Зависть

 - Ну, други мои, - пророкотал у меня над ухом знакомый бас, - придётся идти куда-нибудь в другое место: здесь занято.
   Я обернулся. На меня глядел взрослый бородатый дядька, который говорил голосом моего одноклассника Терентьева. Откуда-то сбоку подлетела симпатичная пышечка и как-то смутно знакомо защебетала:
 - Ой, мальчики! Какие вы стали! Дайте угадаю, не говорите ничего, - она оглядела нас с ног до головы, затем прикрыла глаза рукой, как новоявленный экстрасенс и каким-то замогильным голосом произнесла. – Яковлев и Терентьев.
   Егорова! Точно! Она, конечно, сильно изменилась за последние сорок лет, но шуточки у неё остались прежними.
   Да, сорок лет! А кажется, что только вчера мы вышли со школы, вышли в большую жизнь! Как много всего произошло за это время и в нашей жизни, и в окружающем нас мире.
   Тогда, сорок лет назад мы втроём, казалось, творили историю. По крайней мере, нам так говорили. Терентьев был председателем совета отряда, Егорова рисовала стенгазету, я же писал статьи, а иногда и стихи на злободневные темы. Нет, мы не дружили. В нашем классе вообще не было принято дружить. Да, мы могли зайти к однокласснику в гости – взять или дать списать домашку, отнести записку родителям – по просьбе учительницы. Но тайнами особо не делились, если только не хотели, чтоб о них узнали все. Мы даже по именам никого не называли, только по фамилиям.
   За все сорок лет я ни разу не был на встрече одноклассников: зачем? Да и некогда. А теперь, оказывается, что и негде. В нашем классе сидели другие повзрослевшие мальчики и девочки. Этим, судя по их виду, было лет десять-двадцать. Что ж, это и их класс тоже. Тем более, наша Мария Ивановна уже давно на пенсии, а здесь сейчас – их учительница.
 - Ну, что, - Терентьев оглядел пустой коридор, - чего здесь толкаться? Пошли ко мне, я тут недалеко.
 - А, может, где-нибудь в кафе приземлимся? – выразил я сомнение: в этих гостях никогда не угадаешь, когда можно уже уйти, чтоб и не обидеть хозяев своим быстрым уходом,  и не успеть им надоесть.
 - Пойдём в «Чайку», - поддержала меня Егорова, - там хозяйка – моя подруга…
 - Э-э нет, - Терентьев взял нас обоих под локоток (или под локотки – как правильно?) и повёл к выходу. – В «Чайке» ты будешь с подругой трындеть, свои бизнесменские дела обсуждать, а мы, значит, не у дел останемся. Поесть-попить мы и у меня сообразим что-нибудь.
   Егорова поняла, что спорить бесполезно. Я же, признаться, не рассчитывал на визит в места общепита и тоже согласился.
   Дверь нам открыла девушка лет двадцати, судя по всему, дочь Терентьева. Она приветливо улыбнулась и пропустила нас в комнату.
 - Матушка дома? – спросил у неё хозяин дома.
 - Она в магазин пошла, - ответила девушка и, убедившись, что никому из пришедших ничего не нужно, удалилась в свою комнату.
   «Надо же, - промелькнуло у меня в голове, - моя бы или осталась греть уши или, наоборот, щёлкнула замком и умчалась к себе, никому не показавшись на глаза».
   Квартира Терентьева оказалась точь-в-точь, как моя. В нашем городе вообще много типовых застроек, особенно хрущёвского периода. Коридор вёл на кухню, по обе стороны от него – довольно просторные комнаты. В одну из них и ушла дочь Терентьева.
 - Учится, - одобрительно кивнул в ту сторону хозяин дома.
   Он предложил нам пройти в другую комнату. Мы уселись на диване и осмотрелись. У меня возникло ощущение, будто я снова вернулся в детство, в восьмидесятые: вдоль одной стены, напротив дивана – стенка, в углу – телевизор. Вдоль другой, рядом с диваном – большая хозяйская кровать с аккуратно сложенными подушками, накрытыми кружевной накидкой. На полу – пусть уже немного потрёпанный, но довольно чистый ковёр. На всей обстановке была видна заботливая хозяйская рука.
   Терентьев ушёл на кухню поставить чайник. Мы с Егоровой остались в комнате. Я невольно сравнивал квартиру Терентьева со своей. Мы давно уже выбросили всю советскую «рухлядь», как её называла жена. У нас стояла новая, современная стенка, в которую почему-то вечно ничего не помещалось, что-то из одежды постоянно или висело на спинке дивана, или лежало на топчане (так мы называли вторую половину новомодного составного дивана). В середине комнаты стоял журнальный стол, об который я вечно спотыкался. В углу стоял компьютер, а на компьютерном столе – вечный бардак из моих записей, чашек жены и косметических принадлежностей дочери. Нет, мы не были неряхами. Просто мы с женой работали в редакции, всё время кого-то из нас не было дома, а заставить всё это убирать нашу дочь – я точно лишусь почти всех своих записей, а они мне дороги не только как память, но и большая составляющая моей работы.
   Егорова немного посидела и, как женщина, не терпевшая, чтоб у мужчины что-то получалось без неё, ринулась на кухню помогать Терентьеву. Я услышал её щебетание и рокот хозяина дома. Мне одному в комнате стало не уютно. Как будто меня отделили от коллектива и бросили одного. Я тоже пошёл на кухню.
   Здесь тоже ещё царил двадцатый век: плита, раковина, в углу – холодильник (я в них не разбираюсь, но не удивлюсь, если окажется, что он – ровесник своему хозяину). Над ним на полочке стояла небольшая старая икона. Возле окна располагался обеденный стол. На самом окне в разных горшках стояли кусты герани, цветущие разными цветами. Но больше меня поразили занавески – снежно-белые тюлевые, с жёлтыми пышными кружевами по низу. Моя жена ни за что не повесила бы что-то белое на кухне, тем более, с такими наворотами.
   Терентьев и Егорова уже почти всё поставили на стол, таким образом, оставив меня опять не у дел. Я приземлился на стуле, выбрав такое место, чтоб не мешаться под ногами.
   Наконец, все уселись за столом и уставились друг на друга. Только тут я смог хорошо разглядеть своих бывших одноклассников и понять, насколько же мы стали далеки от нас самих тех, кем мы были.
   Постепенно мы стали знакомится друг с другом, с такими, какие мы сейчас.
   Егорова, оказывается, ещё тогда, после школы пошла работать в магазин, где работала её старшая сестра. И не прогадала. Хотя после продажи магазина какому-то кооперативу ей пришлось идти работать на рынке, пришлось «челночить», потом удалось купить палатку возле вокзала, потом ещё одну. Сейчас у неё уже раскрутившийся бизнес в виде небольшой сети продуктовых магазинов по всему нашему городу. Живёт, по её словам, тихо-мирно, на чужую территорию не лезет, на свою не пускает. У неё муж, с которым вместе всё начинали, два сына – наследника всего дела.
   А вот Терентьев меня удивил. Как я уже упоминал, в школе он был председателем совета отряда. После школы ему прочили карьеру по партийной линии. Но… Советский Союз распался, роль Коммунистической партии отошла на задний план. Терентьев, будучи  ещё в армии, напросился в одну из «горячих точек», потом очутился в другой. После одной из «командировок» он решил подать в отставку. Вернувшись домой, пошёл учиться в семинарию. Теперь он – отец Иоанникий.
 - Подожди, - перебил я его рассказ, вспоминая, как же его зовут, - а разве священники имя меняют? Я думал, что только монахи…
 - Ну, знаешь, Эдуард – не православное имя, - точно, Эдуард, Эдька! – Меня рукоположили 4 ноября, в день памяти Иоанникия Великого. Потому и взял его имя.
   Я мысленно усмехнулся коллизиям судьбы: из комсомольских вожаков – в священники.
   У меня же всё гораздо проще. После школы поступил учиться на инженера, по настоянию отца, который всю свою жизнь проработал на заводе. Он думал, что это градообразующее предприятие никто никогда не закроет. Но, пока я учился, сначала закрыли один цех, потом передали кооперативу другой. Словом, после окончания моей учёбы меня ожидал единственный незакрытый цех, на котором зарплата выдавалась алюминиевыми тазиками. Помаявшись пару лет, сменив несколько работ, я познакомился на рынке со своей будущей женой, которая пристроила меня к себе. Мы тоже попытались челночить, но быстро поняли, что это не наше. Наконец, я вспомнил, что в школе довольно хорошо отзывались о моих статьях. Я рискнул предложить свою кандидатуру в качестве корреспондента в нашу местную редакцию. И даже написал одну статью про уборку мусора в нашем городе. Редактор сердечно поблагодарил меня, пожал руку, поздравив с начинанием, и пожелал больших творческих успехов. Статью напечатали, правда, сильно сократив. Когда же я пришёл с прямым намёком на гонорар, тот же редактор сказал, что статью пришлось почти всю переделывать, что материал был сыроват, а гонорар пришлось отдать тому, кто, собственно, и написал окончательный вариант. Но, если я буду приносить им статьи, они со временем смогут меня печатать как внештатного корреспондента, а потом, возможно, возьмут и в штат. Я понял, что здесь мне не светит, и хотел было уйти, но он неожиданно предложил мне место наборщика. Я, будучи тогда безработным, согласился. Так я и работаю по сей день. Да, конечно, со временем мне пришлось освоить и компьютер, и другие новые технологии. А вот моей жене в той же редакции повезло больше: её статьи стали печатать почти сразу. Однако пишет она довольно безграмотно (в смысле орфографии и пунктуации), но я успеваю перед подачей материала всё исправить. Правда, такая общая тайна, которая, казалось бы, должна нас сплотить, всё больше и больше отдаляет нас друг от друга. Ей кажется, что я издеваюсь над ней, правя её тексты, то есть как бы указываю ей на её ошибки (а какая женщина будет это долго терпеть). А я себя иногда ловлю на мысли, что она-то ведёт более интересную жизнь, нежели моя: то презентация кого-то, то открытие чего-то. Всё это иногда заканчивается довольно поздно, она, приходя домой, тут же садится за компьютер, чтобы дать материал. Я же встаю ни свет ни заря, правлю её статью и, наскоро позавтракав тем, что сам же достал из холодильника, отправляюсь на работу.
   Итак, минут через пятнадцать я узнал всё о своих бывших одноклассниках, а они так же всё знали обо мне. За столом воцарилось молчание. И действительно, о чём ещё мы могли разговаривать?  Спросить у Егоровой, где купить что-то из продуктов – так сейчас не в голодные девяностые: пройдись по магазинам, где-нибудь да найдёшь или можно где-нибудь заказать. Может, завести с Терентьевым разговор про религию? Да кто его знает, ещё оскорбишь нечаянно какое-нибудь чувство. Они также уставились на меня, раздумывая, что можно спросить у наборщика.
   Я, уже соображая, что бы придумать, чтобы уйти, бессмысленно шарил глазами по кухонному столу. Три чашки (у нас такие же, только не с синими, с жёлтыми цветочками), опустевшие уже тарелки, сахарница. Вот сахарница и привлекла моё внимание. С голубенькими цветочками, с голубой же окантовкой поверху. В ней был не сахар, а сушёные цветки ромашки. Я видел, как Терентьев брал горсть ромашек и добавлял в заварочный чайник. И вдруг я очень сильно захотел, чтобы у меня на кухне стояла такая же сахарница с сушёными ромашками. Чтобы зимой, в мороз, я пришёл домой, моя жена зачерпнула бы горсть ромашек из сахарницы и – вот он, душистый, тёплый чай. И занавески с такими же рюшечками и оборочками. Я даже представил себе, как чай будет пахнуть теплом после морозного воздуха.
   Терентьев перехватил мой взгляд и улыбнулся:
 - Хочешь, подарю?
   Я вынырнул из своих мыслей и недоумённо уставился на него.
 - Хочешь, подарю? – ещё раз спросил он.
   Мне стало неловко. Конечно, я хотел бы иметь такую сахарницу, но… Он встал, взял сахарницу и поискал что-то глазами. Потом взял газету, развернул её и перевернул над ней сахарницу. Из неё посыпался целый ворох ромашек. Я замер в восторге: ромашковое облако – какой романтический символ!
   Следом за этим облаком из сахарницы вдруг посыпался ещё какой-то мусор: целлофановый пакет из-под бумажных платков, пара фантиков, зубочистка.  Мне стало немного не по себе, а вернее даже, противно: под такой красотой – такой мусор.
   Терентьев деловито выбрал мусор, скомкал его в своём кулаке и выбросил в ведро. Затем взял газету и осторожно отнёс её вместе с ромашками в комнату. Наверно, потом найдёт для них другой резервуар.
   Я остался один на один с сахарницей. Она стояла пустая, какая-то покинутая, уже не нужная мне. Я поднял глаза на Егорову. Та, оказывается, всё это время не сводила с меня глаз. Она наверняка заметила, как переменился мой восторг на разочарование, но ничего не сказала. Лишь пожала плечами и стала смотреть на улицу.
   Терентьев вошёл в кухню, взял сахарницу, протёр её изнутри чистой тряпкой и всучил мне. Я, не зная, куда её девать, поставил сахарницу на стол.
 - Не забудь, - улыбнулся мне Терентьев.
   Я посмотрел на него. Он, казалось, был доволен, что хоть чем-то может быть мне полезным, что сегодняшний день он прожил не зря.
   Я постарался улыбнуться ему в ответ. Не знаю, насколько у меня это получилось.
   Егорова вдруг увидела за окном какого-то необыкновенно красивого голубя и стала призывать нас, чтобы мы немедленно посмотрели. Лично я никакого голубя не увидел. И вообще они все для меня на одно лицо или одну морду, или что там у них. Но я был благодарен Егоровой, которая смогла переключить внимание с моей персоны.
   Через полчаса мы шагали с ней по терентьевскому двору. Терентьев махал нам со своего балкона и кричал, чтобы мы не пропадали, если что обращались. Мы обещали, хотя в душе каждый из нас понимал, что мы вряд ли ещё раз встретимся специально.
   Нам с Егоровой оказалось идти в одну сторону. Я только сейчас вспомнил, что мы жили в соседних дворах. Интересно, никуда отсюда не уезжали, а друг с другом за все сорок лет даже не встретились. Мало того, я даже никогда и не был в её дворе. И только сейчас мне предстояло пройти через него, чтобы попасть к своему дому.
 - Яковлев, - нарушила она молчание, - а хочешь, я подарю тебе машину.
 - Чего? – я замер от неожиданности почти посреди лужи, через которую перепрыгивал.
 - Ну, понимаешь, у меня муж три года назад погиб, - она остановилась, глядя себе под ноги и неловко пиная остатки таявшего снега. – У меня прав нет, водить я не умею. В случае чего, у меня знакомый шофёр есть, подкинет. А машина стоит, ржавеет.
   Машина! Ничего себе! Я растерялся так, что сахарница, которую я всю дорогу прижимал к себе, чуть не выскользнула у меня из рук. Жена уже который год пилит, что нам надо купить машину. Но машина стоит денег, а они как-то никак не накапливаются: то одно, то другое. А здесь…
 - Задаром, что ли? – уточнил я на всякий случай.
 - Ну да, - кивнула головой Егорова. – Чего ей просто так у меня стоять?
 - Но, просто так… машина… - мне очень хотелось машину. Но я не мог поверить, что мне её отдадут просто так. Наверно, здесь что-то не то. Или она не на ходу, или взамен потребуется что-то.
 - Ладно, не просто так, - Егорова почувствовала мои сомнения и, как женщина деловая, решила, наконец, раскрыть свои карты. – Машина на ходу, но уход, как ты понимаешь, нужен любой вещи. Я не хочу, чтобы она испортилась потому, что ею никто не пользуется. Но я не знаю, насколько хороший хозяин ты. Может, ты просто разберёшь её на запчасти. Или не будешь за ней ухаживать.
 - Я… Я буду, я честно буду, - я уже мысленно видел себя в машине, рядом сидит жена, мы едем… на курорт, в Гагры, в Сочи, в Крым.
 - Давай сделаем так, - деловой тон Егоровой вернул меня из солнечного юга в нашу промозглую действительность. – У нас во дворе уже несколько лет стоит старый «Запорожец», никому не нужный. Сумеешь его довести до ума – я подарю тебе машину.
   Меня словно окатили холодным душем. Все мои мечты рухнули.
   Егорова скептически окинула меня взглядом и пошла дальше, будто и не было никакого разговора.
 - Слушай, а вот безо всего этого нельзя? Что за испытательный срок такой? – я поспешил за ней, понимая, что выгляжу, как собачонка, прыгая через лужи вслед за ней. – Ну, если не веришь, давай просто пока по доверенности оформим.
   Егорова остановилась и внимательно посмотрела мне в глаза.
 - Я не хочу экспериментировать на своей машине. Она для меня как член семьи. Я хочу отдать её в надёжные добрые руки. В хозяйские руки.
   Я посмотрел на свои руки, размышляя, достаточно ли они хозяйские. Нет, починить краны – смесители, вставить лампочки – розетки я ещё могу. А машину… Откуда я знаю, смогу ли? Но ведь, в конце концов, есть автосервис. Правда, это всё дорого. Да и если я жене скажу, что чиню какую-то машину с улицы, у которой и хозяина-то нет… Я неловко переложил из руки в руку уже мешавшую мне сахарницу.
   Егорова, также смотревшая на мои руки, чему-то усмехнулась и пошла дальше. Я засеменил за ней, боясь поскользнуться в лужах.
 - Вот она, - внезапно остановилась Егорова возле большого, уже начавшего таять, сугроба, внутри которого явно угадывался горбатый «Запорожец».
   Я посмотрел на свой «фронт работы»: колёса отсутствовали уже лет несколько – даже пеньки, которые поставили вместо них, уже прогнили (один из них будто нарочно оттаял, чтобы я посмотрел), про зеркала, дворники и прочие навесные составляющие и говорить не приходиться.
 - Да здесь легче выкинуть, чем сделать, - логично заметил я.
 - Ну, что ж, - пожала плечиком Егорова, - дело хозяйское. Спасибо, что проводил.
 - Слушай, а, может, я у тебя куплю, - предложил я уже в пустоту.
   Я понял, что все мои доводы ничего не дадут. Не будет поездок в Гагры, в Сочи, в Крым.
   От огорчения руки мои опустились, из них выскользнула сахарница. Её осколки стали последней каплей.
   Ну почему?! Почему у кого-то есть машина? У кого-то есть дочь-умница? У кого-то есть сахарница, полная ромашек, занавески с рюшками? А у меня???

   Всю ночь я проворочался с одного бока на другой. Так и не дождавшись сна, встал около четырёх и прошёл на кухню. Поставил чайник на огонь и осмотрелся. Обычная современная кухня: встроенная раковина, плита, стиральная машинка, по другой стороне – широкий холодильник и обеденный стол. На подоконнике – обычная кухонная утварь: хлебопечка, кофемашина, аэрогриль. Кажется, всё есть, но чего-то не хватает.
   Чайник вскипел, я налил в чашку кипяток, кинул заварной пакетик. И тут меня осенило: не хватает уюта! Да-да, того самого, который я всегда чувствовал дома, приходя со школы.  Но сейчас его почему-то не было.
   И в самом деле: почему тогда, когда холодильники были меньше, а готовить приходилось всё самим, без всяких удобных нынче готовых продуктов или тем более доставок, было комфортней. Не было колбасы, но в холодильнике всегда стоял суп. А когда я в последний раз его ел в своём «сейчас»? Я вспомнил: недели две назад. И то не дома – напарник принёс с собой на обед, угостил меня.
   Я оглядел компанию кухонных агрегатов на подоконнике. Кофемашина – пригождается раз в полгода (слишком долго потом разбирать, отмывать, легче и быстрее заварить растворимый), да и не большой я знаток этого напитка. Хлебопечка – куплена года два назад, но мы так и не разобрались, как она работает: всё времени нет. Аэрогриль – так, подогреть что-нибудь. И так почти вся утварь. А нужно ли нам всё это? Ну, конечно, - всплеснёт руками жена, если я её об этом спрошу, - у соседей же есть, значит, и нам пригодится!
   Я сидел за чашкой остывающего чая и думал.
 
   Всё лето я чинил ничейный «Запорожец». Сначала люди во дворе ко мне отнеслись настороженно. Затем по-одному стали подходить мужики: то попросить прикурить, то спросить, сколько время. Недели через две ко мне уже все привыкли и даже стали здороваться кивком головы. Наконец, я заслужил уважение и женщин. Однажды сам услышал, как одна из пожилых жительниц соседнего дома про меня сказала другой:
 - Вот мужик, возится со своей колымагой. Уж давно бы продал кому или на запчасти продал. Теперь таких-то уже не делают – раритет.
   В тот день, когда я это услышал, как будто крылья выросли у меня за спиной. Почему-то слово «раритет» я отнёс на свой счёт.  Впрочем, а почему бы и нет? Что я, не могу быть раритетом? Меня, к примеру, тоже на этом свете всего одна штука ходит. Я, между прочим, тоже много что могу.
   С Егоровой мы виделись за это время всего пару раз. Она выпархивала из подъезда, ныряла в поджидавшее её такси и исчезала до самого вечера. Когда она приезжала домой, я не замечал, возясь с машиной.

   И вот настал тот день. «Запорожец», подчиняясь ключу зажигания, тихонько фыркнул и задрожал, как застоявшийся конь. Я легко переключил сцепление и нажал на педаль газа, он чуть тронулся с места. Я опять переключил скорость на заднюю, машина, утробно урча, сдала назад.
   Из подъезда вдруг вышла Егорова и остановилась в дверях, наблюдая за моими манипуляциями. Я гордо сделал круг по двору и остановился возле неё:
 - Принимай работу, хозяйка.
 - Здорово! – она чуть не захлопала в ладоши. – Молодец!
   Я вышел из машины.
   Егорова обошла «Запорожец», критически осмотрела его и остановилась возле меня:
 - Я думаю, теперь тебе можно и настоящую машину доверить. Заслужил.
   Она прошла к ряду «ракушек», стоявших в углу двора, и открыла одну из них. Моим глазам предстал «Мерседес», почти новый, если не считать трёх лет простоя.
 - Его только тряпочкой протереть и заправить, - с какой-то грустью сказала Егорова.
   Я обошёл машину. Действительно, на первый взгляд он был в хорошем состоянии. Я открыл дверь и сел на водительское сидение. Оно мягко приняло меня в свои объятия. Руль так и просился в руки, педали плавно подчинялись моим ногам. Я с минуту сидел, представляя себя, едущем на такой машине в Сочи, Крым…
   Я вздохнул и вышел из машины. Я посмотрел в глаза Егоровой:
 - А что будет с «Запорожцем»? Он вообще чей?
 - Мой, - она пожала плечами, - от родителей достался. Всё рука не поднималась на запчасти разобрать. Я и подумала: не разберу, так подарю кому-нибудь. Вон Терентьев просил по деревням кататься.
   Я обернулся на «Запорожец». Он стоял, не такой крутой, как «Мерседес», ещё не покрашенный, какой-то покинутый, и ждал своей участи.
 - Знаешь что, - я решился, - отдай его мне. А Терентьев и «Мерседесом» обойдётся.