ждать.



Глава 18.



Тепло, добытое утром у костра, давно рассеялось. Холод вернулся в их стальную берлогу и обосновался в ней всерьёз. Он не пробирался сквозь щели — он был повсюду, истощая воздух, делая металл обшивки липким и обжигающим. Дышали они осторожно, мелкими глотками, чтобы не кололо в груди.

Они сидели в самом дальнем углу грузового отсека, на импровизированных лежанках из парашютов и утеплителя. Позавтракали давно, методично, без аппетита. Консервы, шоколад, галеты — еда была, и это осознание не приносило облегчения. Она была просто цифрой в уравнении, которое перестало сходиться. Топлива для тела хватало. Топлива для надежды — нет.

Они перестали разговаривать. Не потому, что нечего было сказать на жестах. А потому, что все жесты были исчерпаны. Палец, тыкающий в карту. Кивок. Пожатие плечами. Всё это осталось в прошлом, до того, как над ними, не замедляясь, прошел гул поисковика. Теперь даже карту разворачивать не имело смысла. Они знали, где находятся. В точке, которой нет ни на одной карте. В белом пятне.

Иван сидел, прислонившись спиной к шпангоуту, и смотрел в узкую, заиневшую щель в обшивке. За ней был виден только кусок снега да ствол пихты. Его мысли, обычно острые и цепкие, вращались по замкнутому, бесплодному кругу.

Он отсекал мысли о том, что их ждет дальше. Не позволял себе додумать. Вместо этого думал о мелочах. О том, что надо бы проверить, не примерзли ли к металлу края брезента у входа. О том, что в аптечке есть йод, может, им ноги растереть… Но сил встать и сделать это не было. Была только тяжесть. Та же, что наваливалась в окопе после многочасового обстрела, когда понимаешь, что сейчас не убьют, и тело, отпущенное адреналином, становится ватным и бесполезным.

Он поднял глаза и увидел, что Иван смотрит через щель на улицу. Не изучающе, не оценивающе. Просто смотрит. И в этом взгляде не было ничего — ни злобы, ни дружбы, ни даже усталости. Была пустота. Та самая пустота, которую Джек видел в кабине «Митчелла» в последние секунды перед падением, когда стрелки приборов бесполезно замерли. Это был взгляд человека, который уже смирился. Не с поражением, а с неизбежным исходом. И этот взгляд был страшнее любого крика или жеста отчаяния.

Джек хотел что-то сказать. Издать звук. Показать, что он еще здесь, в настоящем. Но горло не слушалось. Вместо этого он медленно, с трудом, отлепил спину от холодной обшивки и протянул руку к рюкзаку. Не к еде. Он достал ту самую, помятую фотографию Кэтрин на пирсе. Не глядя на нее, он протянул ее Ивану через узкое пространство между ними.

Это был не жест надежды. Это было последнее донесение. Сообщение: «Вот что я теряю. Вот почему мне страшно. Теперь ты знаешь».

Иван взял фотографию. Он не смотрел на улыбающуюся девушку. Он смотрел на сгиб, на потёртости, на то, как бережно она была спрятана в прозрачный кармашек. Он понял. Он кивнул. Один раз, коротко. И вернул фотографию. Его ответ был ясен: «Понял. У меня было то же самое».

Больше движений не было. Они сидели, разделенные двумя метрами промерзшего металлического пола, и несли свою общую, безмолвную вахту. Они караулили не приближение спасения, а медленное, неумолимое угасание воли внутри себя. Еда была. Даже силы еще были. Но пропала цель. А без цели любое движение становится бессмысленной тратой драгоценных калорий тепла.

Снаружи, в кромешной, беззвучной темноте февральской тайги, начинала подниматься луна. Ее холодный свет, пробиваясь сквозь разрывы в обшивке, ложился на их лица бледными, безжизненными полосами. Они не спали. Они просто существовали. Два островка угасающего сознания в ледяном море, где единственным доказательством того, что они еще живы, было облачко пара, вырывающиеся изо рта каждые несколько секунд. Ровное, неспешное, обреченное дыхание.



Глава 19.



Утро не наступало — оно сочилось.

Серый, жидкий свет просачивался сквозь щели в обшивке, вползал в кабину, облизывал обшивку фюзеляжа, скользил по лицам. Иван не спал. Он сидел, привалившись спиной к креслу, и смотрел в узкую щель между листом алюминия и остатком фонаря. Там, снаружи, тайга медленно проявлялась из темноты — чёрные стволы, серый снег, белое небо.

Джек спал. Точнее, проваливался в ту тяжёлую, похожую на беспамятство дремоту, когда организм отключает сознание, чтобы не сойти с ума от усталости. Его голова свесилась на грудь, дыхание было редким, хриплым.

Иван не стал его будить. Времени до полного рассвета оставалось ещё минут двадцать, и эти двадцать минут тишины были единственным, что у них осталось от нормальной жизни.

Он снова посмотрел в щель. И замер. Гул. Едва слышный, далёкий, похожий на комариный звон в летнем лесу. Но сейчас была зима.

Иван вскочил, ударившись плечом о шпангоут, не почувствовав боли. Он рванул брезент, закрывавший вход, и вывалился наружу.

Гул нарастал.

— Миллер! — заорал он. — Миллер, твою мать!

Джек вылетел из самолета, спотыкаясь, на ходу поправляя куртку. Он ещё не понимал, что происходит, но инстинкт пилота уже дернул голову вверх, к небу.

Иван молча показал рукой на запад. Там, в серой утренней мути, висела точка. Она росла медленно, как будто не решаясь, но гул становился плотнее, увереннее, и вдруг из низких рваных облаков вынырнул серебристый силуэт.

Ли-2. Транспортник. Обычный рейс. Он шел низко, очень низко — может быть, четыреста метров, может, меньше. Крылья покачивались, пилот осматривал землю.

Иван смотрел на этот самолёт, и у него холодело внутри. Они ищут. Они правда ищут.

— Ракетница! — заорал он Джеку. — Где ракетница?

Джек рванул планшет с ремня, сорвал застежку. Ракетница выскользнула из гнезда, упала в снег. Он схватил её дрожащими пальцами, сунул Ивану.

Патрон. Один патрон. Второй они сожгли вчера, когда самолёт ушёл не развернувшись.

Иван взвел курок. Поднял руку. Целился не в самолёт — в небо перед ним, туда, где серебристая точка должна была увидеть красную вспышку.

Он нажал спуск. Хлопок разорвал утро. Красная звезда взмыла в серое небо, прочертила жирную, дымную дугу и — взорвалась. Ярко, как праздничный салют, как сигнал бедствия, как крик.

На мгновение всё небо над ними стало алым. Самолёт не изменил курса. Точка плыла дальше, удаляясь, уменьшаясь, превращаясь в крестик, в чёрточку, в ничто.

Иван смотрел, как она тает в серой пелене. Ракетница выскользнула из пальцев, упала в снег.

— No, — выдохнул Джек. — No, no, no…

Он не кричал. Он просто стоял, запрокинув голову, и смотрел на пустое небо. Его губы шевелились беззвучно.

Иван не двигался. Он думал о том, что сейчас, наверное, тот пилот — неизвестный, обычный перегонщик, — сидит в теплой кабине, пьёт чай из термоса и даже не знает, что только что пролетел над двумя живыми людьми.

Он не видел. Или видел, но не понял. Или понял, но у него приказ лететь дальше, потому что война не ждет. Война никогда не ждёт.

— Пошли, — сказал Иван глухо. — Надо собираться.

Он нагнулся, чтобы поднять ракетницу. И тут гул начал нарастать снова. Иван замер. Не поворачивая головы, он смотрел на запад, туда, где самолёт исчез за стеной леса. Гул рос, ширился, заполнял собой всё пространство.

— Oh my God, — прошептал Джек. — Oh my God, it’s coming back.

Серебристый силуэт вынырнул из-за кромки леса — не с запада, а с севера. Самолёт развернулся, заложил широкий, тяжёлый вираж и теперь шел прямо на них, снижаясь, наклонив крыло.

Самолёт прошёл над ними так низко, что Ивану показалось — можно разглядеть сколы краски на самолете. Рёв моторов обрушился на тайгу, сбил снег с ближайших веток, заметал поземку.

Джек упал на колени. Он не плакал — у него не осталось слёз. Он просто сидел в снегу, задрав голову, и смотрел, как серебристая птица закрывает собой всё небо, а потом медленно, нехотя, начинает уходить вверх, к облакам.

Самолёт улетал. На этот раз — насовсем. Но теперь это было не бегство. Это был доклад.

Иван стоял неподвижно, провожая взглядом точку, тающую в серой мгле. Рядом, тяжело дыша, поднялся Джек. Он не спрашивал: «Что теперь?» Он уже знал.

Иван повернулся к нему. В его глазах, воспаленных от бессонницы и дыма, больше не было пустоты. Там горело то, что Джек узнавал безошибочно. Цель.

— Они нас видели, — сказал Иван хрипло.

Он поднял ракетницу с земли, стряхнул снег, повесил на пояс.

Тайга молчала. Небо затягивало облаками. Но где-то там, за горизонтом, серебристая точка несла в Якутск весть: «Они живы».

Гул моторов умер не сразу. Он ещё долго висел в воздухе, путаясь в ветвях, застревая в снежных шапках, цепляясь за замёрзшие стволы. Потом растаял.

Тишина, которая наступила следом, была другой. Не та, давящая, могильная тишина первых дней — а тишина ожидания. Тишина перед стартом.

Иван стоял неподвижно, глядя на запад, туда, где серебристая точка растворилась в серой пелене. Джек сидел в снегу, всё ещё запрокинув голову, и смотрел в пустое небо. Его губы шевелились беззвучно — может, молитва, может, нет.

— Вставай, — сказал Иван.

Он не ждал, поймёт ли американец слова. Тот понял интонацию. Поднялся медленно, с усилием, растирая замерзшие пальцы.

Иван смотрел на него и видел: сил почти нет. Сам он чувствовал плечо тупой, пульсирующей болью. Повязка сползла, под бинтами наверняка всё мокрое и опухшее.

Всё это не имело значения.

Иван развернул карту. Придавил углы обломком антенны и ракетницей. Джек подошел ближе, встал рядом, дышал в кулак.

— Мы здесь, — Иван ткнул пальцем в точку, рассчитанную вчера. — Самолёт нас видел.

Он поднял руку вверх, показал пальцем в небо, потом на карту.

— Но здесь он сесть не сможет.

Иван обвел рукой вокруг — лес, тайга, бесконечные стволы, ни просвета, ни поляны. Потом покачал головой и рубанул ребром ладони по воздуху: «Нельзя».

Джек смотрел. Он не понимал слов, но начинал улавливать язык жестов — тот первобытный, древний язык, на котором люди договаривались задолго до того, как придумали слова.

— Where? — спросил он тихо. — Where can they land?

Иван склонился над картой. Его палец медленно, с усилием, пополз на юг. Река — нет, слишком узкая, извилистая, берега в скалах. Распадок — те же скалы. Палец упёрся в синий кружок. Озеро.

Безымянное. Не отмеченное на маршруте трассы. Просто маленькая капля среди зелени, в пятнадцати — нет, Иван прикинул масштаб, — в восьми, максимум десяти километрах к юго-востоку.

Он ткнул в кружок. Потом показал на себя, на Джека, на юг. Сложил ладони самолетом и посадил его на карту.

«Там. Сядут. Мы идём туда».

Джек смотрел на карту. Потом на лес. Потом снова на карту.

— How far? — спросил он.

Иван поднял восемь пальцев. Подумал — и загнул один. Семь. Восемь. Десять. Какая разница.

— Полдня, — сказал он. — Если идти. Если тащить.

Джек перевел взгляд на груду ящиков, разбросанных вокруг обломков.

— Тащить, — повторил он.

Не спросил. Утвердил. Иван уже считал в уме.

Поршневые кольца — два ящика, двадцать килограммов. Лопатки турбокомпрессора — плоские коробки, бережно упакованные, килограммов восемь. Свечи зажигания — коробка, ещё пять. Приборы — тахометры, манометры, указатели температуры — три килограмма, но хрупкие, надо беречь. Аптечка, сухой паёк, спички, топор, сменные портянки, фляга, кружки, нож, бинты, йод, сухой спирт, карта, компас, ракетница — пустая, без патронов.

Сорок. Сорок пять килограммов. Может, пятьдесят.

Он поднял голову.

— Надо резать.

Джек понял без перевода. Они подошли к грузовому отсеку, и Иван начал отсекать.

Бронеплиты тяжёлые, бесполезные в тайге, нужные только там, на фронте, куда они, может быть, уже никогда не попадут. Иван отбрасывал их без сожаления, как ампутируют мёртвую ткань.

Потом — крупные узлы планера. Запасные лопасти винта — двадцать килограммов чистого металла. Останутся здесь.

Потом — личные вещи. Чей-то вещмешок, оставленный в грузовом отсеке. Смена белья, мыло, письма. Иван мельком увидел конверт с обратным адресом — Ленинград, Лиговка, — и сунул вещмешок обратно в ящик.

Потом. Если всё это будет иметь значение. За ними вернутся.

Джек, наблюдавший за ним, вдруг шагнул вперёд. Он отодвинул Ивана плечом и начал перебирать груз сам. Его пальцы, распухшие, с обломанными ногтями, работали быстро и точно.

Он отложил два ящика с поршневыми кольцами — «берём». Коробки с лопатками — «берём». Свечи, приборы — «берём».

Потом он остановился у плоского металлического кейса, который Иван хотел отбросить. Открыл. Внутри лежали оптические прицелы — три штуки, упакованные в бархатные гнезда.

Джек посмотрел на них, потом на Ивана.

— These are for the P-39s, — сказал он тихо. — Without these, they can’t aim.

Он закрыл кейс и положил его в кучу «берём». Иван не спорил.

Через полчаса перед ними лежало около сорока пяти килограммов груза. Самое ценное. Самое необходимое. То, ради чего они поднялись в небо, упали, потеряли Алексея и продолжали бороться.

— Хватит, — сказал Иван. — Ищем волокушу.

Они нашли её в пятнадцати метрах от хвоста — огромный, почти целый лист алюминиевой обшивки, сорванный ударом и отброшенный в сугроб. Края были рваные, острые, как бритва, но ширина и длина позволяли соорудить нечто вроде саней.

Иван взял топор. Джек — монтировку. Они работали молча. Подогнуть края, чтобы не зарывались в снег. Усилить трубами из разбитого кресла. Просверлить дыры — нет, просто пробить, — для крепления строп.

Джек взял парашют. Шёлк купола тускло блестел на сером снегу. Час назад Джек смотрел на него как на саван. Теперь он полосовал ткань ножом на длинные, прочные лямки и сплетал их в тугие жгуты.

Иван примерил упряжь. Лямки врезались в плечо, в грудь, больно давили на свежую рану. Он не поморщился.

— Грузи, — сказал он.

Они укладывали ящики бережно, как снаряды в лоток. Поршневые кольца — на дно, к центру, чтобы не перевешивало. Лопатки — сверху, переложив брезентом, чтобы не побились. Приборы и прицелы — в самый центр, обложив запасными носками и портянками.

Иван затянул узлы. Дёрнул волокушу — она сдвинулась с места легче, чем он ожидал. Алюминий скользил по насту, оставляя за собой широкий, ровный след.

— Ivan, — сказал Джек.

Иван обернулся.

Американец смотрел на груду обломков, оставшихся за его спиной. На то, что ещё час назад было самолётом, а теперь просто куча мертвого металла. Потом перевёл взгляд на кучу «берём» и «оставляем».

Он шагнул к зелёным ящикам. Первая линия легла ровно, прямо на юго-восток.

Джек тащил ящик за ящиком, устанавливая их вплотную друг к другу. Иван подправлял, ровнял, утрамбовывал снег под ними. Они не говорили — только короткие, отрывистые жесты: «сюда», «ровнее», «еще один». Вторая линия легла под углом. Третья — перекладина.

Иван отступил на пять шагов, оценивая. Потом взял последний ящик — пустой, из-под свечей, — и водрузил его на перекладину. На самый конец.

Острый, четкий, недвусмысленный указатель. Стрелка. Она была огромная — метров двадцать в длину. Зелёные ящики ярко выделялись на белом снегу. Сверху, с высоты, её нельзя было не заметить.

Иван смотрел на неё и думал: «Увидят. Должны увидеть, если снег не пойдет». Джек стоял рядом, тяжело дыша. Он перевел взгляд со стрелки на карту, с карты на юго-восток, туда, где за грядой сопок лежало озеро.

Волокуша была готова. Иван в последний раз проверил крепления — стропы из парашютного шёлка, узлы, затянутые так, что не развязать. Ящики лежали плотно, примотанные намертво. Сверху — брезент, чтобы не потерять ничего по дороге.

Джек стоял рядом, тяжело дыша, и смотрел на Ивана. Американец ждал команды. Он уже понял, что этот русский сам решает, когда идти, когда стоять, когда жить.

Иван выпрямился. Посмотрел на небо — серое, низкое, без намека на просвет. Потом на лес, в ту сторону, куда им предстояло идти. Потом назад, туда, где среди обломков «Митчелла» осталось то, что они не могли взять с собой.

— Подожди, — сказал он Джеку.

Тот не понял слова, но понял жест. Иван показал ему рукой: стой здесь. Я вернусь. Джек кивнул. Он сел прямо в снег, прислонившись спиной к волокуше, и закрыл глаза. Силы кончились.

Иван пошёл назад. Пробирался между обломков, перешагивая через искореженный металл, обходя разбросанные ящики. Хруст снега под ногами казался оглушительным в этой тишине.

Кабина «Митчелла» лежала на боку, задрав нос к небу. Иван обогнул её и остановился.

Алексей был там же, где они его оставили. Иван не разрешил трогать тело, пока не решит, что делать. Сейчас он стоял над лейтенантом и смотрел на него в первый раз — по-настоящему, не отвлекаясь на боль, на страх, на необходимость выживать.

Алексей лежал на спине, раскинув руки. Лицо его было спокойным — удар оказался мгновенным, он не мучился. Темные волосы упали на лоб, как всегда, когда он нервничал и поправлял их привычным жестом. Сейчас поправлять было некому.

Иван опустился на колени рядом. Снег сразу начал таять под коленями, но он не замечал холода.

— Эх, лейтенант, — сказал он тихо. — Не довез я тебя.

Голос его звучал глухо, будто из бочки.

— Ты же просился на фронт. В Ленинград хотел, к матери. А я тебя сюда привез. — Он помолчал. — Прости.

Он смотрел на застывшее лицо и вспоминал, как они в столовой пили чай перед вылетом, и Алексей трясущимися руками теребил планшетку. «Товарищ старший лейтенант, а как там в воздухе? Страшно?» — спрашивал он. А Иван ответил: «Страшно, но работать надо».

Он работал, лейтенант. До последней секунды работал.

— Матери твоей напишу, — сказал Иван. — Если сам живой останусь. Обещаю.

Он пошарил во внутреннем кармане куртки, достал письмо — то самое, неотправленное, что нашел в планшетке. Конверт был надписан аккуратным, почти каллиграфическим почерком: «Ленинград, ул. Союза Печатников, д. 14В, кв. 8, Марковой Е.П.»

Иван повертел письмо в руках. Потом расстегнул куртку, расстегнул гимнастерку и положил конверт туда, поближе к сердцу. Рядом с фотографией своей жены и дочки.

Он посидел ещё минуту, глядя на Алексея. Потом встал, отряхнул колени от снега.

— Спи, лейтенант. Мы пойдём.

Он развернулся и пошёл назад, к волокуше, к Джеку, к тайге. Не оглядываясь.

Скоро здесь ляжет снег и заметёт всё — обломки, следы, последнюю стоянку человека, который так и не увидел больше Ленинграда. Но письмо осталось. Оно лежало под гимнастеркой, у самого сердца, и ждало своего часа.

Джек увидел Ивана ещё издали. Русский шёл тяжелым, ровным шагом, и лицо его было каменным. Только когда он подошёл совсем близко, Джек заметил, что в глазах у Ивана что-то изменилось. Туда, в глубину, упала тень, которой раньше не было.

— Good? — спросил Джек тихо.

Иван кивнул. Он взялся за лямку волокуши, накинул её на здоровое плечо, дернул — сани тронулись. Джек подошёл к ней с другой стороны. Молча, без вопросов, нашёл свободный конец стропы и накинул себе на плечо.

Вдвоём. Иван посмотрел на него. Джек — в ответ.

— Don’t say anything, — произнес американец. — Just pull.

Иван кивнул. Они впряглись. Первые сто метров волокуша шла тяжело, но ровно. Алюминий скользил по насту, ящики не перевешивали, стропы держали. Иван считал шаги. Джек дышал за спиной — хрипло, с усилием, но не отставал.


Глава 20.



На краю просеки Иван остановился. Лес стоял стеной. Темный, молчаливый, бескрайний. Где-то там, за грядой сопок, лежало озеро. Где-то там, за сотни километров, люди ждали груз, который они тащили. Где-то там, в сером небе, может быть, уже разворачивался другой самолёт.

Он не знал, увидят ли стрелку. Не знал, дойдут ли. Не знал, есть ли вообще то озеро на карте или синий кружок — ошибка топографа. Он знал только одно. Надо идти.

— Пошли, — сказал он. И сделал первый шаг.

Тайга приняла их молча. Волокуша скользила по насту, оставляя за собой длинный, ровный след. Две фигуры, сгорбленные, запряженные в одну лямку, медленно таяли в серой мгле между стволами. Позади, на пустой просеке, осталась стрелка. Она ждала.

Самолет коснулся полосы мягко, почти невесомо — пилот сажал машину с той особой бережностью, с какой сажают, когда на борту нет груза, а есть только новость. Новость тяжелее любых ящиков.

Корсаков выключил двигатели, и сразу наступила та особенная тишина, когда гул моторов еще стоит в ушах, а в реальности уже слышно только, как свистит ветер. Он отстегнул ремни, снял шлемофон и увидел в боковое стекло фигуру на краю летного поля.

Майор Горбунов стоял один. Без шинели, в одном кителе, будто не чувствуя февральского ветра. Он ждал.

Корсаков спрыгнул на снег, ноги подкосились от долгого сидения в тесной кабине. Пошёл навстречу. Горбунов не двинулся с места, только смотрел в упор, и взгляд его был тяжелее любого допроса.

— Товарищ майор...

— Потом, — оборвал Горбунов. — Пошли.

Они пошли рядом — начальник аэродрома и капитан, только что с трассы. Горбунов молчал всю дорогу до штаба, и это молчание было хуже любых вопросов.

В кабинете было натоплено. Горбунов не предложил сесть — сам опустился в кресло и только кивнул на стул напротив.

— Давай. С самого начала. Кого и где ты там видел.

Корсаков сел, положил на стол планшет. Руки чуть дрожали — от холода, от напряжения, от всего сразу.

— Товарищ майор, я шёл двести двадцать пятым маршрутом, от Оймякона. Где-то через час после Сеймчана снизился до четырехсот из-за облачности. Приказ был — смотреть в оба.

— Знаю приказ. Дальше.

— Увидел просеку. Сначала подумал — бурелом. Потом понял: самолёт. Снизился до трехсот. Точно: B-25, борт 314. Фюзеляж разломан, вокруг обломки. И тут они...

Корсаков запнулся.

— Что — они?

— Выбежали. Двое. Машут руками. Потом ракетница — красная звезда, прямо в небо. Я её увидел, товарищ майор. Чётко увидел.

Горбунов слушал, не перебивая. Его лицо оставалось каменным, только желваки на скулах ходили ходуном.

— Я сначала прошёл мимо, — Корсаков опустил глаза. — Думал, может, показалось. Но потом развернулся. Сделал круг над ними. Они стояли и смотрели вверх. Оба.

— Точно оба не трое?

— Вдвоем, товарищ майор. На ногах, двигаются. Потом я лёг на обратный. Горючки оставалось — только до вас.

Горбунов откинулся на спинку кресла. Молчал долго, и в этом молчании Корсаков услышал то, что не было сказано: «Живы. Живы, черти».

Дверь открылась без стука. Вошёл Титов — высокий, сутулый, с вечной папиросой, прилипшей к губе. Он кивнул Корсакову, подошёл к столу и молча встал у стены, прислонившись плечом к карте.

— Повтори для Титова, — сказал Горбунов.

Корсаков повторил. Коротко, сухо, одними фактами. Титов слушал, не перебивая, только когда речь зашла о просеке, он шагнул к карте и ткнул пальцем в район, который изучил за эти дни вдоль и поперёк.

— Здесь?

— Чуть западнее, — Корсаков подошёл, поправил. — Вот тут. Я координаты записал.

Он достал из планшета смятый листок, положил на карту. Горбунов и Титов склонились над столом.

— Глушь, — сказал Титов. — Сто километров тайги. Ближайший населенный пункт — Якутск.

— Сесть можешь? — спросил Горбунов.

Титов посмотрел на него, потом на карту, потом снова на Горбунова.

— Ты видел там место для посадки? — спросил он Корсакова.

— Нет, — капитан покачал головой. — Лес стеной. Ни поляны, ни просеки. Даже У-2 не сядет. Только если на лёд, но озера рядом нет.

— А в пятнадцати километрах есть, — Титов развернул свою карту, наложил поверх. — Вот. Безымянное. В феврале лёд держит.

— Пятнадцать километров пешком, — Горбунов потёр переносицу. — По тайге, по снегу, без дорог.

Они замолчали. В комнате было слышно только, как за стеной потрескивает печка.

— Надо лететь, — Титов выпрямился.

Горбунов смотрел на него долго, оценивающе. Потом перевёл взгляд на Корсакова.

— Ты как, сможешь ещё раз?

— Хоть сейчас, товарищ майор.

— Отдыхай пока. — Горбунов встал, подошёл к окну. За стеклом, на летном поле, механики возились у Ли-2, загружали что-то в грузовой отсек. — Титов, готовь машину. Полетишь с ним. Осмотритесь, найдёте след, вернетесь с докладом. Дальше будем думать.

— Есть.

Титов и Корсаков вышли. Горбунов остался один. Он снова подошёл к карте, долго смотрел на точку, где, по расчётам, лежал разбитый самолёт. Потом перевёл взгляд на синий кружок озера.

За окном, на взлётной полосе, уже прогревал моторы Ли-2. Титов поднимался в кабину, на ходу застёгивая шлемофон.

Они летели смотреть. Они летели искать.



Глава 21.



Горбунов писал текст сам, не доверяя шифровальщику. Ручка скрипела по бумаге, буквы ложились ровно, но с нажимом — там, где речь шла о живых, перо прорвало тонкий лист.

«СОВЕРШЕННО СЕКРЕТНО. НАЧАЛЬНИКУ ГЛАВНОГО ШТАБА ВВС. КОПИЯ: НАЧАЛЬНИКУ УПРАВЛЕНИЯ ТРАССЫ АЛСИБ, НАЧАЛЬНИКУ СОВЕТСКОЙ МИССИИ ЛЭДД-ФИЛД ПОЛКОВНИКУ СЕМЕНОВУ, ОСОБЫЙ ОТДЕЛ МАЙОРУ КРУТОВУ.

ДОКЛАДЫВАЮ. САМОЛЕТ БОРТ 314 ОБНАРУЖЕН В РАЙОНЕ КВАДРАТА 7-12. ПО ВИЗУАЛЬНЫМ ДАННЫМ, ФЮЗЕЛЯЖ РАЗРУШЕН, ПОЖАРА НЕ БЫЛО. ЗАФИКСИРОВАНО НАЛИЧИЕ ДВУХ ВЫЖИВШИХ. СВЯЗИ С НИМИ НЕТ, ЭВАКУАЦИЯ НА МЕСТЕ НЕВОЗМОЖНА ИЗ-ЗА ОТСУТСТВИЯ ПОДХОДЯЩЕЙ ПЛОЩАДКИ. ОРГАНИЗОВАН ВИЗУАЛЬНЫЙ КОНТРОЛЬ С ВОЗДУХА, ВЕДЕТСЯ ПОИСК МЕСТА ДЛЯ ПРИЕМА САМОЛЕТА В ПЕШЕЙ ДОСТУПНОСТИ. ПОДРОБНОСТИ ДОЛОЖУ ДОПОЛНИТЕЛЬНО.

НАЧАЛЬНИК АЭРОДРОМА МАЙМАГА, МАЙОР ГОРБУНОВ».

Он перечитал. Слово «живы» — дважды. Пусть видят. Пусть знают.

— Отправляй, — сказал он связисту. — Срочно. И проследи, чтобы дошло до всех адресатов. До каждого.

Связист кивнул и исчез за дверью аппаратной.

Горбунов остался один. Он подошёл к окну, достал папиросу, но зажигать не стал. Смотрел на серое небо, на взлётную полосу, на маленькую точку У-2, которая уже таяла в облаках.

«Двое живы», — думал он.

---

Фэрбанкс. Авиабаза Лэдд-Филд.

Полковник Семёнов сидел в кабинете, уставившись в стену, и в голове у него уже не было мыслей — только тяжёлая, вязкая пустота. На столе остывал чай, налитый ещё утром. Пепельница давно переполнилась.

Крутов вошёл без стука. В руке у него был листок бумаги — узкий, с типографской лентой по краю.

— Из Якутска, — сказал он.

Семенов поднял голову. Глаза красные, воспаленные, но в них вдруг вспыхнуло что-то живое.

— Читай.

Крутов прочитал вслух. Ровно, без эмоций, как читают сводку погоды. Но когда он дошёл до слов «зафиксировано наличие двух выживших», его голос дрогнул на долю секунды. Семёнов уловил эту дрожь.

Они молчали долго. Потом Семёнов медленно, с усилием, встал из-за стола. Подошёл к окну. За стеклом был всё тот же серый, полярный день, всё те же ряды «Аэрокобр» и «Бостонов», всё та же война.

— Двое, — сказал он глухо. — Не трое.

— Идём к американцу, — сказал он. — Он имеет право знать.

Крутов не возражал. Он только взял со стола шапку и надел, поправив ремень.

Они пересекли лётное поле. Мороз щипал щеки, ветер задувал под шинель. Навстречу рулил «Митчелл» — свежий, только с приёмки, с красными звёздами на крыльях.

Кабинет капитана Эдвардса был завален бумагами. Американец сидел за столом, подперев голову рукой, и смотрел на телефонный аппарат так, будто ждал, что тот заговорит.

Когда вошли русские, он встал. Лицо у него было серое, невыспавшееся, но в глазах — настороженность и готовность к самому плохому.

— Капитан Эдвардс, — начал Семёнов без предисловий. — Мы получили сообщение из Якутска. Самолет борт 314 обнаружен.

Эдвардс побелел. Он схватился за край стола, будто пол под ним качнулся.

— Живы? — спросил он хрипло. — Кто-нибудь...

— Двое живы, — перебил Крутов. Он говорил по-английски, четко, но с жутким акцентом.

Эдвардс закрыл глаза. Он стоял так несколько секунд, и Семенов видел, как ходуном ходит кадык на его худой шее.

— Где они? — спросил Эдвардс, открыв глаза. — Их эвакуировали?

— Нет, — Крутов был краток. — Садиться нельзя. Тайга, сплошной лес.

Эдвардс слушал, и на его лице боролись облегчение, ужас и неверие. Он провёл рукой по лицу, потом вдруг, будто вспомнив что-то, шагнул к столу и взял листок бумаги.

— Господа, — сказал он. — Я тоже получил новости. Только что. Звонили из Вашингтона.

Семёнов и Крутов переглянулись.

— Ваш груз, — продолжил Эдвардс. — Запчасти для «Аэрокобр». Мое командование... я не знаю, как и почему, но они передумали.

— Передумали? — переспросил Крутов, и в его голосе впервые появилась живая интонация.

— Да. Три дня, — Эдвардс протянул им листок. — Груз будет в Фэрбенксе через три дня. Не через семь, не через десять. Через три. Я сам не понимаю, что там произошло, но...

Он не договорил. Крутов взял листок, прочитал. Его лицо оставалось каменным, но Семёнов, знавший его уже достаточно, заметил, как чуть расслабились мышцы вокруг глаз.

— Три дня, — повторил Семёнов.

Они стояли втроём посреди кабинета, заваленного бумагами, и молчали. Каждый думал о своём.

Семёнов — о том, что, может быть, не всё ещё потеряно. Крутов — о том, что система иногда даёт сбои в нужную сторону. Эдвардс — о том, что его брат, лейтенант Томас Эдвардс, не вернулся с «Аризоны», но Джек Миллер, может быть, вернётся, может он жив.

— Мы сообщим вам, как только появятся новости, — сказал Семёнов.

Русские вышли. Эдвардс остался один. Он подошёл к окну и долго смотрел на взлётную полосу, где механики готовили к вылету очередной «Бостон».



Глава 22.



Они отошли от обломков «Митчелла» часа два назад. Может, чуть больше — Иван сбился со счёта времени, потому что все внимание уходило на одно: шаг. Ещё шаг. Ещё.

Волокуша шла тяжело. Наст только казался ровным — на деле он был в выбоинах, буграх, трещинах. Алюминиевый лист скользил по нему с противным скрежетом, то и дело зарываясь носом в снег. Тогда приходилось останавливаться, дёргать, выправлять, и каждый раз груз норовил съехать набок.

Иван тащил. Джек толкал сзади, упираясь в ящики. Они не говорили — только дышали. Дыхание вырывалось облаками пара и тут же таяло в морозном воздухе.

Сразу за просекой начался мелкий кедрач — корявый, низкорослый, но плотный, как щётка. Ветки хлестали по лицу, цеплялись за одежду, норовили вырвать стропу из рук. Волокуша застревала между стволами каждые десять метров.

Иван останавливался, обходил сани спереди, руками разводил ветки, прокладывал дорогу. Джек в это время удерживал волокушу, чтобы не съехала назад. Потом Иван возвращался, брал лямку, и они снова дергали, тянули, продирались.

На это ушёл, наверное, целый час. Прошли от силы метров триста.

Потом кедрач кончился — так же внезапно, как начался. Они вывалились на открытое пространство, и Иван понял. Лес здесь выгорел лет двадцать назад, и теперь на месте мертвых стволов поднялась молодая поросль — редкая, низкая, не мешающая.

— Стой, — сказал Иван и поднял руку.

Джек остановился. Он тяжело дышал, лицо его было мокрым от пота — несмотря на мороз. Руки дрожали.

Иван показал вперёд, потом провёл ладонью по воздуху — ровно, гладко. «Здесь легче». Джек понял. Кивнул. И они пошли дальше.

Наст держал, волокуша скользила почти без сопротивления, и идти можно было быстро. Иван даже позволил себе оглядеться по сторонам — впервые за всё время.

Тайга вокруг была не мертвой. В ней чувствовалась жизнь. Где-то далеко стучал дятел — сухо, деловито. С ветки на ветку перелетала кедровка, роняя снег. На снегу виднелись цепочки следов — заячьи, лисьи, а один раз Иван заметил широкий, глубокий проход — лось прошел ночью, пробивая тропу.

Он показал Джеку на следы. Американец посмотрел, нахмурился, потом вопросительно поднял брови.

— Лось, — сказал Иван. — Большой зверь.

Они пошли дальше. Лес снова сомкнулся вокруг — старый, глухой, с могучими стволами, уходящими в небо. И тут началось самое тяжёлое.

Бурелом. Иван ещё издали увидел эту стену — наваленные друг на друга стволы, перекрученные корни, торчащие во все стороны сучья. Ураган прошёл здесь, может, год назад, может, пять — и оставил после себя завал на сотни метров.

— Чёрт, — выдохнул Иван.

Он остановился, оглядывая преграду. Можно было обойти — но тогда крюк километра в два, через овраги и чащу. А можно было лезть напрямую.

Он посмотрел на Джека. Тот стоял, опираясь на ствол молодой березы, и лицо у него было такое, что Иван понял: американец не обойдет ни одного лишнего километра. У него просто нет на это сил.

— Ладно, — сказал Иван. — Лезем.

Он отвязал стропу от груди и начал разгружать волокушу.

Ящики — один за другим — он перетаскивал через завал вручную. Тяжёлые, неудобные, они то и дело застревали между сучьев. Джек помогал, чем мог — принимал ящики с той стороны, оттаскивал в сторону, складывал. Потом Иван перетащил пустые сани, и они снова грузили всё обратно. На это ушло еще сорок минут.

Когда последний ящик лёг на место, Иван сел прямо в снег. Сердце колотилось где-то высоко в груди, плечо горело огнём, во рту было сухо, как в пустыне. Джек стоял рядом, согнувшись, упираясь руками в колени.

Иван поднялся. Подошёл к Джеку, хлопнул по спине. Посмотрел на него.

В его глазах было что-то новое. Не благодарность. Скорее, удивление. Удивление, что этот русский, с которым они даже не могут поговорить, тащит на себе не только груз, но и его, Джека, вместе со всей его слабостью.

— Пошли, — сказал Иван.

Еще через час они выбрались на седловину между двумя сопками. Ветер здесь гулял сильнее, сдувая снег до самой земли. Наст был твердым, как бетон, — нога не проваливалась, волокуша шла легко, почти играючи.

Иван остановился. Он стоял, тяжело дыша, и смотрел вперёд. Там, метрах в пятидесяти, из снега торчало что-то странное. Большое, темное, неестественное.

Он подошёл ближе. Это была лиственница — огромная, старая. Её сломало бурей, и теперь она лежала поперёк седловины, задрав к небу корявые, обломанные сучья. Ствол был почти два метра в диаметре, и за ним, с подветренной стороны, образовалась естественная ниша — сухая, защищённая от ветра яма, где снега почти не было.

Иван обернулся. Джек плелся сзади, спотыкаясь, едва переставляя ноги.

Иван показал на дерево, потом на солнце — высоко, день в разгаре, — и сделал жест рукой: «Стоянка. Отдых».

Джек кивнул. Он не мог уже говорить. Он просто кивнул и пошёл к дереву, падая, поднимаясь, снова падая.

Иван подхватил его под руку, довёл до ствола, усадил спиной к коре. Джек закрыл глаза и откинул голову. Лицо у него было серое, губы потрескались, под глазами — чёрные провалы.

Иван оставил его на минуту — осмотрелся. Место было хорошее. Под стволом — сухо. Рядом — куча сухих веток, наломанных бурей. Даже дрова собирать не надо.

Он достал топор, нарубил растопки, расчистил площадку. Сложил костерок — бересту, щепки, тонкие веточки. Высек искру.

Огонь разгорелся не сразу — руки дрожали от усталости, пальцы не слушались. Но через минуту пламя уже весело потрескивало, облизывая сухие сучья.

Джек открыл глаза. Посмотрел на костер, на Ивана. Потом полез в свой мешок.

Иван не обратил внимания — он набивал котелок снегом, плотно, с верхом, чтобы хватило надолго. Потом поставил его на огонь, подложил под дно плоский камень.

— Вода, — сказал он, показывая на котелок. — Пить.

Джек кивнул. Он достал из мешка маленькую жестяную банку с яркой этикеткой и протянул Ивану. На банке была нарисована чашка с паром и надпись латиницей. Он вопросительно посмотрел на Джека.

— Coffee, — сказал Джек.

Он забрал банку, открыл её ножом, показал Ивану тёмный порошок внутри. Потом указал на котелок, на кипящую воду, на себя и Ивана.

Иван понял. Американец хотел кофе. Настоящего, горячего, как дома. И хотел поделиться.

— Давай, — сказал Иван и кивнул.

Джек высыпал половину банки в кипяток. Котел наполнился густым, шоколадным запахом. Такой запах Иван помнил ещё с довоенной жизни, когда они с женой пили кофе, и дочка вертелась рядом, прося «тоже, тоже».

Он отогнал воспоминание. Не время.

Джек разлил кофе по кружкам — жестяным, мятым. Протянул одну Ивану.

Иван взял. Сделал глоток. Кофе был горячим, крепким, горьковатым — и невероятно вкусным. Тепло разлилось по груди, по животу, добралось до самых кончиков пальцев.

— Хорошо, — сказал Иван.

Джек посмотрел на него. Потом повторил, старательно выговаривая:

— Ха-ра-шо.

Иван чуть не поперхнулся. Он поднял глаза на американца. Тот сидел, прихлебывая кофе, и на его лице, впервые за эти дни, появилось нечто похожее на улыбку. Иван усмехнулся в ответ.

Они сидели молча, глядя на огонь. Кофе в кружках остывал, но они не замечали. Где-то вдалеке завыл волк — протяжно, тоскливо. Джек вздрогнул, но Иван покачал головой:

— Далеко. Не тронет.

Он показал на костёр, на себя, на Джека. Потом повёл рукой вокруг — «мы здесь, мы вместе». Джек понял. Кивнул.

Потом Иван достал из кармана кусок галеты, разломил пополам, протянул половину Джеку. Американец взял. Они жевали молча, запивая остывшим кофе.

Джек посмотрел на карту, потом на свои руки, на Ивана. В его глазах мелькнуло что-то.  Иван спрятал карту. Посмотрел на небо.

— Надо идти, — сказал он. — До темноты надо пройти ещё немного.

Он встал, закидал костёр снегом. Джек поднялся следом, помогая себе руками, опираясь о ствол. Они снова впряглись в лямку. Волокуша тронулась с места — тяжело, со скрежетом. Впереди был лес, снег, ночь. Но за спиной оставался костер и горячий кофе.

Это было немного. Но это было больше, чем ничего.



Глава 23.



Небо над Якутском выцвело до бледно-голубого, почти стеклянного, и в этом свете даже обшарпанные бараки аэродрома «Маймага» казались почти нарядными.

Титов вышел на летное поле. Ли-2 стоял на краю стоянки, механики уже прогревали моторы — густой белый пар валил из выхлопных патрубков, оседал инеем на крыльях. Корсаков сидел в кабине, проверял приборы.

— Ну что, штурман, — Титов подошел, хлопнул рукавицей по обледенелому крылу. — Готов на охоту?

Михеев поднял глаза. Седой, с вечно прищуренными глазами человека, который привык вглядываться в бескрайнее небо, он был из той породы штурманов, что помнят каждый ориентир на тысячи километров вокруг.

— Квадрат семь-двенадцать, — сказал он, не отвечая на шутку. — Отметку Корсакова я нанес. Если они там, найдём. Если ушли — будем искать.

Они шли на северо-восток сорок минут. Внизу проплывала тайга — бесконечная, монотонная, застывшая в ледяном сне. Михеев не отрывался от карты, сверяясь с секундомером. Корсаков сидел справа, вглядываясь в горизонт.

— Должен быть тут, — бормотал он. — Вон тот хребет я запомнил. И река... левее бери, командир.

Титов довернул штурвал. Ли-2 накренился, заходя на цель.

— Снижаюсь до трехсот.

Моторы завыли на меньших оборотах, самолет просел, и вдруг лес под ними перестал быть просто лесом. В серо-зеленой массе проступила просека — длинная, уродливая полоса сломанных деревьев, уходящая в чащу. А в её начале...

— Есть! — Корсаков ткнул пальцем в боковое стекло. — Товарищ командир, есть!

Титов тоже увидел. На белом снегу, резкое, как порез, геометрически правильное пятно. Зелёное. Слишком зеленое для тайги. Слишком ровное для природы.

— Делаю круг.

Ли-2 заложил вираж, снижаясь до ста пятидесяти метров. Теперь было видно отчётливо: из зелёных ящиков, тех самых, была выложена стрела. Огромная, длиной метров двадцать. Острый конец, сложенный из нескольких ящиков, указывал строго на юго-восток.

В кабине повисла тишина. Слышно было только, как посвистывает ветер в щелях да ровно гудят моторы.

— Ё-моё... — выдохнул Михеев. — Это ж надо додуматься.

Корсаков не сказал ничего. Он просто смотрел вниз, и на его лице, обветренном и усталом, появилось выражение, которого Титов раньше не видел.

— Они живы, — сказал Корсаков. — Они ушли.

Титов молча кивнул. Пальцы на штурвале чуть дрогнули — единственное, что выдавало его волнение.

— Бортрадист, — сказал он в переговорное устройство. — Зафиксируй координаты. И сними всё на плёнку, если аппарат работает.

— Понял, командир.

— Идём по курсу стрелки. Посмотрим, далеко ли ушли.

Они летели на юго-восток.

В тайге было тихо. Тихо настолько, что Иван слышал, как скрипит снег под ногами Джека за спиной, как потрескивает замерзшая корка наста под полозьями волокуши. Они шли уже третий час после привала у сломанной лиственницы, и силы снова были на исходе.

Иван думал о стреле. Увидели? Не увидели? Может, зря потратили время, выкладывая эти ящики. Может, надо было просто идти, не оглядываясь.

Он остановился перевести дух и в этот момент услышал звук.

Сначала низкий, едва различимый гул, похожий на дальний гром. Иван замер, повернул голову, прислушиваясь. Джек, не понимая, налетел на него сзади, что-то сказал по-английски, но Иван только поднял руку: тихо.

Гул нарастал. Он шёл с северо-запада — оттуда, где остались обломки «Митчелла». Оттуда, где на снегу лежала зелёная стрела.

— Самолёт, — выдохнул Иван.

Он рванул лямку с плеча, бросил волокушу и побежал назад, к небольшой прогалине, которую они только что миновали. Джек, спотыкаясь, рванул за ним.

На прогалине небо было открытым. Иван задрал голову, вглядываясь в серую муть. Джек встал рядом, тяжело дыша, и тоже смотрел вверх.

Гул стал громче, плотнее. И вдруг из низких облаков, метрах в пятистах над ними, вынырнул серебристый силуэт.

Ли-2. Он шёл ровно, уверенно, не снижаясь, не меняя курса. Его нос смотрел строго на юго-восток.

— Туда, — прошептал Джек. Он показывал пальцем вслед самолёту, потом переводил взгляд на Ивана. — Ivan, he's going there! To the lake!

Иван понял без перевода. Самолёт шёл точно по курсу стрелки. Точно туда, куда они выложили указатель.

— Увидели, — сказал он вслух. Голос его сел, сорвался. — Увидели, черти.

Он смотрел, как серебристая точка удаляется, тает в сером небе, и внутри него что-то разжималось. Тот ледяной комок, что сидел под сердцем все эти дни, вдруг стал меньше.

Джек схватил его за плечо. Американец улыбался — впервые за всё время Иван видел на его лице настоящую, открытую улыбку. Он тряс Ивана за плечо и повторял:

— They saw it! They saw the arrow! They're going to the lake!

Иван не понимал слов, но понимал главное. Они сделали правильно. Стрела сработала. Самолёт ушёл к озеру.

— Значит, и нам туда, — сказал Иван. — Быстрее.

Он развернулся и побежал назад, к брошенной волокуше. Джек за ним.

Они впряглись в лямку вдвоём — Иван впереди, Джек сзади, толкая сани. Сил прибавилось словно ниоткуда. Усталость никуда не делась, но теперь у неё появился смысл.

Самолёт ушёл к озеру. Значит, там их будут ждать. Значит, надо успеть.

Лес молчал. Но теперь это молчание не давило. Теперь за ним стояло что-то другое. Надежда.

 Тайга под крылом самолета была плотной, как мех, — кроны деревьев смыкались в сплошной полог, сквозь который невозможно было разглядеть хоть что-то.

Титов снизился до предела. Сто метров над верхушками — для Ли-2 это был риск, но он шёл на него осознанно. Корсаков смотрел в боковую форточку.

— Ничего, — крикнул он сквозь ветер. — Ничего не вижу!

Михеев молчал. Он вел хронометраж, отмечая на карте каждую минуту полета. Пять километров. Семь. Десять. Лес внизу оставался лесом — безмолвным, равнодушным, непроницаемым.

— Давай сигнал, — приказал Титов бортрадисту.

Тот защелкал ключом, отправляя в эфир азбуку Морзе — слепую, на удачу. Световой маячок на фюзеляже замигал, отбрасывая быстрые вспышки на снег. Внизу никто не ответил. Ни дыма костра, ни движения, ни цветового пятна.

— Топливо, — напомнил Михеев. — Через двадцать минут надо разворачиваться.

Титов стиснул зубы. Ещё десять минут. Еще пять километров.

— Идём дальше.

Они прошли ещё пятнадцать километров. Пятнадцать километров пустоты.

— Командир, — голос Михеева был спокоен, но в этом спокойствии чувствовалась сталь. — Возвращаемся. Иначе не дотянем.

Титов посмотрел на стрелку топливомера. Она неумолимо ползла влево.

— Разворот, — сказал он глухо. — Идём домой.

Корсаков откинулся на спинку кресла. Глаза у него были красные, воспаленные.

— Они там, — сказал он. — Я знаю. Они там, под этим чертовым лесом. А мы пролетели мимо.

Титов ничего не ответил. Он вёл машину обратно, и в кабине висела та тяжелая, липкая тишина, которая бывает только после неудачи.

---

Горбунов ждал их в кабинете. Он смотрел на дверь, и когда она открылась, впустив троих продрогших, усталых людей, он понял всё по их лицам.

— Докладывай, — сказал он, не вставая.

Титов подошел к столу. Говорил сухо, по-военному, без эмоций:

— Место крушения обнаружено. Фюзеляж разрушен, пожара не было. Экипажа на месте нет. Выложена стрела из грузовых ящиков. Указывает на юго-восток.

Горбунов слушал, не перебивая.

— Облетели по курсу двадцать километров, — продолжил Титов. — Людей не обнаружили. Лес плотный, полог смыкается. С воздуха не видно. Сигналов не поступало.

— Стрелу сняли? — спросил Горбунов.

— Так точно. Бортрадист зафиксировал координаты и снял плёнку.

Горбунов кивнул. Потом перевёл взгляд на Михеева.

— Штурман, что скажешь?

Михеев шагнул к столу, развернул карту. Она была старая, помятая, с карандашными пометками на полях. Палец штурмана, сухой и длинный, лёг на точку крушения.

— Вот здесь они упали, товарищ майор. Стрела указывает точно на юго-восток. Я промерил по карте.

Палец медленно пополз по зелёному полю, прошитому синими жилками рек.

— Если они держат этот курс, через двенадцать-пятнадцать километров выходят сюда.

Палец остановился. На синем кружке. Маленьком, почти незаметном среди бескрайней тайги.

— Озеро, — сказал Горбунов. — Безымянное.

— Так точно. На лоциях трассы не значится. Есть только на старых топографических картах. Горохов — фронтовик, карту читать умеет. Если увидел это озеро, запомнил. И пошёл к нему. Мы его видели, сесть сможем.

Горбунов смотрел на синий кружок. Там, на бумаге, это была просто точка. А в реальности — пятнадцать километров тайги, снега, холода и смерти.

— Сколько им идти? — спросил он.

Михеев прищурился, прикидывая в уме.

— Средняя скорость по целине с грузом — километр в час. Если повезёт — полтора. С учетом темноты, привалов и ночевок — шесть-восемь километров в сутки. Пятнадцать километров — это двое суток чистого хода. Значит, на озере будут на исходе вторых или на третьи сутки.

— Если идут, — тихо сказал Корсаков.

Все посмотрели на него.

— Если они вообще идут туда, — добавил он. — Может, застряли. Может, уже...

Он не договорил. В кабинете повисла тяжёлая, вязкая тишина.

Горбунов подошёл к окну. За стеклом, на летном поле, механики возились у Ли-2 — готовили машину к следующему вылету, сами не зная, будет ли он.

— Погода, — сказал он, не оборачиваясь. — Что с погодой?

Титов кашлянул в кулак.

— Запрашивал метеослужбу. Завтра ещё ясно. Послезавтра — циклон. Снегопад, видимость ноль. Окно — максимум сутки.

Горбунов молчал долго. Потом повернулся.

— Значит, так. Завтра утром вылетаете к озеру. Берёте максимум топлива, медикаменты, теплые вещи, носилки. Если они там — забираете. Если нет —  ждёте. Мы поднимем второй борт, будем прочесывать квадраты от озера в сторону их маршрута. Перед пургой если не дождетесь возвращайтесь, на следующий день снова вылет.

— Товарищ майор, — Титов шагнул вперёд. — А если они не дойдут? Если застряли в тайге?

Горбунов посмотрел на него. Взгляд у майора был тяжелый, усталый, но твёрдый.

— Тогда будем искать. Пока не найдём. Или пока не кончится топливо. Или пока не кончится война. Всё понятно?

— Так точно.

— Свободны. Готовьте машину.

Когда дверь за ними закрылась, Горбунов остался один. Он снова подошёл к карте, долго смотрел на синий кружок, потом на зелёное поле между ним и точкой крушения.

— Ну давай, — сказал он тихо, в пустоту. — Ты же фронтовик. Ты должен. Покажи, чему тебя война научила.

За окном, на летном поле, зажигались огни. Механики работали всю ночь. Ли-2 стоял на краю стоянки, готовый к вылету, и его тень, длинная и острая, падала на замерзший снег, указывая куда-то на северо-восток.

Горбунов сел за стол. Взял ручку, чистый лист бумаги. Написал:

«СОВЕРШЕННО СЕКРЕТНО. НАЧАЛЬНИКУ СОВЕТСКОЙ МИССИИ ЛЭДД-ФИЛД ПОЛКОВНИКУ СЕМЁНОВУ. КОПИЯ: ОСОБЫЙ ОТДЕЛ МАЙОРУ КРУТОВУ.

ДОКЛАДЫВАЮ. МЕСТО КРУШЕНИЯ БОРТА 314 ОБНАРУЖЕНО. ЭКИПАЖ ПОКИНУЛ МЕСТО, ДВИГАЕТСЯ В ЮГО-ВОСТОЧНОМ НАПРАВЛЕНИИ. ПРЕДПОЛОЖИТЕЛЬНАЯ ЦЕЛЬ — БЕЗЫМЯННОЕ ОЗЕРО В 15 КМ. ОРГАНИЗОВАН ВЫЛЕТ НА ПОИСК. ПОДРОБНОСТИ ПОСЛЕ ВЫПОЛНЕНИЯ ЗАДАЧИ.

НАЧАЛЬНИК АЭРОДРОМА МАЙМАГА, МАЙОР ГОРБУНОВ».

Он сложил лист, запечатал конверт и вызвал связиста.

— Отправь срочно.

Связист исчез за дверью. Горбунов остался один. Он посмотрел на часы. Половина седьмого вечера.

Он задул лампу и вышел в ночь. Холод ударил в лицо, заставив поежиться. Над аэродромом висели крупные звезды. Такие же, как над тайгой. Такие же, как над всем миром, которому не было дела до двоих людей, затерянных в ледяной пустоте.



Глава 24.



За окнами лэдд-филдовского штаба давно стемнело, но здесь, под зелёным абажуром, время словно остановилось. Третьи сутки они жили в этом кабинете — спали урывками, перекусывали всухомятку, не снимая гимнастерок.

Семенов сидел за столом, уронив голову на руки. Перед ним лежала раскрытая папка с донесениями из Якутска — сухие строчки, за которыми стояла жизнь людей.

Крутов стоял у окна, как всегда. Его спина была прямой, но Семёнов, научившийся читать этого человека, видел, как напряжены его плечи. Майор тоже не спал.

— Сорок дней, — вдруг сказал Крутов, не оборачиваясь.

Семенов поднял голову:

— Что?

— Дьяков. Николай Дьяков. Сержант из третьего перегоночного. — Крутов повернулся, и в его глазах, обычно каменных, мелькнуло что-то живое. — В декабре сорок третьего у него на Р-40 лопнули шланги маслорадиатора. На морозе резина не выдерживает, знаете ли.

Семёнов кивнул. Он знал. Все знали.

— Посадил машину в русло реки, между двух хребтов, — продолжил Крутов. Он говорил ровно, как читал сводку, но в каждом слове чувствовалось напряжение. — До ближайшего жилья — почти сто километров. Снега по пояс. Мороз — за пятьдесят.

— Помню — тихо сказал Семёнов.

— И его нашли. Не сразу — через несколько дней, с воздуха. Пилот Шубин на Р-5 заметил. И после этого Дьякову сбрасывали припасы —  парашютно-десантные мешки. С одеждой, с едой. Он продержался сорок дней. — Крутов сделал паузу. — До девятнадцатого января. Потом его вывезли местные — на собаках.

— Я помню этот случай, — сказал он наконец. — О нём в дивизии говорили. «Верхоянский Робинзон».

— Да. — Крутов снова повернулся к окну. — Так вот я о чём, Алексей Игнатьевич. Если сержант Дьяков, без особого запаса, без поддержки, продержался сорок дней и дождался спасения — то и наши продержатся.

Семенов встал, подошёл к карте. Его палец уперся в точку, где по расчётам лежал разбитый «Митчелл».

— У Горохова еда есть. Американские пайки, НЗ. Огонь они развести точно сумели. Если они не ранены тяжело...

— Если они ранены, Миллер — инструктор, он должен уметь оказать помощь, — перебил Крутов. — А Горохов — фронтовик. Он не растеряется.

Семёнов обернулся:

— Ты так в них веришь?

Крутов усмехнулся — впервые за эти дни.

— Я верю в статистику, полковник. А статистика говорит: из ста человек, оказавшихся в тайге зимой, выживают трое. Те, кто не паникует, кто умеет развести огонь, кто бережет силы. — Он помолчал. — Горохов умеет. И Миллер, судя по всему, не дурак.

Они замолчали. Где-то на летном поле взревел мотор — очередной «Бостон» уходил в ночь. Война не ждала.

— Знаешь, о чём я думаю? — сказал вдруг Семёнов. — О том, что все эти крушения — они не случайны. Не в том смысле, что кто-то виноват. А в том, что техника на пределе. Американские моторы не рассчитаны на наши морозы. У них резина дубеет, масло застывает, металл становится хрупким, как стекло.

— Это знают все, — кивнул Крутов. — И в Вашингтоне знают, и в Москве. Потому и разрешили тот полёт — понимали, что груз нужен любой ценой.

— Понимали... — Семёнов усмехнулся горько. — А теперь, если Горохов с Миллером не выйдут, нам будут задавать вопросы. Ты это понимаешь?

Крутов повернулся к нему. В его глазах не было страха — только холодная, трезвая решимость.

— Вопросы будут. Обязательно. — Он говорил спокойно, будто обсуждал погоду. — Особый отдел спросит: почему американский пилот оказался на борту? Почему нарушили инструкцию? Кто санкционировал?

— А мы ответим, — в тон ему сказал Семёнов. — Ответим, что санкция была. Из Москвы. С грифом «САНКЦИОНИРОВАНО». И что Миллер летел как специалист, без которого груз мог не дойти. Как единственный шанс на ближайший полет.

— И про Дьякова расскажем, — неожиданно добавил Крутов. — Про то, что даже в такой ситуации люди выживают, если их ищут. А мы ищем. Горбунов ищет. Титов летает каждый день.

Семенов посмотрел на него долгим взглядом.

— Ты правда так думаешь? Или просто успокаиваешь меня?

Крутов подошёл к столу, сел напротив. Впервые за всё время их совместной работы он позволил себе снять маску каменного человека.

— Алексей Игнатьевич, я особист. Моя работа — подозревать, проверять, искать врагов. — Он говорил тихо, но твёрдо. — И я вам скажу: здесь нет врагов. Горохов — фронтовик, орденоносец, проверенный в деле. Миллер — гражданский специалист, которого уговорили лететь его же командиры. Они не предатели. Они не шпионы. Они просто люди, которые оказались в беде.

Он помолчал, потом добавил:

— И если они выживут — а я надеюсь, что выживут, — то вопросы будут не к ним. И не к нам. Вопросы будут к тем, кто проектировал эти чёртовы шланги, которые лопаются на морозе. Но это уже не наше дело.

Семёнов слушал, и впервые за эти дни что-то похожее на облегчение шевельнулось в груди.

— Ты веришь, что они выйдут?

Крутов посмотрел на карту. На синий кружок безымянного озера. На зелёное поле тайги между ним и точкой крушения.

— Я верю, что Горохов — пилот. А пилоты, Алексей Игнатьевич, так просто не сдаются. — Он встал, одернул гимнастерку. — И потом, у них есть одно преимущество перед Дьяковым.

— Какое?

— Их двое как минимум. — Крутов надел шапку. — Дьяков был один. Сорок дней один в тайге. А эти — вместе. Это, знаете ли, меняет дело.

Он направился к двери.  Семенов остался один. Подошёл к окну, отодвинул штору. За стеклом, на заснеженном летном поле, горели огни. Где-то там, за тысячи километров, в ледяной тайге, двое людей боролись за жизнь.

«Держитесь, ребята, — подумал он. — Вас ищут. Вас найдут. Вы не одни».



Глава 25.



Они шли к реке уже час, а может, два — Иван сбился со счёта. Волокуша то и дело застревала в буреломе, и приходилось останавливаться, выдёргивать её, перетаскивать через стволы, перезагружать съехавшие ящики. Каждая такая остановка отнимала силы, которых и так почти не осталось.

Джек плёлся сзади, держась за стропу. Он давно перестал что-то говорить — только дышал, хрипло, с присвистом, и иногда спотыкался, повисая на лямке. Иван чувствовал эти рывки и каждый раз оборачивался, проверяя, жив ли американец.

— Can't feel my toes, — бормотал Джек в очередной раз, но Иван уже знал эту фразу. — Damn boots... not made for this. Keep moving. Just keep moving...

Иван молча тянул дальше.

Он вёл их к реке не случайно. Вода — это жизнь. Вода — это ориентир. По рекам можно выйти к людям, если знать направление. Но сейчас вода нужна была для другого: там, у реки, всегда есть дрова. Сухие, наносные, собранные в кучи весенним паводком. И укрытие — скалы, обрывы, естественные ниши, где можно переждать ночь.

Когда они наконец выбрались из чащи, Иван услышал звук. Низкий, непрерывный, похожий на дальний шум ветра, но ровнее. Река.

Он ускорил шаг, насколько позволяла волокуша. Джек, почувствовав рывок, поднял голову и тоже услышал.

— Water? — спросил он хрипло.

Иван кивнул.

Последние метры дались тяжелее всего. Волокуша зарылась носом в сугроб на спуске к реке, и пришлось вдвоём, упираясь ногами в скользкий снег, вытаскивать её, переставлять ящики, снова грузить. Но когда они наконец вышли на берег, Иван понял: оно того стоило.

Река не замёрзла. Чёрная, быстрая, она бурлила между камнями, и от неё поднимался густой, холодный пар. Живая вода. Редкость в этом мёртвом зимнем лесу.

Джек рухнул на большой валун у самой кромки, стащил сапог и начал растирать побелевшие, почти негнущиеся пальцы. Иван огляделся.

Метрах в тридцати, чуть выше по течению, возвышалась скальная гряда. Два огромных валуна, сдвинутые древним ледником, образовали естественную нишу — глубокую, с нависающим верхом, защищённую от ветра. Дно было сухим — мелкий камень, песок, немного мха.

Иван показал туда. Джек, натянув сапог на отогревшуюся ногу, поднялся и, прихрамывая, пошел за ним.

Место было идеальным. Валуны закрывали с трёх сторон, сверху — каменный козырёк. Оставалось только прикрыть вход.

Иван сбросил лямку и жестом показал Джеку: разгружаем.

Вдвоем они стащили ящики с волокуши, сложили их у подножия скалы. Потом перетащили пустые сани в нишу, поставили их на ребро, создавая дополнительную стену. Иван достал топор и ушел в лес за жердями.

Джек остался у скалы.

Он собрал валежник, расчистил площадку для костра между валунами. Потом достал из кармана свой армейский зажигательный механизм — «Zippo», с которым не расставался никогда. Распотрошил спасательный жилет, нащипал пуха, сложил горкой. Щелкнул колесиком. Искра. Ещё одна. Ещё.

Пух тлел, но не загорался.

— Come on, — шипел Джек сквозь зубы. — Come on, you piece of... light, damn you, light!

Иван вернулся с охапкой жердей и увидел эту картину: американец сидит на корточках перед кучкой тлеющего пуха, щёлкает зажигалкой и ругается на чём свет стоит. Иван молча опустил жерди, подошёл, отстранил Джека локтем.

Из внутреннего кармана он достал коробок вощеных спичек. Одну спичку, не глядя, чиркнул о коробок — и поднес не к пуху, а к тонкой, как бумага, берёзовой коре, которую сорвал с ближайшего дерева еще по дороге.

Кора вспыхнула мгновенно — ярким, ровным, жадным пламенем. Иван подложил под неё пух, потом щепки, потом тонкие веточки. Огонь затрещал, задымил, потянулся вверх.

Джек выдохнул. Не сказал ни слова. Просто выдохнул и опустил плечи.

Пока костёр разгорался, Иван сооружал навес. Он вбил две рогатины между камнями, сверху положил жердь, на неё натянул брезент. Получилась крыша — кривая, но плотная. Снег на ней не задержится, ветер не продует.

Джек тем временем открывал консервы. В американских пайках были банки с тушёнкой — густая коричневая масса с кусочками мяса и жира. Он разогрел одну прямо в банке на углях, выложил на плоский камень, разделил пополам.

Иван ел молча. Еда была чужой, слишком солёной, с каким-то непривычным запахом, но горячей. Тепло разливалось по желудку, добиралось до самых кончиков пальцев.

Джек, прихлебывая кипяток из жестяной кружки, вдруг полез в свой вещмешок и достал плитку шоколада. Разломил пополам, протянул одну половину Ивану.

Иван взглянул на него. Американец просто кивнул: бери. Он взял.

Сумерки сгущались стремительно. Лес из серого стал синим, потом фиолетовым, потом чёрным. В небе, между тяжёлых туч, проступили первые звёзды — крупные, яркие, немигающие. Мороз крепчал.

Они сидели спиной к валуну, плечом к плечу, глядя на огонь. Между ними, в пределах досягаемости, лежала куча хвороста. Справа, у входа в нишу, стояли ящики с грузом, прикрытые брезентом. Слева — волокуша, поставленная на ребро как дополнительная стена.

Джек дрожал. Мелко, непрерывно, не в силах остановиться. Он закутался в свой брезент, натянул на голову капюшон спасательного жилета, но зубы всё равно выбивали дробь.

Иван посмотрел на него. Потом, после короткого раздумья, расстегнул свой мешок и достал вторую плащ-палатку. Молча накинул её поверх плеч Джека.

Американец вздрогнул от неожиданности, поднял глаза. В отсветах костра его лицо казалось изможденным, обветренным, почти детским.

— Spasibo, — сказал он тихо, пробуя слово на вкус.

Иван не ответил. Он подбросил в огонь толстую смолистую ветку. Искры взметнулись к самым звёздам — холодным, безучастным, далёким.

Они сидели так долго. Может, час, может, два. Время в тайге текло иначе — не по часам, а по тому, как таяли дрова, как угасал костёр, как тяжелели веки.

Иван встал, подбросил ещё веток. Проверил, как укрыт груз. Вернулся, сел на место.

Джек уже спал. Голова его свесилась на грудь, дыхание стало ровным, глубоким. Брезент сполз с плеча, и Иван, помедлив секунду, поправил его, укутал плотнее.

Потом прислонился спиной к валуну и закрыл глаза. Не спать — слушать. Слушать лес, слушать реку, слушать дыхание человека рядом. Если оно остановится — надо проснуться.

Костер потрескивал, отбрасывая пляшущие тени на стены их каменного убежища. За стенами, в чёрной, бескрайней тайге, выл ветер. Но здесь, между двух валунов, у живого огня, было тепло. Было безопасно.

Иван открыл глаза, посмотрел на спящего Джека, на груду ящиков, на волокушу, стоящую на страже у входа. И вдруг понял: они сделают это. Дойдут. Не потому, что им повезёт. А потому, что выбора нет.

Он закрыл глаза и провалился в тяжёлый, чуткий сон. Ночь приняла их.

Ночь углублялась. Температура стремительно падала. Даже у самого костра дыхание превращалось в густое облако пара. Звёзды, которых вначале было так много, скрылись за набежавшей высокой дымкой — верный признак ухудшения погоды. Лес вокруг перестал быть просто темнотой. Он наполнился звуками. Треск оседающего под тяжестью инея снега на ветвях. Далекий, похожий на выстрел, звук лопающегося от мороза дерева. Неумолчное, гипнотическое журчание реки.

И вот, откуда-то с противоположного берега, издалека, донёсся новый звук. Длинный, тоскливый, леденящий душу вой. За ним — второй, третий, сливающиеся в нестройный, первобытный хор.

Волки.

Иван мгновенно встрепенулся. Его рука сама потянулась к топору, лежащему рядом на снегу. Джек проснулся и замер, его глаза, широко раскрытые, уставились в ту сторону, откуда донесся вой. По его лицу пробежала судорога страха, чистого, животного. Он прошептал что-то, и Иван снова уловил знакомое слово: "God..."

Хор оборвался так же внезапно, как и начался. Наступила тишина, теперь казавшаяся ещё более зловещей. Они сидели, не шевелясь, прислушиваясь. Только треск костра нарушал тишь.

Джек медленно повернул голову к Ивану. В его глазах был немой вопрос, на который не нужен был перевод: Они придут?

Иван внимательно посмотрел на огонь, оценивая его размеры и запас дров. Пламя было высоким, ярким, жарким. Он покачал головой и сделал успокаивающий жест ладонью: Нет. Огонь сильный. Боятся.

Чтобы подкрепить слова делом, он встал, выбрал из кучи хвороста несколько самых сухих и смолистых веток и бережно, одну за другой, подложил их в костёр, раздувая угли. Новые языки пламени жадно взметнулись вверх, отбрасывая длинные, пляшущие тени на скалу и на их лица. Световая стена между ними и лесом стала ещё плотнее.

Джек наблюдал за этими действиями. Через минуту он тоже встал, подошёл к груде заготовленных дров и принёс ещё одну охапку, сложив её в пределах досягаемости. Это было его согласие, его вклад в их общую оборону.

Больше они не ложились. Сидели спиной к спине — Иван смотрел в сторону реки и леса, Джек — вверх по склону и в сторону от лагеря. Топор лежал между ними на брезенте. Американец держал в руках увесистую монтировку.

Так они просидели несколько часов. Усталость давила веками, но адреналин и настороженность не отпускали. Вой больше не повторялся, но знание, что там, в темноте, есть кто-то ещё, меняло всё. Они были не просто людьми, потерявшимися в тайге. Они были добычей.

Перед самым рассветом, когда небо на востоке стало чуть светлее чёрного, превратившись в густое индиго, мороз достиг своей максимальной силы. Даже у костра стало невыносимо холодно. Джек снова начал мелко дрожать. Иван, чувствуя, как одеревенели его собственные пальцы, принял решение. Он показал на часы, потом на небо, затем сделал жест «идти». Потом указал на костёр и развёл руками: Тушим. Пора.

Джек понял. Кивнул. Посмотрел на пламя, которое было их защитой и спасением всю ночь, с какой-то тоской. Но кивнул снова, решительно. Но потом из рюкзака достал банку кофе и предложил выпить перед дорогой. Иван согласился и поставил на огонь котелок.

Допив кофе, Иван осторожно разгреб горящее ядро костра длинной палкой, раскидал угли, а затем начал закидывать их снегом. Шипение и клубы белого пара поднялись в морозный воздух. Через несколько минут от костра осталось лишь черное, дымящееся пятно на земле.

Тепло кончилось. Холод набросился на них мгновенно и безжалостно, как хищник. Они поспешно, помогая друг другу, свернули брезент, упаковали вещи в мешки. Их движения были скованными, лица — серыми от усталости и недосыпа.

Когда рюкзаки были застёгнуты, они оба на мгновение замерли, оглядывая своё первое пристанище. Пятно костра, отпечатки тел на снегу, каркас из жердей. Крошечный островок человеческого присутствия, который тайга поглотит за пару дней.

Иван взвалил свой мешок на здоровое плечо, поправил повязку. Взглянул на компас, затем на едва видную полоску света на востоке. Он ткнул пальцем в направлении, которое считал верным — вдоль реки, на юг.

— Пошли, — хрипло сказал он и сделал первый шаг в сизую, ледяную предрассветную мглу.

Джек, тяжело дыша, со стоном поднял свою ношу и зашагал следом. Их фигуры быстро растворились в серой пелене между деревьями. Сзади осталась только тишина, холод и слабый, угасающий дымок, поднимающийся к небу, которое так и не стало по-настоящему светлым.



Глава 26.



Утро над Якутском было низким и тяжелым. Небо висело серой ватой, в которой угадывалось что-то недоброе — циклон подбирался с севера, и даже на земле чувствовалось это давящее, предгрозовое напряжение.

На летном поле аэродрома «Маймага» суетились люди. Ли-2 стоял на краю стоянки, задрав хвост, и механики в последний раз обстукивали колеса, проверяли тяги, заглядывали в моторы. Пахло бензином, маслом и морозной свежестью.

Капитан Титов стоял у крыла, просматривая полетный лист. Корсаков сидел в кабине, прогревал приборы. Михеев, как всегда, возился с картами, разложив их на капоте «Виллиса».

К ним подошёл майор Горбунов. Без шапки, в одной гимнастерке, будто не замечая мороза. В руках он держал папку с бумагами, но не открывал её — просто сжимал, и пальцы его побелели от напряжения.

— Товарищи офицеры, — сказал он негромко, но так, что все обернулись. — Слушай сюда.

Титов подошел ближе. Корсаков вылез из кабины, спрыгнул на снег. Михеев свернул карты и встал рядом.

— Задача ясна, — продолжил Горбунов. — Летите к озеру. Координаты Михеев знает. Садитесь на лед, если позволит погода. И ждёте.

Он обвел взглядом всех троих.

— Если они не выйдут к вам до наступления темноты — возвращаетесь обратно. С запада идёт циклон. К вечеру здесь будет пурга — видимость ноль, ветер двадцать метров.

Титов кивнул. Знал.

— Всё, что взяли с собой, — Горбунов махнул рукой в сторону грузового отсека, — оставляете там. Палатку, припасы, теплые вещи, медикаменты. Если они не вышли сегодня — значит, выйдут завтра или послезавтра. Им надо будет чем-то пережить эту пургу.

— Понял, товарищ майор, — ответил Титов. — Всё оставим. На самом видном месте.

Горбунов кивнул. Потом заглянул в грузовой отсек.

Там, в полумраке, лежали аккуратно сложенные ящики. Два больших, деревянных, с надписями от руки: «ПРОДОВОЛЬСТВИЕ», «ВЕЩИ И МЕДИЦИНА». Рядом — скатка брезента, в которую была завернута армейская палатка. Две канистры с бензином. Ящик с ракетницами и сигнальными патронами. Ещё один — с котелками, кружками, топором, пилой и ружьем.

— Палатку не забудьте натянуть, — сказал Горбунов, вороша снаряжение. — Она большая, на четверых. Если они придут, там и укроются. Спальников два — им хватит, у вас свои есть. Аптечку положили?

— Положили, — ответил Корсаков из-за спины. — Там и бинты, и йод, и антибиотики американские, те, что с ленд-лиза остались. И обезболивающее.

— Хорошо.

Горбунов вылез из отсека, отряхнул колени. Посмотрел на небо. Тучи сгущались на глазах, хотя до вечера было ещё далеко.

— Взлетайте сейчас, пока окно есть. Дотуда — час лёту. Значит, на озере будете к десяти. Ждете до шестнадцати. В шестнадцать ноль-ноль — взлетаете обратно, если их нет. К восемнадцати будете здесь. А там... — Он махнул рукой в сторону севера. — Там уже пурга начнётся. Но вы к тому времени уже сядете.

Титов слушал, запоминал. Потом спросил:

— А если они всё-таки выйдут, но позже? Мы улетим, а они на озеро придут, а там пусто?

Горбунов посмотрел на него долгим взглядом.

— Затем и оставляем припасы, капитан. Увидят ящики, палатку — поймут, что их искали. Спрячутся, переждут. А завтра, как только пурга утихнет, мы снова вылетим. И будем летать, пока не найдём.

Он помолчал.

— Ты главное — ящики поставь на видном месте. Чтоб с любого края озера видно было. И палку с тряпкой воткни, красную.

Титов кивнул.

— Сделаем, товарищ майор.

Горбунов протянул ему руку. Титов пожал. Потом майор обернулся к Корсакову и Михееву.

— С Богом, ребята. Возвращайтесь.

Корсаков козырнул. Михеев просто кивнул — он не любил лишних слов.

Через десять минут моторы Ли-2 взревели, самолет вырулил на старт и, пробежав по замерзшей полосе, тяжело оторвался от земли.

Горбунов стоял на краю летного поля и смотрел, как серебристая точка тает в сером небе, беря курс на северо-восток.

В кармане у него лежала радиограмма из Фэрбанкса, полученная ночью: «Американский дублирующий груз отправлен. Прибудет в Якутск через трое суток. Семёнов, Крутов».

Он не сказал об этом экипажу. Не до того было. Сначала — найти людей.

Самолет ушел за облака. Горбунов постоял еще минуту, потом развернулся и пошёл в штаб. Дел было много. Война не ждала.



Глава 27.



Иван посмотрел на свои ладони. Они были стёрты в кровь. Вчерашний день — волокуша, бурелом, бесконечное «ещё шаг» — превратил кожу в месиво. Под бинтами, которыми Джек перевязал его плечо, наверное, было то же самое.

Иван протянул Миллеру флягу. Джек сделал глоток, поморщился — вода была чуть тёплая, отдавала железом и дымом, но пить хотелось так, что не до вкуса.

Иван посмотрел на небо. Серое, низкое, без намека на солнце. Восемь, может, девять часов светового дня — и то, если повезёт. Надо было идти быстрее.

Волокуша шла по насту легко, даже слишком — она норовила обогнать Ивана, наехать на пятки, и приходилось придерживать ее, тормозить, чтобы не перевернулась. Но наст был только на открытых местах — там, где ветер сдул снег и спрессовал его в твердую корку.

Как только они уходили под кроны, начиналось месиво.

Снег там был рыхлый, глубокий, провальный. Иван проваливался по колено, по пояс, вытаскивал ногу, делал шаг — и снова проваливался. Волокуша взяла, цеплялась за коряги, зарывалась носом в сугробы. Её приходилось выдергивать, раскачивать, а иногда и разгружать наполовину, чтобы перетащить через особо глубокий участок.

Джек шёл сзади, держась за стропу. Он помогал, чем мог — подталкивал сани, когда они застревали, отбрасывал ветки с пути, но силы его таяли с каждой минутой. Дыхание стало хриплым, свистящим, он то и дело спотыкался, повисал на лямке, и тогда Иван останавливался, ждал, пока американец выровняется.

— Keep moving, — бормотал Джек, сам себе, как мантру. — Just keep moving...

Глаза у Ивана слезились не переставая. Снег отражал свет — даже в пасмурный день эта белизна резала так, что хотелось зажмуриться. Он жмурился, щурился, тёр глаза рукавом, но легче не становилось.

Кашель подступал всё чаще. Воздух был холодный, колкий, и каждый вдох отдавался скрежетом в груди. Иван кашлял в кулак, сплевывал на снег — и снова тянул. Ладони горели.

Через час начались овраги. Сначала мелкие, пологие. Спуск — волокуша наезжала сзади, норовила сбить с ног, приходилось тормозить пятками, упираться, чтобы сани не протаранили Ивана. Потом подъем — короткий, крутой. Иван впрягся в лямку, наклонялся вперед почти параллельно земле, ноги скользили, срывались, он падал на колени, вставал, снова падал.

Потом начался овраг глубже. Спуск стал круче, и волокуша, несмотря на все усилия, всё-таки догнала Ивана, ударила по ногам, опрокинулась. Ящики рассыпались по снегу.

Иван стоял на коленях, тяжело дыша, и смотрел на это. Хотелось закричать. Хотелось ударить кого-нибудь. Хотелось лечь и не вставать.

Он не крикнул. Он встал и начал собирать ящики.

Джек помогал. Молча. Они снова грузили сани, снова крепили стропы, снова впрягались.

Через полчаса овраг остался позади. Иван достал компас. Стрелка дрогнула, указала направление. Он посмотрел на деревья — с южной стороны ветвей всегда больше, если лес не слишком густой. Но здесь, в чаще, солнца не было видно, и приметы не работали.

Он вёл по компасу. И по наитию. Где-то там, на юго-востоке, лежало озеро. Он верил в это. Потому что без веры идти было нельзя.

Джек смотрел на него, на компас, на лес, и молчал. Он уже не спрашивал «how far?». Он просто шёл. Вернее, плелся, держась за стропу, спотыкаясь, падая, поднимаясь.

Иван останавливался каждые полчаса. Проверял, жив ли американец. Давал ему воду. Совал в рот кусок шоколада, заставлял жевать. Джек жевал, глотал, и они снова шли.

Глаза у Ивана слезились так, что он почти ничего не видел. Он щурился, тёр их рукавом, но становилось только хуже. Снег, снег, бесконечный снег — он был везде. В глазах, в легких, в мыслях.

Кашель рвал грудь. Иван кашлял в кулак, и на рукавице оставались темные пятна. Он не смотрел на них.



Глава 28.



В землянке штаба аэродрома «База» под Красноярском висела тишина. За окнами февральский ветер гнал позёмку, заметая стоянки с «Аэрокобрами», которые уже третью неделю стояли под брезентом — красивые, хищные, но мёртвые.

Старший лейтенант Дмитрий Горелов сидел за столом, уставившись в стену. Перед ним остывала кружка с чаем. Рядом, на нарах, вповалку лежали лётчики его эскадрильи — Бойко, Щукин, остальные. Кто дремал, кто читал старую газету, кто просто смотрел в потолок.

— Дим, — позвал Бойко с нар. — А если эти запчасти вообще не придут? Что тогда?

Горелов не обернулся.

— Придут. Должны прийти.

— Должны, — хмыкнул Щукин. — Мы уже неделю «должны» живём. А «кобры» всё стоят.

Дверь распахнулась без стука. На пороге стоял майор Ковалёв, начальник аэродрома. Лицо у него было красное с мороза, шапка набекрень, а в руках — листок бумаги, который он сжимал так, будто боялся выпустить.

— Мужики! — крикнул он с порога, и голос его сорвался. — Есть новость!

Все вскочили. Горелов обернулся, вглядываясь в лицо майора.

Ковалёв шагнул в землянку, хлопнул дверью, отряхнул снег с шинели. Подошёл к столу, бросил листок перед Гореловым.

— Читай.

Горелов схватил бумагу. Это была радиограмма из Якутска, переданная по линии штаба. Сухие, казенные строчки прыгали перед глазами, но смысл врезался в сознание мгновенно:

«САМОЛЕТ БОРТ 314 ОБНАРУЖЕН В РАЙОНЕ КВАДРАТА 7-12. ЭКИПАЖ: ДВОЕ ВЫЖИВШИХ. ПОИСКОВАЯ ОПЕРАЦИЯ ПРОДОЛЖАЕТСЯ».

— Живы... — выдохнул Горелов. — Они живы, мужики!

Бойко подскочил к нему, выхватил листок, пробежал глазами. Лицо его расплылось в улыбке.

— Чёрт возьми! Живы! А мы тут... А мы тут сидели, гадали...

Щукин вскочил с нар, подбежал к Бойко, заглянул через плечо. Остальные тоже обступили стол, зашумели, заговорили все разом.

— Тихо! — рявкнул Ковалёв, но сам не сдержал улыбки. — Тихо, я сказал! Не всё так гладко.

Гомон стих. Горелов посмотрел на майора.

— А что не так?

Ковалев сел на табурет, выдохнул. Достал папиросу, закурил, хотя в землянке курить запрещалось. Сейчас на это никто не обратил внимания.

— Садиться там негде, — сказал он. — Тайга, лес стеной. Они ушли от места падения, выложили стрелку из ящиков, пошли к озеру. Километров пятнадцать от места крушения. Озеро маленькое, замёрзшее. Туда, может, Ли-2 сядет на лыжах. Если повезёт.

— А если не повезёт? — спросил Щукин.

Ковалёв затянулся, выпустил дым к потолку.

— Если не повезёт, то сейчас там разрабатывают спасательную операцию. Из Якутска уже вылетел самолет с припасами. Сбросят им палатку, еду, теплые вещи. А завтра, если погода позволит, попробуют сесть на озеро еще раз.

— А погода?

— Погода дрянь, — честно сказал Ковалев. — Циклон идёт. К вечеру пурга.

В землянке снова стало тихо. Радость от новости, что они живы, смешалась с тревогой — успеют ли, выдержат ли, дойдут ли.

— А мы? — спросил Бойко. — Мы чем-то можем помочь?

Ковалёв покачал головой.

— Пока нет. Сидим и ждём. Наша задача — подготовиться к приёму «кобр». Как только запчасти придут — сразу в работу.

— Запчасти, — горько усмехнулся Горелов. — А они вообще будут?

Ковалев посмотрел на него долгим взглядом. Потом достал из кармана ещё один листок, помятый, но с той же казенной печатью.

— Будут. Я только что получил подтверждение из штаба. Американцы отправили дублирующий груз. Через три дня он будет в Якутске. Ещё день-два — и у нас.

Горелов взял листок, прочитал. Потом поднял глаза на майора.

— Через три дня... Это если без задержек.

— Если без задержек, — согласился Ковалёв. — Но я думаю, теперь уже без. Там, говорят, сам генерал Маршалл лично вмешался. Так что груз пойдет вне очереди.

— Маршалл? — удивился Щукин. — Это который начальник штаба армии США?

— Он самый. — Ковалёв усмехнулся.

Горелов вернул листок. Посмотрел на своих летчиков. На их лицах, еще минуту назад хмурых и усталых, появилось что-то новое. Надежда.

— Значит, так, — сказал он, вставая. — Через три дня — запчасти. Значит, через неделю «кобры» пойдут на запад. — Он перевёл взгляд на Ковалёва. — Товарищ майор, а тем двоим, что в тайге... передайте, если связь будет, что мы тут ждём.

Ковалёв кивнул.

— Передам. Обязательно.

Он встал, застегнул шинель, надел шапку. Уже у двери обернулся.

— Держитесь, орлы. Скоро ваша очередь.

Дверь захлопнулась. В землянке повисла тишина, но теперь она была другой. Не тяжелой, не гнетущей. Той тишиной, которая бывает перед бурей. Перед делом.

Горелов подошел к окну, отодвинул брезент. За стеклом кружился снег, заметая стоянку с «Аэрокобрами». Пятьдесят машин стояли под брезентом, как невесты, ждущие своих женихов.

Но теперь они знали: женихи будут. Запчасти в пути. Пилоты живы.

Оставалось только дождаться.

— Ну давай, Иван, — прошептал Горелов в морозную тьму. — Держись. Мы ждём.

За спиной заговорили вполголоса лётчики. Кто-то разливал чай, кто-то просто лежал. Жизнь продолжалась. Война продолжалась.



Глава 29.



Ли-2 шёл над тайгой уже сорок минут, когда Михеев, не отрываясь от карты, ткнул пальцем в боковое стекло:

— Там. За тем перевалом.

Титов довернул штурвал. Самолет накренился, и в разрыве между сопками блеснула ровная белая поверхность. Озеро лежало в каменной чаше — небольшое, километра два в поперечнике, окруженное плотной стеной леса. Лёд был чист, лишь кое-где ветер намел снежные заструги.

— Красота какая, — выдохнул Корсаков. — Прямо как на картинке.

— Садиться будем, — сказал Титов. — Михеев, смотри в оба.

Ли-2 делал круг над озером, снижаясь. Титов внимательно осматривал поверхность — не видно ли трещин, промоин, торосов. Лёд был ровным, синеватым, значит, крепким. В феврале здесь должно было промерзнуть метра на полтора.

— Заходим.

Самолет выровнялся и мягко коснулся снежного покрова. Лыжи заскрипели, подняв тучу снежной пыли. Титов убрал газ, и Ли-2, пробежав метров триста, остановился.

В кабине повисла тишина. Только моторы урчали на холостых.

— Ну, сели, — сказал Корсаков и перевёл дух.

Титов заглушил двигатели. Сразу стало слышно, как завывает ветер за бортом.

— Пошли, работать надо.

Они вывалились из самолета в морозную тишину. Воздух обжег лица, лёгкие сжались. Температура была градусов под тридцать, ветер гнал поземку по льду, заметая следы.

Титов огляделся. Озеро было пустым. Ни души. Только лес — черный, молчаливый, настороженный.

— Никого, — констатировал Корсаков.

— А ты что хотел? Они пешком, по тайге. Может, ещё не дошли. — Титов хлопнул рукавицами. — Давайте, разгружаемся. Ставим лагерь на берегу, вон там, у той скалы. Чтобы с озера видно было.

Михеев уже открывал грузовой отсек. Вдвоём с Корсаковым они вытащили ящики, скатку с палаткой, канистры. Титов нашёл место — небольшую площадку у подножия скального выступа, метрах в тридцати от уреза воды. Отсюда открывался хороший обзор на всю восточную половину озера, откуда, по расчётам, должны были выйти Горохов и Миллер.

Палатка была армейской, брезентовой, на деревянных стойках. Её поставили быстро — Михееву такие штуки были знакомы ещё с финской кампании. Вбили колышки в промерзшую землю (пришлось долбить ломом), натянули растяжки. Получилось добротное укрытие на четверых.

Внутри разложили спальные мешки, ящик с продовольствием, аптечку. Корсаков нарубил сушняка в ближайшем перелеске и развёл костёр перед входом. Пламя затрещало, потянулось вверх, отбрасывая пляшущие тени на брезент.

— Ну, теперь ждать, — сказал Титов, присаживаясь у огня. — Корсаков, давай чай греть.

Через полчаса они сидели у костра, прихлебывая кипяток из жестяных кружек. Солнце, так и не показавшись из-за туч, клонилось к закату, хотя был день. Световой день здесь был коротким, а в пасмурную погоду сумерки сгущались особенно быстро.

— Слушай, командир, — нарушил молчание Корсаков. — А может, пойти навстречу? В лес? Вдруг они там застряли, помощь нужна?

Титов покачал головой.

— Нельзя. Мы не знаем, с какой стороны они выйдут. Лес густой, можно разминуться за сто метров. Они выйдут на озеро — увидят палатку, костёр, дым. А если мы уйдём в лес, они придут сюда, а тут никого. И что? Опять ждать?

— Верно, — поддержал Михеев. — Надо сидеть на месте. Это сейчас единственный ориентир. И сигнал.

Корсаков вздохнул, но спорить не стал.

— А если они не выйдут сегодня? — спросил он.

Титов посмотрел на небо. На западе сгущались тучи — тяжёлые, свинцовые, несущие снег.

— Тогда к вечеру мы улетаем. По прогнозу — пурга. Застрянем здесь — самим придётся выживать, — он кивнул на самолёт, — вытаскивать. Но припасы оставим. Палатку, еду, дрова. Пусть знают, что мы были.

— А вдруг они не увидят? — не унимался Корсаков. — В пургу-то?

— Увидят, — уверенно сказал Михеев. — Палатку видно. Мы её на самом виду поставили. И флажок красный на шест привяжем. Не заметить невозможно.

Титов кивнул.

— Ладно, не каркай. Они должны выйти. Горохов — мужик тёртый, не пропадёт. А американец, хоть и гражданский, но пилот — тоже голова на плечах есть.

Они замолчали, глядя на огонь. Ветер крепчал, позёмка всё сильнее заметала лёд. Где-то в лесу треснуло дерево — мороз работал.

— Пойду флажок поставлю, — сказал Корсаков и поднялся.

Он отвязал от ящика длинную жердь, примотал к верхушке красную тряпку — обрывок старого парашюта — и воткнул шест в снег у самой кромки льда. Тряпка затряслась на ветру, яркая, заметная издалека.

— Красота, — оценил Михеев. — Теперь точно увидят.

Титов посмотрел на часы. До темноты оставалось часа четыре, не больше.

— Ждем, — сказал он. — До шести. Потом — решение.

Они сидели у костра, вглядываясь в черный провал леса на той стороне озера. Тайга молчала.



Глава 30.



Четыре дня. Всего четыре дня прошло с тех пор, как борт 314 ушёл в никуда. А трасса Алсиб работала.

Взлётная полоса Лэдд-Филд гудела, как растревоженный улей. «Аэрокобры» и «Бостоны» один за другим уходили на запад, в сторону Берингова пролива. Механики в промасленных комбинезонах суетились у машин, заправщики качали горючее, летчики в меховых комбинезонах курили у крыльев, ожидая своей очереди.

Крутов стоял у окна в кабинете Семёнова и смотрел на это бесконечное движение. Снаружи, несмотря на мороз, кипела работа. Война не ждала.

— Сорок три, — сказал он, не оборачиваясь.

Семенов поднял голову от бумаг:

— Что?

— Сорок три самолета за эти четыре дня ушло в Красноярск. — Крутов повернулся, в руках у него была сводка. — Истребители, бомбардировщики, транспортники. Поток не останавливается.

Семенов взял сводку, пробежал глазами. Цифры были сухими, но за каждой стояли люди, моторы, километры тайги, риск.

— И потери за эти же дни — две машины. Одна не дотянула до Сеймчана, села на вынужденную. Экипаж живой. Вторая — разбилась при взлёте в Уэлькале, пилот погиб. — Крутов говорил ровно, без эмоций, но желваки на скулах ходили. — Статистика, Алексей Игнатьевич.

Семёнов отложил сводку. За окном очередная «Аэрокобра» оторвалась от полосы, уходя в низкое, серое небо.

— А Иван с американцем? — спросил он тихо. — Что слышно из Якутска?

— Сегодня Титов полетел к озеру. Горбунов докладывал — приземлились, разгрузили припасы. Ждут. Сегодня, если погода позволит, попробуют забрать. — Крутов помолчал. — Пурга там, на севере. Но они должны успеть.

В дверь постучали. Вошел лейтенант, помощник Семёнова:

— Товарищ полковник, там лейтенант Петров. Из госпиталя выписался. Просится на приём.

Семёнов переглянулся с Крутовым.

— Зови.

В кабинет вошёл молодой офицер. Бледный, похудевший, с ещё заметной слабостью в движениях, но в глазах — твёрдость. Лейтенант Сергей Петров, второй пилот, который должен был лететь с Иваном на том самом злополучном рейсе.

— Товарищ полковник, — начал Петров, остановившись у порога. — Я выписан. Врачи сказали — здоров, к полётам годен.

Семенов смотрел на него, и в голове проносились мысли: этот парень чуть не погиб от аппендицита, его заменили американцем, и теперь вся эта история...

 — Знаю, что вместо меня полетел американец. Знаю, что они разбились. — Он сглотнул. — Товарищ полковник, я прошусь в строй. Хочу лететь. Я... я чувствую себя виноватым.

Крутов шагнул вперёд. Его голос был холодным, но не злым:

— Ты не виноват, лейтенант. Аппендицит — не преступление. А то, что они разбились... так бывает.

Петров посмотрел на него с благодарностью, но в глазах осталась боль.

Семенов встал, подошел к Петрову, положил руку на плечо:

— Успеешь ещё налетаться, лейтенант. Груз пойдёт завтра. Пойдешь вторым пилотом к капитану Еремину. Он мужик опытный. А Горохова... мы найдём.

Петров кивнул, щелкнул каблуками и вышел.

В кабинете повисла тишина. Крутов снова подошёл к окну.

— Четыре дня, — сказал он. — Сорок три самолёта. И один борт, о котором мы думаем каждую минуту. Война, Алексей Игнатьевич, не останавливается. Но и мы не остановимся, пока их не найдём.

Семенов кивнул. Он смотрел на взлётную полосу, где уже рулил к старту очередной «Митчелл». Где-то там, за тысячи километров, двое людей боролись за жизнь. А здесь, на Аляске, трасса жила своей жизнью.

Через час в кабинет ворвался запыхавшийся лейтенант-связист:

— Товарищ полковник! Только что принял сообщение из Грейт-Фолс. Американский транспортник с дублирующим грузом для P-39 вылетел. Через четыре часа будет в Фэрбенксе!

Семёнов и Крутов переглянулись.

— Успели, — выдохнул Семёнов. — Чёрт возьми, успели.

— Маршалл своё слово сдержал, — добавил Крутов. — Теперь у нас есть запчасти. Через три дня они будут в Красноярске.

— А через неделю — на фронте, — закончил Семёнов. — И пятьдесят «кобр» наконец-то поднимутся в воздух.

Он подошёл к карте, висевшей на стене. Провёл пальцем от Фэрбанкса через Берингов пролив, через Уэлькаль, Сеймчан, Якутск — до Красноярска.

За окном снова взревели моторы. Очередная эскадрилья уходила на запад. Война продолжалась.



Глава 31.



Они шли уже четвёртый час, когда начался спуск.

Иван заметил это по тому, как изменился лес — деревья стали ниже, реже, между стволами проглядывал просвет. Впереди, судя по карте, должна была быть седловина между двумя сопками, а за ней — озеро.

Склон был не крутым, но коварным. Снег здесь лежал неровно — ветер сдувал его с открытых мест, наметая сугробы в низинах. Под тонким слоем свежего снега угадывался старый наст — твердый, скользкий, как стекло.

Джек шёл сзади, держась за стропу. Он устал так, что уже не чувствовал ног. Глаза слипались, мысли путались. Он просто переставлял ноги, надеясь, что они сами знают, куда идти.

— Careful, — пробормотал он, сам не зная зачем. — Slow down...

Иван не обернулся. Он высматривал место, где можно было бы выровнять сани, притормозить, дать себе и Джеку передохнуть.

И тут Джек поскользнулся.

Это случилось в одно мгновение. Нога попала на гладкий, отполированный ветром участок наста. Подошва скользнула, он дернулся, пытаясь удержать равновесие, и в этот момент левая нога провалилась в щель между двумя камнями, скрытую снегом.

Треск.

Джек даже не сразу понял, что это за звук. Он услышал его одновременно с тем, как рухнул на бок, вытянув ногу в неестественном положении.

А потом пришла боль. Она не накатывала постепенно — она взорвалась мгновенно, от лодыжки до самого паха, белая, жгучая, невыносимая. Джек открыл рот, чтобы закричать, но из горла вырвался только хриплый, сдавленный стон.

Иван обернулся на звук падения. Увидел Джека, скорчившегося на снегу, неестественно вывернутую ступню, побелевшее лицо американца.

— Чёрт! — Он бросил лямку и рванул к Джеку, проваливаясь в снег, спотыкаясь о коряги.

Джек сидел, опираясь на руки, и смотрел на свою ногу. Ступня была вывернута наружу под углом, которого быть не должно. Он попытался пошевелить пальцами — и задохнулся от боли. В глазах потемнело, к горлу подступила тошнота.

— Ivan... — прохрипел он. — I... I can't...

Иван уже был рядом. Он опустился на колени, оттолкнул руки Джека, которые тот тянул к ноге.

— Не трогай! — рявкнул он, хотя знал, что американец не поймет слов. — Сиди смирно.

Джек понял жест. Замер, только дышал часто и мелко, закусив губу до крови.

Иван осторожно, стараясь не причинять лишней боли, осмотрел ногу. Опыт подсказывал: перелом лодыжки. Скорее всего, закрытый — кость не торчит наружу, но смещение есть. Если не зафиксировать, будет хуже.

— Шину надо, — сказал он вслух, больше себе, чем Джеку. — Держись.

Он вскочил и огляделся. Рядом рос мелкий кедрач — корявый, но с крепкими ветками. Иван выхватил топор, несколькими ударами срубил две прямые ветки толщиной в палец, обломал сучки. Потом рванул к волокуше, достал из мешка аптечку, бинты.

Джек сидел, не двигаясь, вцепившись руками в снег. Лицо его было серым, по вискам катился пот, хотя мороз стоял под двадцать. Он смотрел, как Иван возится с ветками, и пытался дышать ровно.

Иван вернулся, снова опустился на колени.

— Сейчас будет больно, — сказал он, глядя Джеку в глаза. — Терпи.

Американец не понял слов, но понял взгляд. Кивнул. Сжал зубы.

Иван действовал быстро и жёстко, как учили на фронте. Сначала — освободить ногу от сапога. Он расшнуровал ботинок, стараясь не дергать ступню. Джек зашипел, но смолчал. Сапог снялся с трудом — нога уже начала опухать.

Под носком кожа была белой, почти синюшной. Лодыжка распухала на глазах.

Иван приложил ветки — одну снаружи, одну изнутри — так, чтобы зафиксировать сустав. Потом начал бинтовать.

Джек смотрел, как русский, с его обветренными, стертыми в кровь руками, аккуратно, но туго накладывает бинт. Каждое движение отдавалось болью, но он терпел, только иногда выдыхал сквозь зубы короткое: «Fuck... fuck...»

Иван бинтовал молча. Только когда повязка была готова, он поднял глаза на Джека.

— Держать будет, — сказал он, показывая на шину. — Ходить нельзя. Тащить будем.

Джек понял. Кивнул. И вдруг, впервые за всё время, его лицо исказилось не от боли, а от чего-то другого. От стыда.

— I'm sorry, — прошептал он. — I'm so sorry... I'm dead weight now...

Иван не понял слов, но понял интонацию. Он положил руку на плечо Джека, сжал.

— Молчи, — сказал он жёстко. — Выживем.

Он поднялся, подошёл к волокуше. Посмотрел на ящики. Потом на Джека. Потом снова на ящики. Американец сидел на снегу, привалившись спиной к камню, и держался за забинтованную ногу. Лицо его было серым, глаза провалились, губы потрескались. Он смотрел на Ивана снизу вверх, и в этом взгляде не было ничего, кроме боли и вины.

Иван перевел взгляд на волокушу. На ящики. Сорок пять килограммов груза. Поршневые кольца, лопатки турбин, прицелы. То, ради чего они поднялись в небо, ради чего погиб Алексей, ради чего они сами тащились эти два дня.

Потом снова на Джека. Семьдесят пять килограммов живого человека. С переломанной ногой, с начинающимся ознобом, с глазами, в которых плескался страх, что его бросят.

Выбор был чудовищным. И в то же время выбора не было. Иван подошёл к волокуше и начал разгружать ящики.

Джек смотрел, не веря своим глазам. Иван сбрасывал в снег поршневые кольца, лопатки, инструменты. Тяжёлые, ценные, необходимые. То, что они несли через бурелом, через овраги, через ледяную пустоту.

— No, — прохрипел Джек. — Ivan, no... The cargo...

Иван не обернулся. Он открыл плоский металлический кейс — прицелы. Три штуки, упакованные в бархатные гнёзда. Это было самое ценное. Без них «кобры» не могли стрелять.

Он засунул их в свой рюкзак. Туда же — аптечку, остатки еды, котелок. Всё остальное осталось лежать на снегу.

Потом он подошёл к Джеку, наклонился и помог ему подняться.

— Надо, — сказал он коротко. — Идём.

Джек попытался встать на здоровую ногу — и зашипел от боли, когда вес тела пришелся на неё. Иван подхватил его под мышки, почти донёс до саней.

Волокуша была широкой — они делали её с запасом. Джек поместился, свесив здоровую ногу, а сломанную вытянув вдоль. Иван достал из кучи брошенного добра две прямые, крепкие ветки — почти как лыжные палки — и сунул их Джеку в руки.

— Смотри, — сказал он, показывая жестами. — Ты сидишь. Отталкиваешься. Помогаешь мне.

Он изобразил, как упираться палками в снег, как толкать сани вперед. Джек понял. Кивнул. Сжал палки побелевшими пальцами. Иван накинул лямку на грудь, дёрнул. Волокуша тронулась — тяжело, со скрежетом.

Скорость упала вдвое, а то и больше. Раньше волокуша шла за Иваном почти сама — только придерживай. Теперь каждый метр давался с боем. Тяжесть Джека, который не мог сидеть ровно и всё время кренился, заставляла их вилять, зарываться в снег, цепляться за коряги.

Джек отталкивался палками, как мог. Он втыкал их в снег, напрягал здоровую ногу, помогал Ивану тянуть. Но сил у него почти не осталось. После каждого толчка он заваливался набок, и Иван останавливался, поправлял его, выравнивал сани.

— Sorry, — хрипел Джек. — Sorry... I'm trying...

Иван не отвечал. Он просто снова наклонялся в лямку и тянул.

Лес вокруг был глухим, старым. Стволы уходили в небо, кроны смыкались где-то далеко, почти не пропуская свет. Снег здесь был рыхлым, провальным, и волокуша то и дело застревала. Тогда Иван останавливался, обходил сани спереди, выдергивал их руками, перетаскивал через особо глубокие участки.

Спина горела. Плечо, которое Джек вправил в первый день, ныло тупой, пульсирующей болью. Ладони, стертые в кровь, саднили при каждом рывке. Кашель раздирал грудь, но Иван не обращал внимания. Он просто шёл. Шаг за шагом. Метр за метром.

Джек смотрел на его согнутую спину и молчал. Впервые в жизни он не находил слов. Ни про себя, ни вслух. Было только это — боль в ноге, стыд в душе и русский, который тащил его вперед, не спрашивая, не жалуясь, не останавливаясь.

Через час Иван остановился. Он сбросил лямку и рухнул на колени прямо в снег. Сердце колотилось где-то в горле, дыхание вырывалось хриплыми, рваными толчками. Перед глазами плыло.

Джек смотрел на него и молчал.

Иван поднялся, шатаясь, подошёл к Джеку, проверил ногу. Повязка держалась, шина не сползла. Но американец дрожал — мелко, непрерывно, и эта дрожь не была от холода.

— Температура, — сказал Иван вслух. — Началось.

Он огляделся. Место было открытым — седловина между сопками, где ветер сдул почти весь снег. Рядом торчали несколько корявых лиственниц, под ними — куча сушняка.

— Костер, — сказал Иван. — Сейчас.

Он заставил себя работать. Собрал ветки, наломал сухих сучьев, расчистил площадку. Спички кончались, но он нашел бересту, чиркнул — огонь появился сразу.

Джек сидел на санях, глядя на пламя. Его трясло так, что стучали зубы.

Иван набил котелок снегом, поставил на огонь. Потом подошёл к Джеку, расстегнул его куртку, запустил руку под свитер. Кожа была горячей, сухой.

— Жар, — сказал Иван. — Плохо.

Джек смотрел на него мутными глазами. Он уже плохо соображал, где находится. Ему казалось, что он снова в Сан-Диего, на пирсе, и Кэтрин смеётся, размахивая руками.

— Katherine... — прошептал он. — I'm here... I'm coming home...

Иван отвернулся. Он достал из рюкзака аптечку, порылся в ней. Американские лекарства — он не знал, что там, но нашёл ампулы с чем-то, похожим на жаропонижающее. В инструкции разбираться было некогда.

Он набрал в шприц, подошёл к Джеку, закатал рукав.

— Укол, — сказал он. — Будет легче.

Джек не сопротивлялся. Он даже не почувствовал укола.

Вода закипела. Иван заварил чай — крепкий, горячий, с сахаром из остатков пайка. Напоил Джека, заставил выпить почти кружку. Потом укутал его в брезент, подоткнул со всех сторон.

— Посиди, — сказал он. — Я отдохну.

Он сел у костра, прислонившись спиной к волокуше. Ладони горели, плечо ныло, глаза слезились от дыма и усталости. Он смотрел на огонь и думал.

До озера оставалось километра четыре. Может, пять. Если они пойдут в таком темпе — еще часа три. Если Джек не потеряет сознание. Если сам Иван не рухнет.

А там, на озере, может быть, уже ждут. Самолёт. Люди. Тепло. А может, и нет.

Иван закрыл глаза на минуту. Всего на минуту. Когда он открыл их, Джек спал. Дышал ровнее, дрожь почти прошла. Лекарство, видимо, подействовало.

Иван подбросил в костер веток. Посмотрел на небо. Солнце клонилось к закату. Оставалось часа три светового дня, не больше.

Надо было идти. Он встал, подошёл к Джеку, тронул за плечо.

— Пора, — сказал он. — Идём.

Джек открыл глаза. Мутные, красные, но уже осмысленные. Кивнул. Иван подал ему палки. Сам взялся за лямку.

— Давай, — сказал он. — Ещё немного.


Иван впрягся в лямку, как бурлак на Волге — корпус наклонен вперед почти параллельно земле, ноги упираются в снег, руки судорожно сжимают стропы. Волокуша тащилась сзади, и каждый её рывок отдавался болью в плече, в пояснице, в стертых до мяса ладонях.

Скорость упала. Если раньше они проходили километр за час, то теперь километр растягивался на два, а то и на три. Иван не смотрел на часы — он считал шаги. Тысяча шагов. Остановка. Ещё тысяча. Остановка.

Джек лежал на санях, закутанный в брезент, с палками в руках, которыми он пытался отталкиваться, помогая Ивану. Но сил почти не осталось. После каждого толчка он заваливался набок, и сани начинали вилять, цепляться за коряги.

— Держись ровно! — кричал Иван, оборачиваясь. — Не двигайся лишний раз!

Джек не понимал слов, но понимал интонацию. Он старался лежать смирно, сцепив зубы, чтобы не стонать.

Каждые пятнадцать-двадцать минут Иван останавливался. Он сбрасывал лямку, подходил к саням, проверял Джека.

— Жив?

Джек кивал. Он был жив, но с каждым разом всё меньше.

Первым делом Иван проверял ногу. Шина держалась, но повязка сползла — пришлось поправлять. Лодыжка распухла, кожа вокруг стала синюшной, холодной на ощупь. Иван осторожно массировал здоровые участки, чтобы разогнать кровь.

— Терпи, — говорил он. — Надо терпеть.

Потом он растирал Джека. Здоровые руки, грудь, спину. Движения были жесткими, почти грубыми — только бы кровь пошла, только бы не замёрз. Джек морщился, но молчал.

Иван доставал флягу. Вода была еще теплой — он носил ее под курткой, у самого тела. Вливал Джеку в рот несколько глотков, заставлял проглотить.

— Пей. Надо пить.

Джек пил. Потом Иван доставал еду. Галеты, шоколад. Свою долю он отдавал Джеку.

— Ешь.

Джек мотал головой. Он видел, как осунулся Иван, как запали глаза, как дрожат руки. Он не мог брать его еду.

— No, — хрипел он. — You... you need...

Иван не слушал. Он просто совал шоколад Джеку в рот, заставлял жевать и глотать.

— Ешь, я сказал. Тебе нужнее.

Джек жевал, и слёзы текли по его щекам. Не от боли — от бессилия и стыда.

Иван смотрел на него секунду, потом отворачивался. Не время для жалости.

— Отдыхай. Через пять минут идем дальше.

Он садился прямо в снег, прислонился спиной к саням и закрывал глаза. Сердце колотилось, лёгкие разрывал кашель. Пять минут отдыха — роскошь, которую он не мог себе позволить, но без которой рухнул бы окончательно.

Джек смотрел на него. На эту согнутую спину, на стертые в кровь ладони, на воспаленные, слезящиеся глаза. И понимал: этот русский тащит его на себе. Тащит, хотя сам еле держится.

— Вставай, — говорил Иван, поднимаясь сам себе.

Он накидывал лямку, поправлял упряжь, делал первый шаг. Сани вздрагивали, трогались с места. Джек цеплялся в палки, пытался отталкиваться, но сил почти не было. Он просто лежал, стараясь не мешать, и смотрел в небо.

Небо было серым, низким, без просветов. Где-то там, за тучами, должно было быть озеро. Где-то там их ждали. Или не ждали.

Иван тянул. Ноги скользили, срывались, он падал на колени, вставал, снова тянул. Один неверный шаг — и сани могли перевернуться, Джек вывалиться, груз рассыпаться. Он шёл медленно, осторожно, выбирая путь, объезжая бугры и коряги.

С каждым шагом силы таяли. Но он не мог остановиться. Потому что если остановится — Джек замерзнет. Если упадёт — не встанет. Если бросит — не простит себе никогда.

Он тащил. Метр за метром. Тайга молчала. Только скрип снега, тяжёлое дыхание да редкие стоны Джека нарушали эту ледяную тишину.

Где-то впереди было озеро. Иван верил в это. Потому что без веры идти было нельзя.



Глава 32.



Время шло. Титов посмотрел на часы. Пять часов вечера. Солнце уже село за сопки, и тайга погрузилась в сизые, быстро густеющие сумерки. Светового дня оставалось минут двадцать, от силы полчаса.

А из леса никто не выходил.

— Командир, — позвал Корсаков. Он стоял у кромки льда, вглядываясь в черную стену деревьев. — Может, ещё немного? Полчаса?

Титов подошел к нему, встал рядом. Всматривался в лес так, что заболели глаза. Там, между стволов, мелькали тени — но это были только тени. Движение веток, игра света, обман зрения.

— Не идут, — сказал Михеев из-за спины. Он уже собрал карты, уложил планшет. — Если бы вышли на озеро, мы бы увидели. Лёд открытый, далеко видно.

— А если они с другой стороны? — Корсаков махнул рукой на противоположный берег, скрытый в сумерках.

Титов покачал головой:

— Тогда они увидят палатку, костровище, наши следы. Поймут, что мы были. Припасы мы оставили — там и еда, и палатка, и дрова. Переждут.

Ветер усилился. Позёмка закрутилась на льду, заметая следы, заметая надежду.

— Командир, — Михеев подошёл ближе, показал на небо. — Смотри.

На западе, над сопками, небо наливалось свинцом. Тяжёлые тучи ползли в их сторону, закрывая последние просветы. Воздух стал плотным, влажным — пахло снегом.

— Пурга через час будет здесь, — сказал Михеев. — Если не раньше.

Титов смотрел на лес. Там было темно и пусто.

— Заводи моторы, — приказал он. Голос его сел, пришлось откашляться. — Заводи, я сказал.

Корсаков не двинулся с места. Он всё ещё вглядывался в лес.

— Лейтенант, — окликнул Титов. — Моторы. Живо.

Корсаков вздохнул, развернулся и пошёл к самолёту.

Титов остался у кромки льда. Он смотрел на лес, и в голове крутилась одна мысль: «Ну давай, Горохов. Выходи. Мы здесь. Мы ждём».

Лес молчал.

Моторы Ли-2 заурчали, сначала тихо, потом громче. Лопасти винтов завертелись, поднимая снежную пыль. Самолет вздрагивал, прогреваясь перед взлетом.

Михеев подошёл к Титову, тронул за плечо:

— Пора, командир.

Титов кивнул. Ещё раз посмотрел на лес.

— Мы вернёмся, — сказал он тихо, будто Горохов мог его услышать. — Завтра. Как только пурга стихнет. Держитесь.

Он развернулся и пошёл к самолёту.

В кабине было еще прохладно. Корсаков сидел в правом кресле, Михеев устроился сзади с картами. Титов занял своё место, надел шлемофон, проверил приборы.

— Готовы? — спросил он.

— Готовы, — ответили оба.

Титов дал газ. Самолет тронулся с места, выруливая на середину озера. Развернулся против ветра, замер на секунду.

Титов посмотрел в боковое стекло. На берегу, у скалы, осталась палатка. Красная тряпка на шесте трепалась на ветру, прощаясь.

— Взлетаем.

Он двинул секторы газа вперёд. Моторы взревели, самолет рванул по льду, набирая скорость. Толчки, скрежет лыж, и вдруг — тишина. Они оторвались.

Титов заложил вираж, делая прощальный круг над озером. Внизу, в сумерках, еле виднелась палатка, тёмное пятно кострища, их следы на снегу.

А лес стоял чёрной стеной. И никто не выходил из него.

— Прощайте, ребята, — прошептал Корсаков. — Держитесь.

Титов выровнял машину и взял курс на Якутск. Внизу, под крылом, уже начиналась пурга. Снег валил так густо, что через минуту озеро скрылось из виду.



Глава 33.



Солнце, которое должно было греть, только слепило.

Иван услышал вдали шум моторов самолета. Он верил, что самолет приземлился и они вот вот дойдут к озеру там спасение.

— Мать твою, — прошептал Иван сквозь зубы, делая очередной шаг. — Ну почему сейчас? Почему именно сейчас, когда до озера рукой подать?

Лямка врезалась в грудь, в плечо. Сани тащились сзади, и каждые несколько метров Джек тихо стонал — непроизвольно, сквозь сжатые зубы. Иван слышал эти стоны, и каждый отдавался в нём глухой, иррациональной злобой. Злостью на Джека.

— Замолчи, — зашипел он себе под нос. — Замолчи, не ной. Я и так тебя тащу.

Он знал, что это несправедливо. Знал, что американец не виноват. Знал, что любой на его месте сломал бы ногу, упав в такую ловушку. Знал — но злость не слушалась разума.

Она была здесь, в груди, тяжелая, как тот груз, который он бросил на льду.

Иван остановился. Сбросил лямку, подошел к саням.

Джек лежал, закутанный в брезент, и смотрел на него снизу вверх. Глаза у него были мутными, но он нашёл в себе силы поднять большой палец.

— I'm here, — прошептал он. — Still here.

Иван кивнул. Злость схлынула, уступив место вине. Он отогнал мысли, достал флягу, влил Джеку в рот несколько глотков.

— Держись, — сказал он. — Скоро озеро.

Джек понял. Кивнул. Иван вернулся к лямке. Сумерки. Они шли дальше. В темноте руки коченели мгновенно. Иван растирал их на ходу, дышал в кулак, но тепло не задерживалось.

Ветер усилился. Он дул с севера, пронизывающий, злой. Даже в движении, даже когда Иван тащил сани из последних сил, этот ветер находил щели в одежде, забирался под куртку, выстуживал спину.

Иван смотрел под ноги, выбирая дорогу. Снежные козырьки нависали над тропой — тяжёлые, опасные. Если задеть такой, сверху рухнет ком снега, засыплет с головой. Иван обходил их стороной, делая крюк, тратя последние силы на лишние метры.

Промоины под снегом — еще одна ловушка. Камни, корни, пустоты. В одну такую провалился Джек. Иван теперь обходил каждый подозрительный бугор, тыкал палкой, проверял. Время уходило, но рисковать нельзя было.

— Ещё немного, — бормотал он. — Ещё немного.

Джек лежал на санях и смотрел в небо. Оно было серым, низким, без просветов. Где-то там, за этим небом, была Кэтрин. Она, наверное, сейчас спит — в Сан-Диего другая ночь. Или завтракает. Или гуляет по пирсу, где они познакомились.

Он закрывал глаза и видел её лицо. Улыбку. Волосы, развевающиеся на ветру.

— Прости, — шептал он. — Прости, что не вернусь.

Мысли о смерти приходили легко. Слишком легко. Они не пугали — они успокаивали. Если закрыть глаза и не открывать, всё кончится. Не будет боли, не будет холода, не будет стыда.

Стыд. Джек смотрел на согнутую спину Ивана, на его рваное дыхание, на то, как он падает на колени, встаёт и снова тянет. Этот русский тащил его. Тащил, хотя сам еле держался на ногах. Тащил, хотя мог бросить, оставить здесь, в лесу, и уйти один — быстрее, легче, без чужой слабости. Он не бросил.

— Why? — прошептал Джек. — Why are you doing this?

Иван не ответил. Он даже не обернулся.

К вечеру ветер стал злее. Температура упала, и даже в движении стало невозможно согреться. Иван останавливался каждые десять минут — не отдыхать, а растирать Джека, чтобы тот не замёрз совсем.

Он совал руки под брезент, растирал грудь, живот, здоровую ногу. Джек вздрагивал, мычал что-то, но не сопротивлялся.

— Живи, — бормотал Иван. — Живи, слышишь? Я тебя вытащу. Я столько самолётов вытащил — и тебя вытащу.

Он не знал, слышит ли его Джек. Но ему самому эти слова были нужны.

Когда он снова вставал в лямку, в голову приходил страх. Холодный, липкий, от которого не спасало никакое движение.

Если он упадёт сейчас — они умрут оба. Если ноги подкосятся, если сердце не выдержит, если просто закроет глаза на минуту и не откроет — конец.

Он не имел права падать.

— Вставай, — говорил он себе. — Иди. Ещё шаг. Ещё.

Когда стемнело сильнее, они услышали вой. Сначала далёкий, едва различимый. Потом ближе. Потом — сразу с нескольких сторон.

Джек вздрогнул. В его глазах мелькнул животный ужас.

— Wolves, — прошептал он. — They're coming...

Иван остановился. Прислушался. Вой шёл с северо-востока, оттуда, где они были несколько часов назад. Волки шли по следу. Чуяли кровь, слабость, скорую добычу.

Иван огляделся. Место было открытым — редколесье, мелкий кустарник. Не лучшее для ночлега, надо идти дальше. Вой повторился. Ближе.

— Надо идти, — сказал он вслух и снова впрягся в лямку.

Сил почти не осталось. Ноги подкашивались, перед глазами плыло, но он шёл. Каждый шаг отдавался болью во всём теле, но останавливаться было нельзя. Волки не прощают слабости.

Джек молчал. Он только сжимал палки и пытался отталкиваться, помогая Ивану, но силы оставили его ещё час назад. Он просто лежал, глядя в тёмное небо, и слушал вой. С каждым разом всё ближе.

Он сделал ещё шаг. Ещё. Ещё. И вышел из леса. Перед ним лежало озеро. Белое, ровное, как стол. И пустое.

Иван замер, не веря своим глазам. Он всматривался в темноту, пытаясь разглядеть силуэт самолёта. Но там ничего не было. Только снег, только лёд, только ветер.

— Нет, — прошептал Иван. — Нет, нет, нет...

Он смотрел в небо, и чувствовал, как внутри всё обрывается. Они улетели. Не дождались. Ушли. Стоял, тяжело дыша, и смотрел в пустое небо. Снег усиливался, крупные хлопья падали на лицо, таяли на горячей коже.

И тут он увидел. Метрах в сорока от берега, на льду, что-то темнело. Он прищурился, пытаясь разглядеть. Ветер трепал красную тряпку, привязанную к высокой жерди. Флаг. А рядом — тёмный бугор. Палатка.

— Там, — выдохнул Иван. — Там...

Он рванул волокушу вперёд, выходя на лёд. Ноги скользили, сани виляли, но он не останавливался. Сорок метров. Тридцать. Двадцать.

Красный флаг трепался на ветру, как живой.

Он подтащил сани к палатке, рухнул на колени. Рванул брезентовый полог — внутри было темно, но пахло сухим теплом, бензином, людьми. Спальные мешки, ящики, сложенные дрова.

 — Мы дошли.

Он перетащил американца внутрь, уложил на спальник. Тот был без сознания — или просто спал, Иван не мог понять. Глаза закрыты, дыхание ровное.

Иван вывалился наружу, набрал охапку дров из аккуратно сложенной поленницы. Вернулся, нащупал в темноте остатки костра — кто-то разводил огонь здесь, перед палаткой. Угли ещё тлели, пряча тепло под слоем пепла.

Он подбросил щепок, бересту, раздул. Огонь вспыхнул, осветив палатку, ящики, лицо спящего Джека.

Иван сидел у костра, смотрел на пламя и слушал, как за стеной палатки воет ветер. Где-то далеко, в лесу, завыли волки.

Он подбросил еще дров. Огонь взметнулся выше, отбрасывая пляшущие тени на брезент.

— Дошли, — сказал он тихо.

За палаткой начиналась пурга. Но здесь, внутри, было тепло. Впервые за много дней.



Глава 34.



Самолёт пришёл поздней ночью.

В Фэрбанксе уже давно опустилась полярная тьма, только огни взлетной полосы горели тусклыми желтыми точками, разгоняя морозную мглу. Моторы Ли-2 стихли, и в наступившей тишине было слышно только, как завывает ветер да поскрипывает замёрзший снег под ногами встречающих.

Крутов стоял у края лётного поля, заложив руки за спину. Он ждал.

Из самолёта вышел человек в форме — подполковник, судя по погонам, и пилоты за новой партией самолетов.  Шинель нараспашку, шапка сдвинута на затылок, в руках — потертый планшет. Он огляделся, заметил Крутова и направился к нему, проваливаясь в снег по щиколотку.

— Майор Крутов? — спросил он, подойдя вплотную. Голос был хриплым с дороги, но твердым.

— Так точно.

— Подполковник Грибов. Из Москвы. Из Главного управления. — Он протянул руку, Крутов пожал. Ладонь у Грибова была сухая, горячая. — Пройдемте, где поговорить можно?

Крутов кивнул:

— В штабе. Там и тепло, и тихо.

В кабинете Семёнова было натоплено, но Грибов шинель не снял. Он сел за стол, положил перед собой планшет, расстегнул клапан. Крутов остался стоять у двери — привычная поза, наблюдателя и барьера.

— Я из отдела особого контроля, — начал Грибов без предисловий. — Занимаюсь расследованием инцидентов на трассе. Ваш случай, с бортом 314, попал к нам ещё четыре дня назад.

Крутов молчал, ждал.

— Мне нужна информация. Полная. Без купюр. — Грибов поднял глаза, и в них была та холодная, профессиональная жесткость, которую Крутов узнавал безошибочно. — Кто санкционировал полёт? Почему на борту оказался иностранец? Какие документы оформляли?

— Санкция была получена из Москвы, — ответил Крутов ровно. — Запрос ушёл по двум каналам: по линии ВВС и по нашей. Ответ пришел через пять часов. С грифом «САНКЦИОНИРОВАНО».

Грибов кивнул, сделал пометку в блокноте.

— Кто отправлял запрос?

— Я и полковник Семёнов.

— Текст помните?

— Дословно. «Исключительно ввиду чрезвычайной оперативной необходимости, изложенной в донесении № 287-С, разрешаю в порядке единичного исключения. Ответственность за последствия и соблюдение режима изоляции несёт лично начальник миссии».

Грибов записал, не поднимая головы.

— Американский пилот. Джек Миллер. Что о нём известно?

— Гражданский инструктор. Контракт с ВМС США. Работал на приёмке, обкатывал P-39. Летал на «Митчеллах». Благонадёжность, насколько можно судить, — высокая. Летел по приказу своего командования, после того как капитан Эдвардс лично его уговорил. Никаких признаков нелояльности не проявил. Наоборот, вел себя профессионально, помогал Горохову в полете вместо нашего второго пилота.

— Теперь о Горохове. Старший лейтенант Иван Горохов. Что скажете?

Крутов чуть помедлил, подбирая слова.

— Фронтовик. Летал под Сталинградом. На его счету три сбитых «мессера» и несколько «юнкерсов» лично. Орден Красного Знамени. С фронта сняли приказом, отправили сюда как опытного пилота. — Крутов говорил ровно, но в голосе чувствовалось уважение. — Дисциплинирован, хладнокровен, технику знает. Мать и жена с дочерью погибли в бомбёжку в сорок втором. С тех пор — один. Воюет без страха, но не безрассудно. Таких на фронте берегут.

— Личное дело читал, — сказал Грибов. — Меня интересует ваша оценка. Как человека. Как офицера.

— Надежен, — коротко ответил Крутов.

Грибов записал, помолчал, потом отложил карандаш.

— Теперь о полковнике Семёнове.

Крутов внутренне подобрался. Он ждал этого вопроса.

— Характеристика нужна.

— Семёнов — опытный штабист. Служит давно, ещё с финской. На трассе с самого начала. Дисциплинирован, требователен, но не самодур. Лётчики его уважают. — Крутов говорил осторожно, взвешивая каждое слово. — В ситуации с бортом 314 проявил инициативу. Мог не отправлять запрос, мог спихнуть решение на других. Не спихнул. Рискнул карьерой — и жизнью, если уж на то пошло. Потому что понимал: груз нужен фронту. И без второго пилота не обойтись.

Грибов смотрел на него внимательно, не мигая.

— А вы, майор? Вы тоже рисковали. Почему поддержали?

Крутов усмехнулся — едва заметно, одними уголками губ.

— Потому что альтернатива была — потерять надежду вовремя отправить груз и пятьдесят «кобр» в Красноярске так бы и не взлетели. А за ними — жизни лётчиков на фронте. Цифры, подполковник. Если можно спасти людей ценой нарушения инструкции, я это нарушение санкционирую. А потом отвечу. К сожалению самолеты не все долетают, не предназначены для нашего климата.

Грибов кивнул. Потом закрыл блокнот, убрал в планшет.

— Я понял. Доложу наверх, что оба офицера действовали в рамках служебной необходимости, в условиях чрезвычайной обстановки. Санкция была получена, документы оформлены, американец летел на законных основаниях. — Он поднялся, застегнул планшет. — Горохов, если выживет, будет представлен к награде?

— Если выживет, — повторил Крутов. — Нет, они здесь не как фронтовики, ордена не положены.

Грибов слушал Крутова не перебивая. Только карандаш иногда скрипел по бумаге, фиксируя даты, фамилии, номера документов. Когда Крутов закончил, подполковник закрыл блокнот, откинулся на спинку стула.

— Хорошо, майор. С вами почти всё ясно. — Он помолчал секунду. — Позовите полковника Семёнова.

Крутов вышел, прикрыл за собой дверь. В коридоре было холодно, пахло махоркой. Он остановился у стены, достал папиросу, но закуривать не стал.

Семенов поднялся из-за стола в комнатке связи, поправил ремень, одернул гимнастерку и вошёл в кабинет.

— Садитесь, полковник, — кивнул Грибов. Голос его звучал устало, но без прежней казенной жёсткости.

Семенов сел напротив. Грибов смотрел на него несколько секунд, потом неожиданно улыбнулся — устало, но тепло.

— Знаете, Алексей Игнатьевич, я ваш запрос читал. Тот самый, который вы в Москву отправили. — Он постучал пальцем по планшету. — Грамотно написано. Чётко. И главное — с пониманием, чем рискуете.

Семёнов молчал, ждал.

— Вы, наверное, думаете, что я сейчас начну вас воспитывать? — Грибов покачал головой. — Нет. Санкция была. Из самого верха. Значит, там тоже поняли: без этого груза нельзя. А раз так — вы всё сделали правильно.

Он помолчал, собираясь с мыслями.

— Я не для того сюда прилетел, чтобы искать крайних. У меня другая задача — разобраться и доложить наверх, как обстановка. И я вам скажу прямо: ваш поступок, полковник, я уважаю. Рискнуть карьерой, а может, и жизнью, ради того, чтобы пятьдесят машин на фронт ушли — это дорогого стоит.

Семёнов слушал, и лицо его, напряженное до этого, чуть расслабилось.

— Спасибо, товарищ подполковник.

— Не за что. — Грибов откинулся на спинку стула. —  Завтра утром я вылетаю обратно. С транспортником с дублирующим грузом запчастей. Тех самых, что Горохов вёз. Американцы своё слово сдержали, прислали вторую партию. Через два дня она будет в Красноярске.

Семенов кивнул. В глазах его мелькнуло облегчение.

— Хорошо. Значит, не зря старались.

— Не зря. — Грибов встал, одернул шинель. — Я, Алексей Игнатьевич, рапорт свой дописать должен. Бюрократия, сами знаете. Без бумажки ни туда, ни сюда. — Он усмехнулся. — Так что вы пока свободны. И майора Крутова с собой заберите. Мне с ним больше говорить не о чем.

Он протянул руку. Семёнов пожал — крепко, по-мужски.

— Спасибо за службу, полковник. И дай бог, чтобы Горохов с американцем живыми выбрались. Тогда и рапорт мой совсем другим будет.

— Будем надеяться, — ответил Семёнов.

Он вышел в коридор. Крутов, увидев его, шагнул навстречу.

— Ну? — спросил он коротко.

— Нормально. — Семёнов похлопал его по плечу. — Пошли, майор. Рапорт он будет писать.

Они пошли по длинному коридору штаба. За окнами выл ветер, в тёплом кабинете, подполковник Грибов склонился над бумагами, выводя сухие казенные строчки. Бюрократия есть бюрократия. Но он знал: сегодня ночью он разговаривал с настоящими офицерами. И это стоило того, чтобы прилететь сюда, в эту ледяную даль.



Глава 35.



Ли-2 коснулся полосы в Якутске, когда часы показывали начало восьмого вечера. Пурга, оставшаяся за хребтом, ещё не добралась сюда, но ветер уже крепчал, и снег стелился по взлетному полю.

Титов заглушил моторы. В наступившей тишине было слышно только, как постукивает остывающий металл да завывает за бортом ветер.

— Ну, прилетели, — сказал Корсаков, откидываясь на спинку кресла. Голос его звучал устало, без всяких эмоций.

Михеев молча собирал карты, укладывал планшет.

Из штаба уже бежал дежурный, махал рукой: давай, мол, быстрее, начальство ждёт.

Титов вылез из кабины, спрыгнул на снег. Ноги подкосились — сказалось многочасовое сидение в тесном кресле. Он устоял, поправил шлемофон и зашагал к штабу.

Корсаков и Михеев за ним.

Горбунов сидел за столом, перед ним лежала развернутая карта. Увидев вошедших, он поднял голову.

— Ну?

Титов остановился у порога, переминаясь с ноги на ногу. Корсаков и Михеев встали за его спиной.

— Докладываю, товарищ майор. Вылетели к озеру по координатам. Приземлились нормально, лёд крепкий. Разгрузили припасы — палатку, дрова, еду, медикаменты. Красный флаг поставили на видном месте.

Горбунов слушал, не перебивая.

— Людей не видели. Ждали до темноты, до последнего. Когда пурга начала подходить — взлетели. Припасы оставили. Если они выйдут на озеро — увидят, укроются.

Титов замолчал. Горбунов смотрел на него долгую секунду, потом перевёл взгляд на карту. Обвел пальцем озеро, потом провёл линию до леса.

— Значит, не вышли.

— Не вышли, — подтвердил Титов. — Может, задержались в пути. Может, травма какая. Горохов — мужик опытный, просто так не пропадёт.

Горбунов кивнул, но лицо его оставалось напряженным. Он откинулся на спинку стула, потёр переносицу.

— Завтра вылета не будет, — сказал он глухо.

В кабинете повисла тишина. Корсаков шагнул вперёд:

— Как не будет? Товарищ майор, они там ждут! Мы должны...

— Молчать, лейтенант. — Голос Горбунова был усталым, но твердым. — Я сказал — не будет.

Он встал, подошёл к окну. За стеклом ветер гнал поземку, заметая следы на летном поле.

— Метеосводку получали? — спросил он, не оборачиваясь.

— Нет, — ответил Титов.

— А я получил. Циклон накрывает весь район. Завтра видимости — ноль. Ветер двадцать метров, порывы до двадцати пяти. Никто не взлетит. И никто не сядет. Даже если чудом доберетесь — озера не увидите за стеной снега.

Он повернулся к ним.

— Я не имею права рисковать экипажем и машиной. Вы меня понимаете?

Титов молчал. Корсаков опустил голову.

— А послезавтра? — спросил Михеев тихо.

Горбунов вернулся за стол, сел.

— Послезавтра — будем смотреть. Если циклон уйдет — полетите снова. С утра, как только рассветет.

Он помолчал, собираясь с мыслями. Потом поднял глаза на Титова.

— Ты сам понимаешь, капитан, что это значит. Если они завтра не выйдут к озеру, если пролежат в тайге лишние сутки без костра, без тёплой еды, с травмами... — Он не договорил.

Титов кивнул. Он понимал.

— Шансы, — продолжил Горбунов, — тают с каждым часом. У них был НЗ, был шанс. Но если они не дошли сегодня — значит, что-то случилось. А тут ещё эта пурга...

Он замолчал. В кабинете стало тихо, только ветер выл за окном.

— Я отправлю радиограмму в Фэрбанкс, — сказал Горбунов. — Семёнову и Крутову. Пусть знают.

Он посмотрел на Титова.

— Вы свободны, капитан. Отдыхайте. Завтра — никуда не летим. Послезавтра — как Бог даст.

Титов развернулся и вышел. Корсаков и Михеев за ним.

В коридоре Корсаков остановился, прислонился к стене.

— Если они там без еды, в эту пургу... — начал он.

— Не думай, — оборвал его Титов. — Не думай сейчас. Мы сделали всё, что могли. Припасы оставили, палатку, флаг. Если они дойдут до озера — увидят, укроются. А если нет...

Он не договорил. Развернулся и пошёл по коридору. Корсаков с Михеевым переглянулись и пошли следом.

В кабинете Горбунов остался один. Он смотрел на карту, на синий кружок озера, на зелёное поле тайги между ним и точкой крушения. За окном выл ветер. Начиналась пурга.

Столовая аэродрома «Маймага» гудела, как всегда в этот час. Летчики, техники, штабные офицеры — все толпились у раздачи, гремели кружками, переговаривались вполголоса. Пахло щами, кашей и крепким чаем.

Титов сидел за дальним столиком, у окна, за которым уже ничего не было видно — пурга разыгралась не на шутку, снег бил в стекла, ветер выл в щелях. Перед ним стояла кружка с чаем, остывшая, нетронутая.

Корсаков и Михеев устроились напротив. Корсаков механически помешивал ложечкой в своей кружке, хотя сахар давно растаял. Михеев, как всегда, молчал, только изредка подносил кружку к губам и делал маленький глоток.

— Остыл уже, — сказал Корсаков, глядя на свою кружку. — Надо новый взять.

Но не встал.

Титов поднял голову, посмотрел на него.

— Не лезет? — спросил он тихо.

Корсаков пожал плечами. Помолчал, потом вдруг выпалил:

— Капитан, а если они там? Если они сейчас на это озеро вышли, а там пусто? Мы улетели, а они... они же думали, что мы их ждём.

Титов опустил глаза.

— Припасы оставили. Палатку, дрова, еду. Увидят — поймут.

— А если не увидят? — Корсаков говорил громче, чем следовало. На них начали оглядываться. — Если они в темноте пройдут мимо? Смотри что за окном творится. Или волки? Или замерзнут прямо у палатки, в двух шагах от тепла?

— Корсаков, — осадил его Михеев. Голос у штурмана был спокойный, даже какой-то домашний. — Мы сделали всё, что могли.

— Всё, что могли, — передразнил Корсаков. — А могли бы остаться. Ещё час. Ещё полчаса. Могли бы...

— И погибнуть вместе с ними, — перебил Титов жёстко. — Ты метеосводку видел? Через час после нашего взлета здесь такая пурга началась, что мы бы просто не взлетели. Палатка на максимум троих, два спальника.

Корсаков замолчал, уставился в кружку. Михеев вздохнул, отставил чай.

— Я в тайге не первый год, лейтенант, — сказал он. — На моей памяти такие истории — редко кто выживал, если их вовремя не нашли. А тут —  истощение, пурга... — Он покачал головой. — Шансов почти нет.

Корсаков поднял на него глаза. В них была боль.

Титов слушал, молчал. Потом вдруг взял свою остывшую кружку и сделал большой глоток. Поморщился — чай был горьким и холодным.

— Завтра не полетим, — сказал он. — Послезавтра — если погода отпустит. А пока... пока будем ждать и надеяться.

— А если послезавтра их там не будет? — спросил Корсаков.

Титов посмотрел на него долгим взглядом.

— Тогда будем считать, что они погибли. И будем жить дальше. Потому что война не ждёт.

Они замолчали. В столовой гудели голоса, кто-то смеялся, кто-то спорил о технике. А здесь, за дальним столом, сидели трое, и каждый думал о своём.

Корсаков вспоминал место крушения. Он понимал, что никто из них от этого не застрахован. Но так же он знал, что людей не бросают, их ищут до последнего.

Михеев думал о карте, о синем кружке озера, о стрелке из ящиков, которую они видели с воздуха. «Молодцы, — думал он. — До самого конца боролись».

Титов вспоминал, как они взлетали с озера, как смотрел на палатку, оставленную на берегу. «Простите, ребята, — думал он. — Мы правда не могли остаться».

В столовой становилось шумно — подходили новые люди, гремели тарелками. Жизнь продолжалась. А где-то там, в пурге, двое людей боролись за последний вдох.

— Пойду спать, — сказал Корсаков, вставая.

Он вышел, не оглядываясь. Михеев посмотрел на Титова:

— Переживает парень. Он лично с Ваней был знаком.

— Все мы переживаем, — ответил Титов. — Иди, Павел Семеныч, отдыхай.

Михеев кивнул и тоже ушёл. Титов остался один. Допил холодный чай, поставил кружку. Посмотрел в окно, за которым бушевала пурга. Поднялся и пошёл к выходу. В столовой гул голосов стихал, лампы гасли. Завтра будет новый день. А сегодня осталась только надежда. И тишина.



Глава 36.



В палатке было темно, но тихо. Ветер выл снаружи, брезент хлопал, натянутый на каркасе, но здесь, внутри, было почти спокойно.

Иван сидел на коленях, тяжело дыша. Руки дрожали — от усталости, от холода, от всего сразу. Он смотрел на Джека, который лежал на спальнике, не двигаясь. Глаза американца были закрыты, лицо серое, дыхание — редкое, поверхностное.

Иван заставил себя подняться, нашарил в темноте ящик с медикаментами. Американская аптечка — он уже знал, где что лежит. Нашёл ампулы, шприц. Пенициллин. Им кололи при ранениях, при воспалениях. Он не был врачом, но на фронте научился: если есть риск заражения — коли.

Он набрал в шприц, подполз к Джеку, закатал рукав. Рука была холодной, но пульс прощупывался.

— Потерпи, — сказал он, хотя знал, что американец не слышит.

Укол. Джек даже не вздрогнул. Иван отложил шприц, достал вторую ампулу. Теперь себе. Плечо горело, под повязкой явно начиналось воспаление. Если не остановить — через день-два рука откажет.

Он сделал укол быстро, не глядя. Боль была терпимой.

Потом он подполз к Джеку, поправил спальник, застегнул его почти до подбородка. Американец что-то пробормотал во сне — не по-русски, не по-английски, просто звук.

— Спи, — сказал Иван. — Спи, я здесь.

Он залез в свой спальник. Ткань была холодной, но внутри — сухой мех, чудо американской промышленности. Иван застегнулся до самого горла, лёг на спину и закрыл глаза. Тепло начало разливаться по телу. Сначала в ногах, потом в руках, потом в груди. Он не чувствовал этого тепла уже несколько дней. Только холод, только ветер, только бесконечное движение вперёд. А теперь — тепло. Он подумал, что надо бы проверить, хорошо ли укрыт Джек. Надо бы… Мысли текли медленно, вязко, как смола. Они путались, обрывались, уходили в темноту.

Иван провалился в сон мгновенно — как в пропасть. В палатке было тихо. Только дыхание двух людей, только вой ветра снаружи, только тепло, которое они заслужили. Ночь укрыла их.

Сон кончился внезапно, оборвался, как перерезанная стропа.

Иван открыл глаза и понял: ещё немного, и он не проснулся бы вообще. Холод был не снаружи — он был внутри. Он лежал в спальнике, съёжившись в комок, поджав колени к груди, обхватив себя руками, но это не помогало. Спальник, ещё вечером казавшийся спасением, теперь был просто тонкой тканью между ним и морозом, который просачивался сквозь неё, как вода сквозь ветошь.

Дыхание вырывалось облачками пара. Каждое — маленькое напоминание, что он ещё жив.

Иван пошевелил пальцами ног. Сначала он не почувствовал их вообще, потом пришла тупая, колющая боль — значит, ещё не отмерли. Руки он держал под мышками, но пальцы всё равно заледенели и не слушались.

За стенами палатки выл ветер. Не просто выл — он бил в брезент, рвал его, пытался опрокинуть это хлипкое укрытие. Пурга не думала заканчиваться. Судя по звуку, она даже не думала слабеть.

Иван сел. Это потребовало усилия, которого у него, казалось, не было. Тело не слушалось, каждое движение отдавалось болью в затёкших мышцах. Он нашарил фонарик — толстую американскую трубку, которая лежала у изголовья. Пальцы соскользнули с кнопки, пришлось стиснуть зубы и нажать снова.

Луч света выхватил из темноты Джека.

Американец лежал неподвижно. Слишком неподвижно. Иван на мгновение замер, боясь того, что мог увидеть. Но грудь Джека вздымалась — редко, но ровно. Жив. Пока жив.

— Джек, — позвал Иван. Голос прозвучал хрипло, чужим. — Эй.

Ответа не было. Джек не пришёл в себя. Может, спал. Может, был без сознания. В темноте и холоде это было почти одно и то же.

Иван вылез из спальника. Это было похоже на то, как если бы он вылезал из собственной могилы. Тепло, которое он скопил за ночь, ушло мгновенно. Холод набросился на него, вцепился в спину, в грудь, в ноги. Он натянул куртку, застегнул её дрожащими пальцами — пуговицы не слушались, пришлось возиться долго, матерясь сквозь зубы.

Руки тряслись. Не от холода уже — от слабости. Каждое движение отнимало силы, которых почти не осталось.

Он подполз к ящикам, которые спасатели оставили у входа. Их было два, тяжёлых, доверху набитых тем, что должно было спасти им жизнь. Иван откинул брезент, сунул руки внутрь.

Продовольствие. Банки, галеты, шоколад. Он отодвинул их в сторону. Медикаменты. Бинты, ампулы, шприцы. Не то. Тёплые вещи. Шерстяные носки, свитер, рукавицы. Он отбросил и их.

Пальцы немели. Он почти не чувствовал, что трогает. Только тупое давление на подушечках.

И вдруг — металл. Круглый, холодный, с трубкой и резервуаром.

Иван вытащил это на свет.

Горелка.

Маленькая, компактная, с блестящим отражателем, который тускло блеснул в луче фонарика. Такие штуки Иван видел у немцев в окопах — они грели на них консервы, когда не могли развести костёр. Американская, судя по всему, но устройство то же.

Рядом, в ящике, лежала жестяная банка с надписью латиницей. Он открыл её, заглянул внутрь. Белые таблетки, похожие на застывший сахар. Сухой спирт.

Иван выдохнул. Выдох получился длинным, с хрипом, и в этом выдохе было всё — и облегчение, и благодарность тем, кто додумался положить эту штуку в ящик.

— Чёрт, — прошептал он. — Спасибо вам, ребята...

Он поставил горелку в центр палатки, подальше от стенок. Подложил под неё плоский камень, который нашёл тут же, — чтобы не прожечь брезент. Отломил одну таблетку сухого спирта, положил в чашку горелки. Чиркнул спичкой.

Пламя вспыхнуло не сразу — сначала таблетка зашипела, пошла пузырями, а потом занялась ровным, спокойным огнём. Жёлто-синим, бездымным, живым.

Тепло.

Настоящее, живое, спасительное тепло. Оно пошло от горелки во все стороны, слабое, но такое явственное после ледяного утра. Иван подставил руки — пальцы закололо, зачесалось, заныло. Кровь возвращалась в них вместе с болью.

Он пододвинул горелку ближе к спальнику Джека. Американец не пошевелился, но даже в забытьи, кажется, почувствовал — дыхание его стало чуть глубже, чуть спокойнее.

Потом Иван достал котелок. Вылез наружу, прямо в пургу, зачерпнул снега — ветер чуть не сбил с ног, снег летел горизонтально, хлестал по лицу. Он забежал обратно, отряхнулся, поставил котелок на горелку.

Теперь надо было ждать.

Он сидел у огня, глядя, как тает снег, превращаясь сначала в воду, потом в пар. Руки постепенно отходили, тело переставало дрожать. Где-то рядом, в спальнике, дышал Джек.

За стенами выла пурга. Но здесь, внутри, было тепло.

Иван подбросил ещё таблетку. Пламя стало чуть выше.

Он посмотрел на Джека, на горелку, на котелок, в котором уже начинала закипать вода. И вдруг понял: они продержатся. Они дождутся. Надо только не сдаваться.



Глава 37.



Утро над Фэрбанксом было морозным и ясным. После нескольких дней непогоды небо наконец очистилось, и солнце, холодное и яркое, заливало лётное поле, превращая снег в слепящее белое покрывало.

Семёнов и Крутов стояли у края взлетной полосы, провожая глазами Ли-2, который уже выруливал на старт. На борту — подполковник Грибов и дублирующий груз запчастей для «Аэрокобр». Тех самых, что не довез Горохов.

— Улетает, — сказал Семёнов глухо.

Крутов кивнул. Он смотрел, как самолет разгоняется, отрывается от земли, медленно набирает высоту. Точка в небе становилась всё меньше, пока не растворилась в морозной дымке.

— Теперь его очередь, — добавил Крутов. — Долетит или нет.

Семёнов ничего не ответил. Он достал папиросу, прикурил, прикрывая спичку ладонями. Руки его чуть дрожали — то ли от холода, то ли от ветра, то ли от всего сразу.

Они стояли молча, пока гул моторов не стих окончательно. Потом Семёнов глубоко затянулся, выпустил дым в прозрачный воздух и повернулся к Крутову.

— Из Якутска телефонограмма пришла. Ночью.

Крутов ждал.

— Спасатели вернулись. На озеро они выходили, припасы оставили и палатку. Прождали до темноты — никто не вышел. Пришлось улетать — пурга началась.

Крутов слушал, не перебивая. Лицо его оставалось каменным, только желваки на скулах чуть заметно ходили.

— Сегодня вылета не будет, — продолжал Семёнов. — Пурга там, на севере, стоит стеной. Горбунов сказал: видимость ноль, ветер двадцать метров. Никто не взлетит. — Он затянулся еще раз, помолчал. — Завтра, если отпустит, полетят снова.

Крутов перевёл взгляд туда, где скрылся самолёт. Потом спросил ровно:

— А если они не дошли до озера? Если остались в тайге?

Семёнов покачал головой:

— Тогда шансов нет... — Он не договорил.

— Припасы оставили. Палатку, — напомнил Крутов.

— Если они её нашли. Если успели. Если вообще дошли. — Семёнов докурил, бросил папиросу в снег, придавил каблуком. — Слишком много «если», майор.

Крутов молчал. Он смотрел на пустое небо и думал о Горохове. О том, как тот стоял перед ним в кабинете и сказал: «Вопросов нет». О том, как уходил к самолёту — спокойный, собранный, готовый к любому повороту.

— Он не пропадёт, — сказал Крутов вдруг. — Горохов. Он фронтовик.

Семёнов посмотрел на него с удивлением. Крутов редко позволял себе такие слова. В глазах его не было надежды — была только холодная, трезвая решимость. Оба посмотрели на запад, туда, где ушёл Ли-2.

— Статистика, — тихо сказал Семёнов. — Ты говорил про неё тогда. Сто тридцать машин потеряно. Теперь этот борт — ещё одна строка в ведомости. Если не долетит - статистика дополнится.

— Ладно, пошли. Работы много. А им... — Он махнул рукой в сторону неба. — Им теперь только ждать.

Крутов кивнул и пошёл следом.

Через минуту они скрылись в дверях штаба. Лётное поле опустело. Только ветер гулял по полосе, заметая следы.

—-

В палатке было тесно — но это было спасение. Двое людей, два спальника, ящики с припасами, горелка в центре — всё это занимало ровно столько места, чтобы можно было сидеть, поджав ноги, или лежать, касаясь друг друга плечами. Брезентовые стены ходили ходуном от ветра, но внутри было почти тихо — только ровное гудение пламени и дыхание.

Горелка горела ровно, синим, бездымным огнем. Она стояла на плоском камне, чтобы не прожечь дно палатки, и от нее шло тепло — слабое, но такое драгоценное, что Иван каждые полчаса подставлял к ней руки, чувствуя, как боль в стертых пальцах становится слабее.

Вода закипела через полчаса. Иван заварил чай — заварка была американская, в пакетиках, но сахар свой, из НЗ. Он насыпал побольше, размешал, отпил сам — горячо, обжигающе, сладко. Потом налил в кружку и принялся будить Джека.

— Пей, — говорил он, приподнимая голову американца. — Пей, надо.

Джек открывал глаза не сразу. Сначала веки вздрагивали, потом появлялась узкая полоска белка, потом — мутный, ничего не понимающий взгляд. Иван подносил кружку к губам, придерживая голову, чтобы Джек не захлебнулся.

Тот пил. Маленькими глотками, с трудом, но пил. Иногда просыпался настолько, чтобы посмотреть на Ивана, и тогда в его глазах мелькало что-то похожее на благодарность.

— Good, — шептал он. — Good, Ivan...

И снова проваливался в забытие. Иван укладывал его обратно, поправлял спальник, укутывал со всех сторон. Проверял пульс — есть. Дыхание — ровное, хотя и поверхностное. Значит, жив. Значит, борется.

Потом он доставал аптечку. Антибиотик — пенициллин в ампулах, американский, с наклейками, которых Иван не понимал. Он уже запомнил дозировку: одна ампула утром, одна вечером. Шприц многоразовый, металлический, кипятить его негде — он просто протирал иглу спиртом из фляги и надеялся, что этого хватит.

Джек не чувствовал уколов. Он только вздрагивал, когда игла входила в кожу, и что-то бормотал — не по-русски, не по-английски, а просто звуки, похожие на жалобу.

— Терпи, — говорил Иван. — Надо терпеть.

Он делал укол себе. Плечо все еще болело, но опухоль спала — значит, пенициллин работал.

Время в палатке текло иначе. Его измеряли не часами — их не было — а таблетками сухого спирта. Одна таблетка горела примерно час. Иван считал: четыре таблетки — полдня.

Он поставил себе норму: после каждой таблетки — проверить Джека, напоить его, если очнется, подбросить снега в котелок. Между таблетками — сидеть и смотреть на огонь, слушать пургу, думать.

Мысли приходили разные. О доме, которого нет. О невесте Джека с фотографии, которая, наверное, ждет его где-то в Америке. О том, что он бросил запчасти на льду — и правильно сделал, потому что человек важнее, но всё равно горько.

Иван смотрел на спящего Джека и видел его лицо — осунувшееся, серое, с провалившимися глазами. Американец боролся. Его тело боролось с болью, с инфекцией, с холодом, который всё равно просачивался сквозь стены палатки, несмотря на горелку.

— Держись, — шептал Иван. — Ещё немного.

Джек не слышал. Но, может быть, чувствовал.

К полудню (или тому, что они считали полуднем) Иван решил, что надо кормить Джека по-настоящему. Не только чаем. Он открыл банку тушёнки. Американская — кусочки мяса в жирном бульоне. Он размял её ложкой прямо в банке, добавил размоченных галет — получилась кашица, похожая на то, чем кормят детей.

Иван сел рядом с Джеком, приподнял его голову.

— Ешь, — сказал он. — Надо есть.

Джек открыл глаза. В них было чуть больше осмысленности, чем утром.

— Ivan, — прошептал он. — I... I can't.

— Можешь, — ответил Иван и сунул ложку в рот.

Джек жевал медленно, с трудом, морщился от боли, но глотал. Иван кормил его, как ребёнка, вытирая подбородок рукавом, когда бульон тёк по щетине.

— Молодец, — говорил он. — Ещё немного. Надо.

Джек съел половину банки, потом голова его упала на подушку — он снова провалился в сон. Иван укрыл его, застегнул спальник до самого подбородка.

Потом доел остатки сам. Тушёнка была вкусной — он почти забыл, каково это, есть горячее.

Горелка горела ровно, таблетка сухого спирта отдавала своё синее, бездымное пламя, и воздух внутри брезентового убежища прогрелся настолько, что Иван впервые за много часов позволил себе расстегнуть куртку.

Джек лежал в спальнике, дышал ровно, хотя и не приходил в сознание. Иван проверил пульс — есть. Проверил ногу — шина держится, опухоль не растёт. Сделал очередной укол.

И сел у горелки, глядя на огонь.

Мысли приходили сами. Непрошеные, тяжёлые, как те ящики, что остались на льду.

Поршневые кольца. Лопатки турбин. Инструменты. Всё то, что они несли через тайгу, через бурелом, через ледяную пустоту. Всё то, ради чего поднялись в воздух, ради чего погиб Алексей, ради чего Джек теперь лежал с переломанной ногой.

Он бросил это. Выбрал человека. И не жалел. Но мысль не отпускала: «А если?..». Иван посмотрел на ящики у входа. В них были припасы — еда, медикаменты, теплые вещи. Но среди них не было того, ради чего всё затевалось.

А там, на льду, в двух километрах, лежало то, что ждали в Красноярске. То, без чего пятьдесят «кобр» стояли мертвым железом.

Два километра. Туда и обратно. Четыре километра. Он прикинул. По ровному льду, даже по насту, даже с волокушей — часа два туда, два обратно. Если не заплутает. Если найдёт. Если успеет до того, как Джек...

Он посмотрел на американца. Тот лежал неподвижно, только грудь вздымалась. Горелка горела. Таблетки хватит еще на час. Потом надо менять.

Иван встал. Тело заныло, запротестовало. Он не слушал. Натянул куртку, застегнулся. Шапку. Рукавицы. Проверил фонарик — батарея ещё была. Компас висел на шее.

— Я вернусь, — сказал он вслух, глядя на Джека. — Ты только дыши.

Джек не ответил. Иван откинул полог и шагнул в пургу. Ветер ударил так, что он пошатнулся.

Снег летел не сверху — он летел отовсюду. Горизонтально, наискосок, снизу вверх. Мир исчез. Не стало ни неба, ни земли, ни горизонта. Осталась только белая, ревущая пустота, в которой нельзя было сделать и шага, не рискуя потерять себя навсегда.

Иван сделал шаг. Потом ещё один. Он держался за верёвку, которой палатка была привязана к колышкам. Шаг — и верёвка натянулась. Он пошёл вдоль неё, к колышку. Потом к следующему.

Так он добрался до края палатки. Дальше — только снег, только ветер, только пустота. Он достал компас. Стрелка плясала, но показывала направление. Туда, где на льду остались ящики.

Иван сделал шаг в белое ничто. И сразу понял, что не видит ничего. Фонарик выхватывал из тьмы только летящий снег, густой, как молоко. Он прошёл метров десять — и обернулся.

Палатки не было. Она исчезла. Растворилась в белой мгле. Если бы не веревка в руке, он бы уже не знал, где она. А через минуту ветер мог порвать верёвку, и тогда… Иван замер. Стоял в пурге, сжимая веревку, и смотрел туда, где должна была быть палатка.

Там был Джек. Один. Без сознания. С горелкой, которая догорит через час. Иван представил, как американец просыпается в темноте. Холод. Огонь погас. Кричит — никто не слышит. Замерзает. Один. Как Алексей.

— Чёрт, — выдохнул Иван.

Он развернулся и пошёл назад, держась за верёвку. Шаг, ещё шаг. Верёвка привела его к палатке.

Он ввалился внутрь, затянул полог, упал на колени у горелки. Руки тряслись, лицо горело от снега, в глазах стояли слёзы — то ли от ветра, то ли от всего сразу.

Джек лежал там же, где он его оставил. Дышал. Он сидел, глядя на огонь, и слушал, как за стеной воет пурга.

— Простите, ребята, — сказал он тихо, неизвестно — то ли летчикам в Красноярске, то ли самолёту, который не мог прилететь, то ли тем ящикам, что остались на льду. — Не могу. Не могу его бросить.

Джек вздохнул во сне. Глубже, чем раньше. Иван посмотрел на него и вдруг понял: это правильно. Он выбрал человека. И теперь выбора не было. Только ждать.

Пурга не стихала. Ветер выл, брезент хлопал, снег скрёбся о стены, как живой. Иван сидел у горелки, смотрел на огонь и слушал.

Таблетка догорала. Он положил новую.

Котелок снова закипал. Он заварил чай, налил себе, отпил. Горячо, сладко — почти счастье.

Джек зашевелился. Открыл глаза — на этот раз они были яснее, чем утром.

— Ivan, — позвал он. — Where are we?

— В палатке, — ответил Иван. — На озере. Ждём.

Джек понял. Кивнул.

— Cold, — сказал он. — Very cold.

— Тепло будет. Горелка есть.

Джек посмотрел на синее пламя, на котелок, на Ивана. В его глазах стояли слёзы — не от боли, от всего сразу.

— Thank you, — прошептал он. — Thank you for not leaving me.

Иван не понял слов. Но понял всё.

Он протянул кружку с чаем. Джек взял её дрожащими руками, отпил, поморщился — обжёгся — но не выпустил.

Так они сидели — русский и американец, в палатке, затерянной в ледяной пустыне, и пили чай. За стенами выла пурга. А здесь было тепло. Островок жизни.

Когда стемнело (или показалось, что стемнело), Иван сменил повязку на ноге Джека. Шина держалась, опухоль почти спала, кожа перестала быть синюшной — хороший знак.

Он сделал еще один укол — последний на сегодня. Себе тоже.

Потом подбросил таблетку в горелку, налил воды во флягу, чтобы не замёрзла, положил её в спальник к Джеку.

— Спи, — сказал он. — Завтра, может, прилетят.

Джек уже спал. Или просто закрыл глаза — Иван не разбирал. Он залез в свой спальник, пододвинулся поближе к горелке. Тепло разливалось по телу, усталость навалилась тяжелым грузом.

Иван закрыл глаза. В палатке было тихо. Двое людей дышали в такт. За стенами выла пурга. Но внутри был мир. Он провалился в сон, не успев додумать последнюю мысль.



Глава 38.



Утро над Якутском было хмурым, но тихим.

Пурга, терзающая небо, наконец ушла на восток, оставив после себя высокие сугробы и чистый, вымороженный воздух. Солнце, ещё низкое, пробивалось сквозь тонкую облачность, и летное поле аэродрома «Маймага» искрилось слепящей белизной.

Майор Горбунов стоял у окна своего кабинета с телефонограммой в руках. Бумажка дрожала мелко-мелко — то ли от холода, то ли от того, что пальцы не слушались.

Он перечитал в третий раз:

«СОВЕРШЕННО СЕКРЕТНО. БОРТ 417, СЛЕДОВАВШИЙ ПО МАРШРУТУ ФЭРБАНКС — УЭЛЬКАЛЬ С ДУБЛИРУЮЩИМ ГРУЗОМ ДЛЯ P-39, НА СВЯЗЬ НЕ ВЫШЕЛ. ПОСЛЕДНЯЯ ОТМЕТКА — НАД БЕРИНГОВЫМ ПРОЛИВОМ. ПОИСКОВЫЕ РАБОТЫ НАЧАТЫ. ИНФОРМИРУЙТЕ ЭКИПАЖИ, СЛЕДУЮЩИЕ ПО ТРАССЕ».

— Пропал, — сказал Горбунов вслух, и слово повисло в воздухе, тяжёлое, как камни.

Он опустился на стул, положил телефонограмму на стол. Смотрел на неё и видел перед собой не бумагу, а лица. Подполковник Грибов, который улетал позавчера — сухой, подтянутый, с твёрдым взглядом. Экипаж. Груз. Те самые запчасти, что ждали в Красноярске.

— Пропал, — повторил он.

В дверь постучали.

— Войдите.

Вошел Титов. За ним — Корсаков и Михеев. Все трое в летном, подшлемники в руках, лица сосредоточенные.

— Товарищ майор, экипаж к вылету готов, — доложил Титов. — Погода позволяет. Через час будем на озере.

Горбунов смотрел на них и молчал. Потом протянул телефонограмму:

— Прочтите.

Титов взял, пробежал глазами. Лицо его не изменилось — только желваки на скулах заходили сильнее. Он передал бумагу Корсакову, тот — Михееву.

В кабинете стало тихо. Слышно было только, как гудит печка.

— Значит, не долетел, — сказал Титов глухо.

— Не долетел, — подтвердил Горбунов. — Над проливом. Ни обломков, ни сигнала. Просто исчез.

Корсаков сжал бумагу в руке, потом спохватился, разгладил, положил на стол.

— Запчасти, Павел Семёныч, утонули вместе с бортом 417. Или лежат где-то на льду пролива. Теперь их нет.

Он отвернулся к окну.

— Взлетайте. Время не ждёт.

Титов развернулся и вышел. Корсаков и Михеев за ним.

Через несколько минут рёв моторов разорвал утреннюю тишину, и Ли-2, поднимая тучи снега, оторвался от полосы, взял курс на северо-восток. Горбунов стоял у окна и смотрел вслед, пока самолёт не скрылся за горизонтом.



Самолет вынырнул из-за сопок неожиданно — серебристый, стремительный, живой.

Иван услышал гул моторов за минуту до того, как увидел машину. Он выскочил из палатки, забыв надеть рукавицы, и замер, вглядываясь в небо.

— Идут, — прошептал он. — Идут...

Ли-2 шёл низко, прямо над озером, покачивая крыльями. Пилот осматривал место посадки — лёд был ровным, чистым, пурга не оставила следов. Самолёт сделал круг  и мягко коснулся снежного покрова, подняв тучу белой пыли.

Иван побежал к нему. Проваливался в снег, спотыкался, падал, вставал и снова бежал.

Борт люка открылся, и на лёд спрыгнул Титов. За ним — Корсаков.

— Живой! — крикнул Титов, подбегая. — Чёрт возьми, живой!

Они обнялись — коротко, по-мужски, хлопая друг друга по спинам. Иван чувствовал, как трясутся руки, как подкашиваются ноги, как сдавило горло спазмом, который не давал дышать.

— Где второй? — спросил Титов, оглядываясь.

— В палатке. Американец. Нога сломана, температура была. Я колол пенициллин. — Иван говорил быстро, сбивчиво, хватая ртом воздух. — Живой. Должен быть живой. А Алексей погиб при крушении.

Корсаков уже бежал к палатке.

— А груз? — Титов посмотрел на Ивана в упор. — Груз где?

Иван выдохнул. Кивнул куда-то в сторону леса:

— Там. В двух километрах отсюда. На льду, где река. Я бросил, когда он ногу сломал. — Он показал на палатку. — Джека тащил, не мог и груз. Но прицелы со мной. Прицелы я нёс.

Титов слушал, и лицо его становилось всё серьёзнее.

— Иван, слушай. Вчера вылетел еще один самолет с дублирующим грузом,  пропал. Над проливом. Самолет с запчастями не долетел до Чукотки.

Иван замер. Смотрел на Титова, не веря.

— Исчез. Ни обломков, ни сигнала. Теперь только то, что вы тащили, — всё, что осталось. — Титов положил руку ему на плечо. — Ты понимаешь?

Иван кивнул. Понимал.

— Значит, надо идти. — Он развернулся, шагнул к палатке, но Титов остановил его.

— Стой. Ты еле на ногах держишься. Сколько не спал?

— Неважно. Я пойду. Я знаю где.

Титов смотрел на него секунду, потом кивнул.

— Хорошо. Вдвоём пойдём. Корсаков останется с американцем. Михеев — в машине, наготове. — Он обернулся к самолёту, махнул рукой. Михеев уже вылезал из кабины, тащил носилки.

Корсаков вышел из палатки, доложил:

— Миллер в сознании. Слабость, температура, но в себя приходит. Улыбнулся даже, когда меня увидел.

Иван услышал это, и внутри что-то отпустило. Жив. Дошёл.

— Я с вами, — сказал он Титову. — Запчасти я там бросил. Найду.

— Пошли. Корсаков, ты здесь. Забирай американца в самолёт, прогревай. Мы вернемся — сразу взлетаем.

Корсаков скрылся в палатке.

Титов и Иван пошли по льду, туда, где за лесом текла река. Иван шёл первым, смотрел на компас, узнавал деревья. Титов за ним, с волокушей. В двух километрах, на замерзшей реке, их ждал груз. То, ради чего всё затевалось.



Глава 39.




Груз нашли там, где Иван его оставил — на льду замерзшей реки, в двух километрах от озера. Ящики стояли ровно, припорошенные снегом, словно ждали всё это время.

Титов и Иван погрузили их на сани и добрались до самолёта. Михеев уже прогревал моторы, Корсаков сидел с Джеком, который пришёл в себя и даже смог выпить горячего чаю.

— Всё? — спросил Титов, когда последний ящик оказался на борту.

— Всё, — ответил Иван.

Он залез в самолет, сел рядом с Джеком. Американец посмотрел на него мутными глазами, но улыбнулся:

— We made it, Ivan.

Иван не понял слов, но понял всё.

Ли-2 оторвался ото льда и взял курс на Якутск.

---

Груз

В Якутске груз осмотрели. Из того, что Иван нёс через тайгу, уцелело главное — три оптических прицела, поршневые кольца, лопатки турбин, часть приборов. Всего — на восемнадцать самолетов.

Восемнадцать «Аэрокобр», которые стояли в Красноярске мертвым железом, получили возможность подняться в небо.

Через неделю ушли на запад, на фронт.

---

Трасса

За годы войны по трассе «Алсиб» из США в СССР перегнали 8094 самолёта . Истребители P-39 «Аэрокобра», P-40 «Киттихаук», P-63 «Кингкобра», бомбардировщики A-20 «Бостон» и B-25 «Митчелл», транспортные C-47 «Дуглас» — они шли через Берингов пролив, через Чукотку, Колыму, Якутию, через всю Сибирь, чтобы влиться в боевые части и бить врага .

Из них не долетели 81 самолёт (по официальной статистике). Они разбились в тайге, в горах, в тундре — из-за обледенения, отказа техники, сложных метеоусловий, ошибок навигации. Погибли 115 летчиков — советских и американских. Их могилы разбросаны по всей трассе, от Аляски до Красноярска. Многие так и остались неизвестными.

Каждый шестой-седьмой самолет, воевавший в советском небе, был родом с «Алсиба». На американских истребителях летали лучшие асы — Александр Покрышкин, Григорий Речкалов, Дмитрий Глинка. Они ценили эти машины за надёжность и мощь вооружения.

Борт 314 был одной из тысяч машин. Но для двоих людей он стал целой жизнью.

---

Иван Горохов

После госпиталя Ивана выписали через месяц. Плечо зажило, лёгкие пришли в норму. Он вернулся в строй и ушёл на фронт.

Воевал в истребительной авиации, на тех самых «Аэрокобрах», для которых нёс запчасти через тайгу. К концу войны на его счету было девять сбитых самолётов противника — три лично и шесть в группе.

После победы остался в авиации. Летал на Севере, возил грузы, почту, людей. О том, что случилось в феврале сорок четвертого, рассказывать не любил. Только однажды, уже в пятидесятых, достал старую фотографию — девушка на пирсе, смеющаяся, с развевающимися волосами.

— Хорошая, — сказал он тогда. — Береги.

---

Джек Миллер

Джека отправили в госпиталь в Якутске, потом — обратно на Аляску. Нога срослась, но осталась легкая хромота — на всю жизнь.

Он вернулся к инструкторской работе. После войны женился на Кэтрин, той самой девушке с фотографии. Родили двоих детей.

Он никогда не рассказывал им о том, что случилось в Сибири. Только однажды, уже в старости, достал старый солдатский кисет, потёртый, с выцветшей вышивкой.

— Это от человека, который спас мне жизнь, — сказал он.

И больше не добавил ни слова.

---

После войны

Они больше никогда не встретились.

Разные страны, разные языки, разные миры. Письма не ходили через океан, архивы были закрыты, память стиралась годами.

---

Память

В 2006 году в Фэрбанксе, на Аляске, открыли памятник советскому и американскому лётчикам. Бронзовые фигуры стоят рядом, глядя в небо. Надпись гласит: «Совместными усилиями мы победили в 1945 году».

В 2022 году, к восьмидесятилетию трассы «Алсиб», поисковики нашли ещё несколько мест крушений, установили памятные знаки. Имена погибших лётчиков возвращаются из забвения.

На кладбище в Анкоридже, в 14 километрах от города, есть участок, где покоятся советские пилоты, не долетевшие до дома. Их могилы ухожены, на плитах — имена и даты. Один так и остался неизвестным.


---


Конец книги.