Ключи и... гл. 21. Неожиданное своеволие

Глава 21. Неожиданное своеволие
        — Доброго дня, тётушка, — сказал я, входя без приглашения в её покои. Здесь царила какая-то суета, сновали рабы и рабыни, переставляли что-то, передвигали и переносили, казалось, сама мебель, ковры и утварь пришла в движение. — Нельзя ли прекратить это? Хотя бы на время.
       Рабы замерли и, шурша, разбежались по углам.
       Тётушка Агнесса, одетая привычно в отливающее атласным блеском серое платье, расшитое серебром по вороту и удлиненным рукавам, с серебряными кисточками, отороченному серебристым мехом у шеи, по рукавам и плечам, расшитому сверкающими кристаллами, бриллиантами и серым жемчугом, в серебряном венце на светлых волосах, обернулась, качнув длинными каскадными серьгами, и посмотрела на меня, её холодные серые глаза даже улыбнулись.
        — Доброго, доброго… Без спроса входишь теперь? 
        — Я нынче хозяин Вернигора.
       Агнесса села в кресло, не обычное, как мне привычно было всю жизнь со стрельчатой спинкой, как трон, где бы ни сидела, всегда на троне, сейчас под ней было обыкновенное небольшое мягкое кресло, и всё равно казалось, она сидит на троне.
       На мои слова она лишь покачала головой, не соглашаясь и не споря.
        — Где мои внуки?
        — Живы и здоровы. Правнук на подходе, — сказал я.
        — Мальчик? — оживилась Агнесса.
        — Не знаю, я не разбираюсь, — я пожал плечами. Мне не было дела до того, кого носит Ли.
       Я тоже сел.
        — Нам подадут вина и угощений?
        — Прикажи, коли ты хозяин.
       Я щёлкнул пальцами, мои рабы, потому что своих у Агнессы за исключением Кики, теперь не было, очень быстро собрали на стол фруктов, выпечки, засахаренных орехов, принесли три кувшина вина, белого, розового и игристого в ведёрке со льдом.
        — Другое дело… — сказал я, поднимая бокал душистого белого вина, казалось, оно хранит аромат лета и тёплой земли. Интересно, когда миновало то лето…
        — Как вы устроились?
        — Дурно. Убить всех моих приближенных рабов это варварство, — сказала Агнесса.
       Я отпил вина, действительно, превосходное.
        — Послушайте, тётя, неужели вы думали, что я потерплю у себя во дворце целый взвод врагов? Это наивно, по меньшей мере. Достаточно, что я терплю вас.
        — Тогда хотя бы отправь Кики к Ли, девочка в положении, ей Кики нужнее.
        — Несомненно, это мы можем устроить, — сказал я, немного подумав.
        — А где моя сестра, твоя мать? Где Анна?
        — Они с моей женой и сыновьями пока не переехали в Вернигор, как только покои для них будут готовы, наша семья воссоединится.
        — Когда разделаешься с нами… — кивнула Агнесса. — Значит, я не смогу увидеть мою сестру. 
        — Увы, пока нет. Ещё будут пожелания, дорогая тётушка?
       Агнесса покачала головой.
        — Нет, для себя мне ничего более не надо, кроме того, что есть.
       Я кивнул, оставляя бокал.
        — Тогда у меня будут пожелания, дорогая тётя.
       Она посмотрела на меня с интересом.
        — Мне нужно, чтобы вы подписали отречение от престола Вернигора.
        — Зачем? Он всё равно твой. И корона на твоей голове.
        — Как и на вашей, — сказал я, кивая на её голову.
        Агнесса лишь поиграла бровями, легко улыбаясь. Конечно, я узурпатор, пока она не отреклась, и она это знает, по закону, пока она жива, или пока не отреклась от престола в мою пользу, отвергая права Всеслава, правительница она, а не я. И она отлично знает это, хотя меня и признал весь мир, формально я не имею прав, и при случае и желании это может быть мне предъявлено. Или моим наследникам.
      — Если вы этого не сделаете, тётя, мне придётся поступить так, как мне хотелось бы меньше всего, — я продолжал говорить, зная, что нас слышат рабы, теперь тайна мне не нужна, теперь она намного нужнее Агнессе. — Мне придётся казнить вас, как преступившую закон, за преступление, которое на Земле карают смертной казнью.
      Тут Агнесса нахмурилась, поднимая прозрачные глаза, они начали темнеть при взгляде на меня.
      — А Всеслава и Ли отдать на суд черни, поскольку они не имеют не только прав на Вернигор, но вообще на жизнь.
      — Что?! — вся поворачивать ко мне, беззвучно проговорила Агнесса.
      Я покивал.
      — Никитин всё рассказал. В обмен на жизни Ли и Всеслава. Согласитесь и вы в обмен на их жизни. Ну и на свою заодно.
      — Ты этого не сделаешь…
      Я поднялся.
      — Подумайте, тетя. Подумайте обо всём, чего вы не ожидали от меня. Я жду вашего решения, мне некуда спешить. Надеюсь, за это время Исландцы не убьют Всеслава.
       — Исландцы?! — ахнула Агнесса.
       Я кивнул, направляясь к двери. 
       — Да, я отдал им Всеслава с просьбой охранять его жизнь и здоровье. Но… они дикари, как известно, ставят эксперименты на людях, и я не уверен, что Генрих удержится, чтобы… Впрочем, не будем о грустном на ночь глядя. Подумайте, дорогая тётушка. Подумайте…
       С этими словами я вышел. Она может и не согласиться, без гарантий, а гарантий быть не может кроме моего слова, которому она вправе не верить. Но… время работает на меня.
       В коридоре меня нагнал стражник.
        — Всемилостивейший, тут какой-то… не знаю, кажется, он лекарь, просится наблюдать за госпожой Ли. Его прислал Никитин.
        Я нахмурился, если что-то угрожает опять её здоровью, это мне сейчас не нужно совсем, вот если в Исландии погибнет Всеслав, я смогу обвинить в его вероломном убийстве Исландцев и убрать их с доски окончательно,
        — Приведите его ко мне, я решу…
 
       …Я отлично выспался, как это ни странно, наверное, вчерашнее напряжение, холод сделали своё дело, да ещё слова Серафима, что можно спать, вот я и позволил себе. Открыв глаза, я повернул голову на звук клавиш, потому что лежал навзничь, надо же за всю ночь не проснулся ни разу.
        — Привет, спать ты здоров, уж час дня, — не поднимая головы, сказал Серафим, он убрал длинные волосы, завязав их под затылком, но у лица они выбились усталыми порядками. — Можешь сходить до ветру. Потом есть будем. Я воды согрел, горячего попьём, без чая, просто кипятка.
       Я поднялся, потягиваясь. После хорошего сна всё радовало и этот детский домик, и красивый осенний лес за окном, и тем более обещанный завтрак.
        — Ты чего такой? — спросил я мрачного Серафима.
       Он посмотрел на меня.
        — К клинике я подключиться не могу. Там, видимо, купол установлен, оно и правильно, Никитин не может позволить, чтобы за ним и его секретными лабораториями хоть как-то шпионили. Так что не достать нам Кулибина.
       Вот чёрт, это плохо, думал я, пока выбирался в лес по узкой лестнице, куртку не стал надевать, чтобы не застрять.  В лесу было очень холодно и сыро после тепла домика, но тихо, слышно далеко, как трещала какая-то птица вдалеке, даже как опадали последние листья с дубов. Я посмотрел вверх на ветви, на них висели тяжёлые капли, украшая как люстру подвески. Небо было серым, но спокойным без туч и их бегущих обрывков, каким-то гладким как рыбка у чайника. Как будто мы внутри какой-то большой ёмкости, прикрытые от ветра и даже уже от дождя. Надо же, я прежде никогда не замечал таких вещей. Кое-где трава, листва и ветви взялись инеем, так оседал туман.
      В это утро мы увидели Агапис, которая приходила зачем-то во дворец.
      — Как странно, смотри… — сказал Серафим, показывая мне её на экране. — Зачем она во дворце…
      Мы видели, как она вошла в кабинет господина Всеволода и как вышла оттуда, что было внутри мы видеть и слышать не могли. Когда она ушла, Серафим посмотрел на меня.
      — Вроде плачет? Или… мне кажется, плачет?
      Я кивнул.
      — Может что-то с Кулибиным… они ведь, кажется… ну как это назвать… поженились или вроде того.
     Серафим кивнул.
      — Это очень странно. Пройти просить за Кулибина? Агапис неглупая женщина, понимает, что о чём-то просить Всеволода ей не стоит. Даже показываться лишний раз на глаза не стоит. Она союзница Ли и Всеслава для него, случайность, что они оба оказались в клинике Никитина в день катастрофы и нашего побега.
      — Ну да… не просто странно…
      — А подозрительно, — сказал я то, что не договорил он.
      — Думаешь, предательство?
      — Не будем спешить с выводами, — сказал я, боясь обвинить Агапис, которой доверял безоговорочно после всего, что мы пережили вчетвером, убегая из её мира. И хотя то, что мы увидели, было, и правда, очень подозрительно и кроме как предательством ничем не объяснимо, я не хотел торопиться и обвинить Агапис в таком преступлении.
        — Ну и каков наш план? — спросил я, приступая к бутербродам, сегодня показавшимся ещё вкуснее, чем были вчера.
        — Ждём, пока Ли и Всеслав вернутся во дворец, увидим, где их разместят, и тогда проберёмся к ним, — сказал Серафим, с воодушевлением жуя ветчину с огурцом и салатом на ломте хлеба. — Я знаю все тайные ходы, Всеволод и Ли знают. В том, что Всеволод убрал всех старых рабов из дворца, заменил на новых тоже наш выигрыш, они в Вернигоре как слепые в мышеловке. И сам Всеволод не знает о тайных ходах, потому что он не был наследником, его не посвящали во многие тайны.
       — Ну вот поэтому он создал новую планету, свою, — сказал я.
       Я знал и участвовал в крошечной, миллионной толике того, что делал и о чём думал господин Всеволод в течение нескольких лет, в течение которых мне довелось ему служить, но это всегда были хитроумные замыслы и разведывательные операции. А сколько таких, как я работало на него. Сколько внутри сторон Света работало на него, порой даже не подозревая об этом. По крупице, по капле он создавал свой новый мир. И теперь воцарился в нём.
       Серафим посмотрел на меня, прищурив свои на удивление светлые совершенно прозрачные глаза.
        — Ты до сих пор восхищаешься им? — мне казалось, глаза его превратились в маленькие буравчики.
        — Ну… — я смутился.
       Да, я когда-то восхищался господином Всеволодом без всякой меры, после это ушло, но когда мир в какие-то несколько дней полностью изменился, превратившись в империю, принадлежащую единственному человеку, который много лет подводил к этому, используя слабые и сильные стороны других, я, что называется, замер, раскрыв рот. 
       — Одиниган, Всеволод — злодей. И ни его ум и хитроумие, ни проницательность, которые так восхищают тебя, не изменят этого. И я не о том, что он забрал власть у своей тётки, как говорится, власть не умеешь удержать, значит, и не достоин носить корону. А то, хотя бы, что он прикончил всех, кто не составил свою госпожу и приехал сюда с ней. Всех до одного, тупо прикончил и всё, мог отправить в дальний уголок планеты, подарить кому-то, нет, просто уничтожил, как сор из-под ковра вымели.
       Я вздохнул. Для господина Всеслава никогда не была ценная человеческая жизнь. Тем более жизнь рабов. На это Серафим демонстративно развел руками.
        — Бессмысленное злодейство можно оправдать хоть чем-то?
        — А осмысленное? — спросил я, вспоминая, что был некогда послан господином Всеволодом убить госпожу Ли и для того, чтобы навсегда ослабить конкурента, лишить воли и воли к жизни господина Всеслава. В этом был смысл, но оправдывает это само деяние?
        — А как ты сам думаешь? — спросил Серафим.
        — Я считаю, никакое злодейство не может быть оправдано. Но что я… я всего лишь ничтожный раб, я не решаю судеб земли…
        — Прекрати! Ты человек. И перед Создателем нет разницы раб ты или правитель. Злодейство это ворота в ад, через которые ты впускаешь Тьму в мир и в свою душу. Тьма никогда не войдёт сама, внутри человека Свет от рождения, потому что он создан по Образу и Подобию Его, и только сам человек может погасить его.
       Я допил свой уже остывший кипяток, размышляя над его словами.
       — А может человек вернуться к Свету? Осознать и…
       — Раскаяться? — Серафим подсказал правильное слово.
       — Да. И снова стать вместилищем Света? Или всё бесповоротно? Если ошибся, сошёл с пути, выбрал служить Тьме, но после осознал и… повернул обратно? Свет вернётся?
       Серафим задумался. Замолчал надолго, помрачнев. Потом сказал глухим каким-то осипшим голосом, и не глядя на меня:
       — Человек всё может. Через покаяние и тяжёлый духовный труд человек может всё. Может снова получить Благодать. Человек любимое создание Бога. Только человек.
       Тут я вообще ничего не понял, долго думал, благо, времени было только на то, чтобы думать, ничего другого тут в этом скворечнике посреди леса, который считался дворцовым парком, мне пока не оставалось, это Серафим занимался наблюдением и делал какие-то заметки, чертил схемы. Потом всё рвал и сжигал в металлической тарелочке. А я размышлял над его странными словами. Пока, наконец, не решился спросить.
        — Ты сказал, человек — любимое создание Божье. А есть ещё какие-то? Нелюбимые?
       Серафим удивлённо посмотрел на меня.
        — Ты что, весь день об этом думал? Мне казалось, ты вообще в Бога не веришь.
      Я пожал плечами.
      — С тех пор, как умерла моя мать, не верил. Потому что считал, что этого не могло бы случиться, если бы Бог существовал. И после со мной и окружающими происходили такие вещи, что я только убеждался в том, что Бога просто не может быть, если всё это происходит.
       — А теперь? — Серафим смотрел на меня, снова сверля своими стальными буравчиками.
       То, что я думал, было слишком… интимно, слишком глубоко спрятано, чтобы я так просто рассказал это. Но мы уже проникли в самые глубокие слои моей души, чтобы запираться.
       — После того, как… госпожа Ли освободила меня, меня, который был послан убить её, кто у неё на глазах убил приближенного раба и её жениха, а ведь я убил вас, не понимаю, почему вы не умерли… пожалуй, что да. Верю. Потому что она простила меня.
       — Прощение это… привилегия доступная немногим. Только самым светлым душам, — Серафим покачал головой. — Но ты сам ответил на свой вопрос, можно ли вернуть Свет в душу, объятую Тьмой. Потому что твоё неверие и было Тьмой.
      Размышляя над этими его словами, я провёл остаток дня и всю ночь, пока не спал. Проснувшись утром, я застал и Серафима спящим, но когда вернулся после утреннего туалета, умываться я ходил к ближайшему роднику, Серафим показал мне ещё накануне, вода ледяная, но зато освежала как ничто. Ну и прогулка туда и обратно тоже.
      Когда я вернулся, застал Серафима у входа.
      — Долго ходишь, я даже забеспокоился, — сказал он, потирая озябшие плечи, вышел он в футболке.
      — Думаешь, сбегу?
      — Куда тебе бежать. Если Всеволод перерезал невинных, то тебя-то есть за что прикончить.
        — Может быть, я двойной агент, — сказал я, как-то даже обидно стало, что он не воспринимает меня всерьёз.
      Серафим качнул головой.
        — Может. Всё может быть на этом свете… впрочем, как и на Том.
        — Если в ближайшие пару дней госпожа Ли и господин Всеслав не вернутся во дворец, нам придётся подумать о пропитании.
      Серафим отмахнулся.
        — Ерунда, пролезем ночью в кладовую, украдём какой-нибудь снеди.
        — Собаки же…
        — Придётся рискнуть, — пожал плечами Серафим и включил компьютер. И обрадованно сказал:— Не придётся. Вон они…
      На включенном для меня экране и я увидел коридор, по которому шли госпожа Ли и господин Всеволод, который вёл госпожу Ли за руку. Их провели к кабинету господина Всеволода, куда давеча по непонятным причинам приходила Агапис.
     Прошло мучительно много времени, когда рабы вошли внутрь, чтобы вывести Всеслава, он оттолкнул их за дверьми и пошёл сам.
       — Что там такое происходит?! — изумленно пробормотал Серафим.
      Выйдя во двор, господин Всеслав неожиданно упал. К нему поспешили…
       — Чёрт! Чёрт подери… его увозят! — Серафим подскочил и заходил по небольшому домику, мне казалось, он его сейчас расшатает и свалит вниз. Он кусал губы, кусал пальцы, не переставая бегать и не отрывая глаз от экрана. К кабинету господина Всеволода чуть ли не опрометью прибежал Атли, крепкий раб вынес госпожу Ли и в сопровождении Атли они направились к покоям госпожи Ли, я отлично выучил за эти дни наблюдений все помещения дворца.
      Серафим сел, вцепившись в свои волосы. Он то чертыхался, то молчал, то снова ходил туда-сюда по комнате… Госпожа Ли в своих покоях лежала, молча и безучастно, не отдавая приказов. Господин Всеволод направился к своей тёте. И этот разговор мы с Серафимом подслушали, потому что в покоях госпожи Агнессы камеры были. И если у меня глаза полезли на лоб от услышанного, Серафим нисколько не выглядел удивлённым.
        — Ты что… знал об их происхождении? — не выдержал я.
     Серафим поднял на меня глаза:
        — Знал. Какая разница, как они появились на свет, важно, кто они. И кто они мне.
      Но у меня голова готова была взорваться.
        — Я выйду на воздух, — сказал я.
       Серафим поднялся и дал мне флягу:
        — Воды принеси, — мрачно проговорил он.
       Когда я возвратился, настроение внутри совершенно изменилось, Серафим встретил меня с улыбкой.
        — Ты не поверишь! Чёрт подери, Одиниган, ты не поверишь, что произошло! А ну, смотри! — он вывел изображение внутренностей на голографический экран.
       Поняв, что я не вижу, что его так радует, ткнул пальцем в левый от себя угол, и я увидел Кулибина, выходящего из какого-то помещения, в котором наблюдения установлено не было.
        — Это кабинет Всеволода. Сейчас посмотрим, куда Кулибин направится. Если его не отсылают, то дадут койку в людской, в цоколе, там камер больше всего.
       Кулибина не отослали. И мы видели, как его привели в обширное помещение в цокольном этаже дворца, где располагались жилые комнаты прислуги, в другой стороне прачечная, кухня и кладовая, и ниже погреба. За многократные посещения Вернигора я хорошо изучил его. Мне приходилось ночевать в разных местах, и в людской, и при покоях господина Всеволода. А по его поручениям бывать всюду, так что дворец я знал почти как свои карманы.
        — Это хорошо, что мы его видим, но как мы свяжемся с ним?
        — Пойдём во дворец. Точнее, я пойду, а ты будешь следить и направлять меня, чтобы я не попался стражникам. У меня наушник, у тебя рация. Мы неплохо подготовились благодаря полярникам, арсенал у них, однако, кто бы мог подумать. И для Кулибина возьму. Заодно узнаем, зачем к Всеволоду приходила Агапис, уж он-то не может не знать…

      …Мне принесли не только воды, мне принесли настоящий обед, большущий сочный стейк, печёных овощей, зелени, ломоть хлеба и кувшин вина. Я всё это быстро съел, вина выпил немного, я не переносил его хорошо, а быть пьяным… ну, может, выпью позднее. Кроме еды мне принесли тёплую одежду, сняли цепи и обработали и перевязали раны. И вот это было ещё страннее. Когда меня, очевидно, намеревались уморить, я понимал логику происходящего, теперь нет. Или решили уморить медленно? Поддерживать силы, чтобы… Ну я слышал об их опытах над людьми, мне что, готовили то же, поэтому я должен быть здоров? Но почему-то мне показалось это далёким от истины.
       Самое удивительное, что я не ошибся, той же ночью, а я не спал, стараясь заставить себя не думать о Ли, потому что едва сон подкрадывался ко мне из тёмных углов, я видел Ли, кричащую мне, чтобы я убирался, вздрагивал и сонный морок исчезал, прячась в углы темницы как крыса. Интересно, крысы-то тут есть? Думал я, с колотящимся сердцем. И вот в одно из этих моих тревожных пробуждений заскрипела тяжёлая ржавая дверь, отворилась, и вошёл Генрих.
        — Придушить во сне пришёл? — спросил я, садясь. В самом деле, что ему надо среди ночи, решил пытать меня своим обществом?
        — Обязательно, — сказал Генрих невозмутимо. — Но позже. Одевайся.
        Он бросил мне толстую куртку, шапку, шарф.
        — Зачем? Прогуляемся? Так чего же ночью? Тут такие красоты у вас… — я поднялся, оделся. Пусть и ночью, но всё лучше, чем темница.
        Мы вышли в коридор, он оказался очень длинный, со стражниками через каждые пять шагов, с дверьми на две стороны, подобными той, из которой вышел я, такой же сырой и затхлый. Мы пошли в дальний конец, очевидно, к выходу. Идти мне было немного тяжело первые шаги, если бы не покормили, думаю, я был бы слабее, любопытно, сколько времени я провёл в своём забытьи, что так ослаб, утренняя драка ещё добавила болезненных ощущений во все мои члены. Ну почти во все.
        — Не кряхти, у меня тоже всё болит, — сказал Генрих.
        — А я кряхтел? — удивился я, неужели и вправду кряхтел?
        — Ещё как. Как дурацкий старпёр, — ответил Генрих, не оборачиваясь.
       Мы дошли до конца коридора, тут налево были ступеньки наверх, целых семь, довольно глубоко врыта эта тюрьма. Стражник открыл нам, и мы вышли на волю. Здесь была ночь и метель, надо же, внутри даже завывания ветра не слышно. Мы двинулись по тропинке навстречу ветру, на которой виднелась только одна встречная цепочка следов, наверное, Генриха.
        — У нас не одна такая, — сказал Генрих, когда заметил, что я обернулся на низкий длинный барак, был там и второй этаж, наверное, помещения для стражи. — Всего тринадцать. В двух проводят опыты на рабах.
        — Я слышал, — поморщился я.
        — Слышать мало. Посмотреть хочешь?
        — А я должен хотеть? — спросил я, надвигая шапку ниже на лоб, не могла погода быть человеческой, а не этот буран, чтобы перед смертью спокойно воздухом подышать, так нет, должен идти, почти ничего не видя. — Если ты туда меня ведёшь, хотя бы не изгаляйся и молчи. Мог бы и страже приказать, нет, решил не лишать себя удовольствия.
       Генрих посмотрел на меня, останавливаясь.
        — Нет, ты не должен хотеть. Нормальный человек этого хотеть не может, — сказал он, поднимая воротник своей шубы. — Идём, тут недалеко.
        Мы двинулись снова по твёрдой тропинке, снег ещё негусто лежал на траве и на дорожке тоже,  но уже скользил.
        — Куда идём-то?
        — Ты умеешь управлять дроном? — вдруг спросил Генрих.
        Я пожал плечами, что им управлять, задал программу и…
        — Нет, изнутри.
        Я посмотрел на него.
        — Как изнутри? На то он и дрон, что внутри нет пилота.
       Генрих усмехнулся.
        — И я не знаю как, но Ли с двумя рабами как-то улетела отсюда на дроне.  До сих пор это загадка для всех. Когда убежала во второй раз.
        — А в первый?
        — А в первый по-простому, на лодке. Золотом заплатили и уплыли… — Генрих посмотрел на меня. — А самолетом можешь управлять? Я вот поленился учиться.
        — Могу, — не переставая не понимать, сказал я, ясно, что всех аристократов, тем более правителей учат этому. Меня ещё и в Оссенхоффе этими налётами и тренажёрами доводили до белого каления, потому что я приехал туда уже знакомый с этой техникой. — И самолетом, и мобилем и любой военной техникой. Но зачем тебе?
       Генрих остановился и повернулся ко мне.
       — Хочу сбежать.
       — Что?! — ветер бросил мне охапку снега за шиворот, я поднял воротник до бровей, пытаясь всё же смотреть на Генриха, которому снег уже набился в брови и в его бородку с усами и таял там, он так же щурился, как и я, но смотрел твёрдо. — Куда бежать? Это же твой остров. Твоя земля, ты…
        — Нет, — качнул головой Генрих. — Не моя. Не моя уже земля. И остров уже не мой. Он его. Всеволода. И меня он почти прибрал. Отдал тебя мне, чтобы я тебя убил. Знал, что я ненавижу тебя и хочу убить больше, чем хочу жить, и отдал, сделал меня даже не рабом своим, это бы полбеды, но сраной марионеткой, тряпичной куклой без души и без мозгов. И без воли.
       — Так ты взбунтовался? — усмехнулся я. — Думаешь на мне, на моей воле перестать быть марионеткой?
      Генрих пожал плечами.
       — Ты жить хочешь? И Всеволода свалить, вернуть свой Север? Чего выделываешь тогда?
       Я рассмеялся:
       — Характер такой.
       — Говно — характер, — обнажил зубы и Генрих.
       — Какой даден… — сказал я. — Ладно, веди к самолётам, полетим. Только куда?
        — А на Запад, на побережье.
        — Выследят нас мгновенно.
        — Ну и что? Нас не собьют, решат, что я заложник у тебя.
        — А дальше? Отследят по датчикам.
        — У тебя датчиков нет, почему? Я знаю, что у Вернигоров обычных и не было, но у тебя и ваших, особенных, золотых нет.
       Я пожал плечами:
        — Этого я пока сам не понял, но что-то с моей кровью, похоже, случилось в Антарктиде