231

В сенцах было темно, поэтому Борька решил остановиться пока там. Пристроился за какими-то вёдрами и затих.
Девки носились туда-сюда, спеша закончить работу. Ещё один день подходил к концу. Вернее, день-то уже закончился, но вот дела его плавно перешли в поздний вечер.
Откуда-то потянуло парным молоком. Борька, как ёжик, дёрнул носом, потом сердито зажал его пальцами, стал дышать через рот.
Время шло. Постепенно затихали во дворе поросячьи визги, коровьи мычания, возгласы мужиков.
Девки в сенцах ещё ходили, временами гремели вёдрами и переговаривались.
- Мань, слыхала? Алёнку-то купили какие-то старики.
- Слыхала. Да не одну её. И Гришку.
- Сразу обоих? А говорили, что барыня собирается его в рекруты побрить.
- Значит, не собралась.
- Девки, а я нынче видела Алёнкину сестру.
- Польку?
- Польку. И та мне рассказала, что Алёнка к ним прибегала - отпросилась у новых хозяев с семьёй попрощаться. Так она сказывала, что им с Гришкой «вольные» обещались дать.
На несколько мгновений повисла тишина.
- Да ну…
- Жирно будет.
- С какой такой радости?
- Вот и я думаю, что здесь что-то нечисто. Но Полька так сказала.
- Брешет, небось.
- Может, и брешет. Не знаю…

А в это время в своей опочивальне Акулина Гавриловна вертелась с одного бока на другой.
Сегодня поздно проснулась. После вчерашних именин режим пошёл как зря, вот теперь нет сна ни в одном глазу.
В комнате полумрак. Луна заглядывает в окно, да лампада бросает жёлто-красный свет. Видно.
Перевела взгляд ближе. Дунька носом клюёт, по пятке едва елозит пальцами.
Акулина Гавриловна замерла. Пусть-ка получше заснёт.
Дуньку не надо долго уговаривать. Не успела барыня затихнуть, как сон тут же накрыл девушку. Она беспомощно уронила голову на грудь.
Акулина Гавриловна потихоньку согнула ногу в колене, чтобы иметь размах. Потом с силой саданула по Дуньке.
Та охнула, свалилась на пол. То-то. Будет знать, как спать. Жаль, что нога коротковата, до конопатой морды не достала.
А, впрочем, ну её. Всю комнату потом провоняла. Надо бы приказать её завтра в реку закинуть. На самую глубину. Пущай помоется.
- Пошла прочь, вонючка.
- Слухаюсь, барыня.
Ушла.
Акулина Гавриловна повернулась на спину. Стала в потолок глазами хлопать. Нынешний день побежал в голове. Беспокойный день.
К обеду проснулась, а тут и Дунька вернулась со щенком от Селиванова.
- Где та? – спросила Дуньку про новенькую. Нарочно спросила. Теперь от Дунькиных слов зависит, какие могут пойти сплетни. Девка та всё же чужая была. Всё же, если рассудить, не имела она права её продавать. Кабы тут на свою голову не накликать беды. Мало ли?
Хотя, вряд ли. Кому она сдалась? Девкой больше – девкой меньше.
- Не могу знать. Ушла куда-то.
- Ушла? – Акулина Гавриловна не поленилась сделать задумчивый вид. – Ну, значит, скатертью дорога, раз ушла. Вольному воля. Пускай идёт. Не шибко работящая была. Квёлое нутро.
Вскоре явился озадаченный Селиванов с купчею. Оформили всё как надо, но уезжать тот не спешил. Акулине Гавриловне пришлось пригласить его на чай, хотя после именин хлопот было много – не до чаю и гостей.
А Селиванов осторожно стал расспрашивал о девке. Кто она, да откуда? А что её спрашивать? Почём она знает? Пусть у самой девки интересуется.
Но, с другой стороны, эти расспросы оставили неприятное чувство тревоги. Уж не совершила ли она ошибку?
Она всегда была осторожна. С крепостными запретную черту не переходила, никого жизни не лишила.
Акулина Гавриловна задумалась, вспоминая…
Марфушка не в счёт. То дело прошлое, быльём поросло...
Гаврила тоже не считается. Он тогда сам виноват был. Она ни при чём. А больше и вспоминать нечего.
Тьфу ты, - с досадой плюнула в потолок. Не хватало ещё об этом г…е думать. О крепостных! Делать больше нечего!
Мягкая перина зашуршала от тяжести, пока барыня поворачивалась на бок. Надо же, какая дурь в голову…
Мысль застыла вместе с барыней.
Акулина Гавриловна вылупила глаза, пытаясь понять, что она видит.
На подоконнике сидело… существо. Домовой. Она узнала его сразу, хотя раньше никогда не видела.
Лунный свет купался в седых лохмах, а вот лица было не разглядеть. Лишь глаза чуть поблёскивали, отражая лампаду.
- К добру иль к худу… К добру иль к худу… К добру иль к худу, - зашептала в тишину.
И домовой медленно кивнул головой.
- К худу, - ответил вдруг громко и очень отчётливо. – И, если ты не скажешь, куда дела Мару, будет тебе очень и очень худо. Прямо сдохнешь…
Не ожидавшего такого ответа барыня раззявила в страхе рот.