Мальчик, который придумал вселенную

Мальчик знал: мама ни за что не купила бы такую дорогую игрушку. Дикие тысячи за плюшевого зверя, пусть даже супербезопасного и разрешённого для младенцев — как сказала продавщица. Но мальчик не был младенцем. И этот дурацкий космонавт был ему не нужен.

Просто отец, который только вернулся из длинной командировки, и на которого мальчик так рассчитывал: зима, катки, коньки, лыжи, долгие прогулки по вечерам, после которых мама всегда ругалась, что ноги мокрые и нос заледенел, — «Паша, ну ты взрослый, куда ты смотрел!» — отца снова вызвали на объект.

Чемодан снова стоял собранный. Мать прятала от мальчика заплаканное лицо — у неё тоже были свои планы на эти праздники. Она надеялась, что хотя бы этот Новый год они встретят вместе. Втроём. Как нормальная семья.

Они поехали в аэропорт провожать. Утром родители поссорились.Слова были злые, колючие, они врезались в память осколками: «вечно тебя нет», «ты вообще помнишь, что у тебя сын растёт?», «я не виноват, что так работа складывается». Потом хлопнула дверь ванной, мама вышла с красными глазами и делала вид, что просто умывалась.

В машине все молчали.

В аэропорту было хуже. Рейс задерживали — уже дважды переносили. Мама напряжённо и зло изучала телефон, делая вид, что её совершенно не обижает то, что муж и отец снова улетает. Что его не будет на Новый год. Не будет тридцатого, тридцать первого, первого. Не будет вообще.

На душе скребли кошки.

Как назло, напротив расположилось семейство, которое летело отдыхать всей семьёй. Три счастливых девчонки визжали и висели на своём отце. Он кружил их, подкидывал, ловил, они хохотали так, что оборачивались люди. А мама их смотрела на это визжащее недоразумение... и улыбалась. Не раздражённо, не снисходительно — а так, будто это самое прекрасное, что можно увидеть в зале ожидания.

Мальчик смотрел на них, потом на свою маму.

Она не улыбалась так никогда.

И он точно знал: вздумай он так висеть и так визжать в свои почти десять, мама бы ему уже сделала сто замечаний. «Ты уже взрослый. Не позорь нас. Веди себя прилично. Люди смотрят».

А теперь он сидел, хмуро крутил в руках дурацкого космонавта, которого всучил ему отец перед выходом из дома («Это тебе, сын, я там... ну, чтобы ты не скучал»), и ждал, когда наконец прилетит самолёт, чтобы увезти его отца.

Самолёт всё не прилетал. Объявили третью задержку.

Отец нервно ходил вдоль стоек регистрации. Мама перестала делать вид, что читает, и просто сидела, глядя в одну точку.

А мальчик смотрел на космонавта.

У него были смешные круглые глаза и нашивка на груди с флагом, которого не существовало. И вдруг мальчик подумал: а вдруг это не просто игрушка? Вдруг это знак?

Когда объявили посадку, отец подошёл, присел на корточки, заглянул в глаза:

— Я скоро вернусь, сын. Обещаю. Ты держись тут. Помогай маме.

Мальчик кивнул. И ничего не сказал про космонавта.

Дома мама по-прежнему злилась. Или не злилась, а просто не могла остановиться — будто внутри неё завелась какая-то злая сила, которая требовала выхода. Она гремела посудой, хлопала дверцами шкафов, делала замечания по любому поводу.

Пришли подруги. Мальчик слышал, как мама жалуется на папу. Голос у неё был усталый и обиженный.

— Вечно я одна. Вечно я с этим ребёнком. А ему хоть бы что, улетел и улетел. У них там работа, понимаешь, важнее...

Подруги пили вино, курили на кухне, кивали, поддакивали, говорили какие-то утешительные слова. А мальчик сидел в своей комнате и чувствовал себя чужим. Лишним. Осколком, который остался после того, как разбилась какая-то важная ваза.

Одним во всей вселенной.

И тут взгляд упал на дурацкого космонавта.

Он сидел на подушке и смотрел своими круглыми глазами прямо на мальчика. И вдруг мальчик понял.

Космонавт — это не просто игрушка. Это послание.

Он тут же достал бумагу и фломастеры. И начал рисовать.

Отец не улетел на свой дурацкий объект. Отец полетел в космос. Спасать мир от инопланетян, похожих на кабачки. Они хотели захватить Землю, но отец вовремя узнал об этом и теперь на перехвате. А космонавт — это его связной. Оставленный здесь, чтобы мальчик знал: папа рядом. Папа всегда рядом, просто его не видно за облаками.

Он рисовал до вечера. Потом до ночи. Мама заглядывала, вздыхала, но ничего не говорила — наверное, решила, что хоть так ребёнок отвлекается.

К утру у мальчика была целая история. С картинками. С диалогами в пузырях. С победой, конечно, потому что папа не мог проиграть.

Потом был ещё один вечер. И ещё одна история.

К тому времени, когда папа вернулся (только к двадцать третьему февраля, привёз огромную коробку «Лего» и виновато улыбался), у мальчика было уже три альбома.

Он показал их отцу в первый же вечер.

— Это ты, — сказал мальчик, тыча пальцем в нарисованного космонавта с нашивкой. — Ты в космосе. Спасал всех.

Отец долго смотрел. Листал страницы. Останавливался на картинках, где космический корабль уворачивался от астероидов, где инопланетяне-кабачки сдавались в плен, где Земля сияла голубым.

— Сын... — сказал он наконец. Голос у него сел. — Сын, это гениально.

Он обнял мальчика так крепко, что у того хрустнули косточки.

— Ты это... ты продолжай, ладно? Рисуй дальше. Это важно.

Мальчик кивнул. Ему было тепло и спокойно впервые за два месяца.

Маме он альбомы не показывал. Она бы не поняла. Сказала бы что-нибудь про то, что лучше бы уроки делал, а не ерундой страдал. А отцу можно. Отец — свой. Отец — космонавт.


А потом мальчик вырос и стал писателем.

Потому что он умел создавать вселенные. И знал в этом толк.

Он писал книги, в которых не было одиноких мальчиков в залах ожидания. Где семьи были настоящими. Где женятся по любви — которая бывает только раз в жизни и обязательно взаимной. Где живут друг с другом долго и счастливо, пьют по вечерам чай с клубничным вареньем и играют в карты, пока за окном метель. Где рожают детей и обожают их просто за то, что они есть. Просто за то, что дышат. Просто за то, что приходят с рисунками и говорят: «Смотри, это ты в космосе».

В его книгах никто никого не позорил. Ни за кого не бывало стыдно. Не ругали за двойки и разбитые чашки. Не прятали заплаканные лица. Не говорили за спиной обидные слова.

Там просто жили. Радуясь.

Это были хорошие книги. Их покупали. Их читали. Иногда плакали, но светлыми слезами.

А ещё он каждый год, тридцатого декабря, звонил своему отцу.

— Пап, ты где? — спрашивал он.

— Дома, сын, — отвечал отец. — Куда ж мне теперь. На пенсии, сам знаешь. Внуков жду в гости.

— А помнишь, я в детстве думал, что ты в космос улетаешь? — улыбался писатель. — Спасать мир от кабачков-инопланетян?

Отец смеялся в трубку. Смеялся так, как в тот вечер, когда впервые увидел альбомы с рисунками.

— Помню, сын. Хорошее было время.

— Лучшее, — соглашался писатель. — Приезжайте с мамой. Дети спрашивают, когда дедушка с бабушкой приедут ёлку наряжать.

— Завтра и приедем, — говорил отец. И голос у него становился тёплым, чуть хриплым от возраста, но всё таким же родным.

Писатель клал трубку и смотрел наверх.

На самой верхней полке книжного шкафа, куда не дотянуться детям и куда редко добирается уборка, сидел плюшевый космонавт. За двадцать с лишним лет он никуда не делся — переезжал вместе с хозяином из квартиры в квартиру, кочевал с полки на полку, но неизменно занимал самое почётное место. Мать когда-то хотела выбросить — «сколько можно хранить этот хлам, ты уже взрослый», — но отец сказал: «Оставь. Это ж не просто игрушка». И она осталась.

Жена сначала посмеивалась: «Ты с игрушками до сих пор?» А потом привыкла. А когда родились дети, писатель просто переставил космонавта повыше — чтобы маленькие руки не добрались, но чтобы самому видеть каждый день.

Круглые глаза смотрели на него с полки. И каждый раз, когда взгляд падал на космонавта, писатель вспоминал тот вечер в аэропорту. И задержку рейса. И трёх визжащих девчонок. И маму, которая улыбалась чужим детям. И себя — одинокого, со всей вселенной внутри.

А потом — как он достал бумагу и фломастеры. И придумал историю.

Из той истории выросли все остальные.

Иногда ему казалось, что космонавт чуть-чуть улыбается в ответ.

Потому что он вообще умел замечать хорошее.

Этому его научил плюшевый космонавт.


Послесловие

Мальчик, к слову, начал с себя.

Он женился на своей большой любви. И никогда, никогда об этой любви не забывал.

Каждое утро он целовал её в макушку, пока она ещё спала. Каждый вечер читал детям сказки — про космонавтов и инопланетян, похожих на кабачки. Каждую зиму водил их на каток, и когда у них мёрзли носы и промокали ноги, он только смеялся и говорил: «Ничего, это же счастье — мокрые ноги и замёрзший нос. Это значит, мы гуляли».